Советская литература богата забытыми авторами, книгами, целыми жанрами. Один из них — документальная проза о работе советской милиции, прокуратуры, суда, о раскрытии и профилактике преступлений. Сегодня книги такого рода называют трукраймом (калька с англ. true crime — действительное, настоящее преступление), пишутся они с повышенным вниманием к серийным убийцам, со смакованием жестокости и с критическим отношением к работе правоохранительных органов в придачу. Советский трукрайм не таков, он принципиально оптимистичен и педагогичен: рассматривает преступление как системную недоработку общества, а не дело рук отщепенцев, и напоминает самим читателям о чуткости к близким и бдительности к незнакомцам.
Наглядный пример такого рода литературы — серия брошюр «Из зала суда». Она печаталась в период с 1958 по 1962 год в Госюриздате, авторы 22 вышедших книг — работники милиции, судьи, адвокаты, народные заседатели и журналисты. Время для выпуска было самым подходящим: недавние сталинские репрессии сильно подпортили реноме сотрудников МВД, государству было необходимо повернуть правоохранителей лицом к обществу, призвать граждан к сотрудничеству с ними, снизить напряжённость.
Открывает серию повесть «Началось с проступка…» юриста Якова Киселёва, а саму повесть предваряет издательское предуведомление: в этой и последующей книгах
«будет освещаться воспитательная роль советского суда. <…> Одной из задач этой серии является вовлечение советской общественности в большую работу по предупреждению преступлений».
Получается, советский трукрайм был практико-ориентированной литературой, почти самоучителем: читателям давали примеры и антипримеры поведения в обществе в детективной обёртке, но на основе реальных дел. (Разумеется, установить их стопроцентную достоверность невозможно.)
О чём рассказывает дебютная книжка серии? О подростках, которых на преступный путь толкнуло «письмо счастья», вернее, его неправильная интерпретация. Главарь, шестнадцатилетний Витёк Князёв, получает анонимку:
«Не размыкайте святой цепи, не гасите света, воссиявшего в ночи, не преграждайте пути потоку благочестия, перепишите десять раз записку и, осенив себя крестом, передайте дальше…»
Мальчик думает, что это — шифр о спрятанном кладе, и лезет с друзьями не абы куда, а в подземелье Казанского собора. Там он ничего не находит, зато ворует шпагу у близстоящей скульптуры Суворова. От мелкого хулиганства протягивается цепочка ко вскрытому гаражу, магазину — и до уличной стрельбы в милиционера включительно. Подростков Киселёв описывает скрупулёзно, на фоне семьи и в связи с ошибками воспитания.
Ещё одна «молодёжная» история — «Я не вор» Виктора Гераскина. Собственно преступлению (мелкому воровству и угону машины) автор отводит от силы треть книги, а остальной текст посвящает истории перевоспитания.
За душу мальчика-мажора, который попал в колонию, борются, с одной стороны, матёрый уголовник, а с другой — дирекция колонии, сознательные зеки и друг по переписке, бывший вор. Перевоспитание удаётся настолько успешно, что вчерашний прожигатель жизни, освободившись по УДО, первым поездом едет работать в казахстанский совхоз.
В этом смысле самая, пожалуй, воодушевляющая книга в серии — «Повесть о спасённой судьбе» Игоря Голосовского. Положительная сила «Повести» — дух завода, воплощённый в комсорге Андрее Беляеве. 
После встречи с ним буфетчица-растратчица и молодые спекулянты преображаются на глазах и, не снимая парадно-выходной одежды, бегут работать в цеха. Опасный рецидивист Руслан пытается убить пламенного комсорга, но только ранит его, а сам претерпевает экзистенциальный крах:
«Он шёл по просыпающемуся городу, как слепой, натыкаясь на прохожих. Его цинизм, равнодушие, жестокость, наигранный “шик”, с помощью которых он умел произвести впечатление на неопытных юнцов, — всё это исчезло куда-то.
По городу брёл до предела уставший человек».
Даже заслуженного возмездия Руслан в книге не дожидается — он просто прекращает быть, растворяется в пространстве:
«— Просто устал… Билет в кармане, а куда еду, не знаю…»
Оно и понятно: в мире, где есть настолько всепоглощающе положительные персонажи, бандитам делать нечего.
Если книгу Голосовского можно назвать примером идеального соцреалистического текста в духе «пролетариат начинает и выигрывает», то «Оплачено совестью» Ильи Щедрова — скорее антипроизводственный роман.
Всё в нём шиворот-навыворот: заводской бригадир собирает коллектив из людей с червоточинками (стяжателей, недавних сидельцев, алкоголиков), поощряет пьянство, в том числе прямо за станками, гонит халтуру, в коллективе процветает индивидуализм и недоверие, положительных персонажей здесь по сути и нет. В конце начальника-бракодела ждёт заслуженная кара, но основное впечатление от текста всё же гнетущее.
Мрака при описании бандитского быта поддают Рябов и Ходанов в «Конце “голубых моторов”», остросюжетной книге об автоугонщиках. 
Танцы под «рокк» (так в книге) в ней описываются как ведьминский шабаш:
«Магнитофон угрожающе загудел и внезапно выстрелил из динамика потоком медных звуков. Однообразные, они чередовались с упрямой настойчивостью, то замирая, то вспыхивая. Вот звуки сошли на нет, и секунду магнитофон удивленно молчал. Потом, словно опомнившись, резко взвизгнул и начал имитировать какую-то очень разболтанную машину.
Все стали деловито похлопывать ладонями в такт музыке. На середину комнаты вразвалку вышел Лёвка. Его длинные ноги в узких брюках, закончив неуверенные блуждания, вдруг затряслись мелкой дрожью. Высунув язык и откинув голову, Лёвка знаками подзывал Майку. <…> Лёвка неистовствовал. Кидался из угла в угол, беспорядочно размахивал руками, поводил плечами, подпрыгивал на одном месте».
А вот парнишка из той же шайки хвастается ворованными столовыми приборами:
«…Рикс, самодовольный юнец с галстуком-бабочкой, предложил осмотреть свою коллекцию.
Коллекция оказалась уникальной. Вдоль стены комнаты тянулись самодельные стенды. Под стеклом лежали тарелки, салфетки, ножи, бокалы, ложки всех размеров и даже поднос. У каждого предмета была маленькая этикетка. Наклонившись к большому гранёному бокалу, Игорь прочел: “Арагви. Ночь на 21 мая 1958 г. Столик у входа. Официантка Марго. Присутствовали: я, Флор, Жу-Жу и Багира”.
— Не так-то просто было спереть этот бокал! — захлебываясь, объяснял Рикс. — Сначала Жу-Жу сунул его за пазуху, потом переложил в карман брюк. Передал Багире, та спрятала его в сумку. С подносом было ещё трудней!..
“Экспонатов” оказалось около пятидесяти».
В изображении советских писателей преступники оказываются обитателями какого-то перевёрнутого, нечеловеческого мира. Один из ярчайших представителей этого страшного зазеркалья — стиляга. Супруги Лавровы, будущие сценаристы хитовых «ЗнаТоКов», приводят в книге «Слушается дело…»
«образчики высказываний, которые то и дело попадаются в их (стиляжьих — прим. авт.) письмах и дневниках. Желания: “Как можно больше денег, как можно меньше работы”, “полжизни за рубашку с пейзажами!”. Размышления: “Меняя девиц, разнообразишь свое существование”, “родители — чистые туземцы: вчера мать увидела, как мы с Элкой танцевали рок, ушла на кухню и заплакала”. Новости: “Боб отколол хохму — выменял сестрины туфли на “Кармен-буги””, “Марго научилась курить”. Гордость: “За три дня я пропил пять бумаг!”, “на мне русской ниточки нет!”»
До фантастических пределов описание быта советских модников доходит в повести «Человек споткнулся» Генриха Рубежова. 
На попойке один стиляга читает проповедь о фиолетовом свете, а другие смеются загодя пронумерованными смехами:
«— Фиолетовый свет! Что может сравниться с ним! В нём вся радость жизни, источник вдохновения и душевного равновесия. Мы живем в фиолетовом мраке. Да здравствует фиолетовое настоящее и фиолетовое будущее! — Ромка икнул и опустился на стул. Его поднятая рука с рюмкой дрожала, и водка проливалась на скатерть.
<…>
— Выдать туш. Хохот номер три! — воскликнул Мишо и на фоне приглушённого “хи-хи-хи” продолжал: — Это подлинное искусство, оно отвечает требованиям века. Абстракция — вот моя духовная сущность. Она светоч во мгле. Выпьем за абстракцию, которая является нашим электричеством и освещает нам будущее!»
Вслед за мелким бесом-стилягой в советский трукрайм проникают и другие фольклорные фигуры — например, ведьма из «На чёрной тропе» Тамары Третьяковой.
Писательница прослеживает судьбу Марии Вороновой, которая в войну становится любовницей немецкого офицера, после воровкой, гадалкой и, наконец, знахаркой-отравительницей. Другой монстр-злодей, оборотень, вползает в повесть «Дружина обходит участок» Романа Александрова:
«…Пётр [Звонцов] увидел, что в руке [Володьки] Раздолина был нож. Володька стоял к нему спиной, и Пётр видел его крепкую, идущую прямо от затылка шею, медленно уходившую в приподнятые перед броском плечи. “Волк…” — успел подумать Звонцов и, прежде чем сообразил, что делает, ударил Володьку в висок, собрав в этот удар всю тяжесть своего крепко сбитого тела».
«Из зала суда» и советский трукрайм в целом — малоисследованный пласт литературы, в котором можно найти ответы не только на узкоспециальные правовые вопросы, но и получше узнать с его помощью, как смыкалась документальность с беллетристикой, по каким законам работала массовая литература прошлого века, как формулировались стереотипы поведения советских граждан. Самостоятельно изучить описанную серию книг можно по ссылке.
Читайте далее:
— Проклятье конторщицы: пять образчиков советской хоррор-литературы;
— Что читать народу: классика глазами учеников народных школ.
