В то время как в Петрограде Зимний дворец пал почти бескровно, Москва погрузилась в неделю ожесточённых уличных боев. О том, как это было, и почему слово «победа» для участников тех событий звучало совсем не так, как для потомков, мы поговорили с Никитой Аросьевым — правнуком Александра Аросьева, большевика, члена Московского ВРК, прошедшего две революции и бывшего в самой гуще событий Московского восстания в 1917 году.
— Никита, расскажи, пожалуйста, немного о себе, и о том, что значит для тебя подвиг твоего прадеда?
— Мне присуще сильное чувство справедливости, стремление разобраться в причинах общественного неравенства и желание видеть общество, основанное на иных принципах — отличных от нынешних. Как и мой прадед, я коммунист, состою в Революционной Рабочей партии. Коммунистическими идеями я увлёкся ещё в пятнадцать лет. Примерно с тех самых пор я занимаюсь изучением своей родословной, где особое место занимают революционные подвиги моего прадедушки. Причём, понимаете, для меня это не просто интерес к семейной истории. Это возможность лучше понять опыт поколения, которое боролось за переустройство общества, и обратиться к тем идеям, которым оно посвятило свою жизнь. Я убеждён, что память о революционерах прошлого должна жить не только в книгах и архивных документах, но и в деятельности новых поколений. К слову, это в том числе одна из основных причин, почему сейчас я состою в РРП.
— Насколько мне известно, основную массу членов РРП составляют троцкисты, сама организация в целом себя позиционирует как троцкистская. Можно ли назвать твое членство в ней как ответ сталинским репрессиям, коснувшихся в том числе твоего прадеда?
— Тема репрессий, однозначно, потребует отдельного разговора, так как обширна до невозможности. Одно я знаю точно: моя фамилия «Арос(ь)ев» в тот период претерпела метаморфозу. Когда прадед возвращал себе отцовскую фамилию, он стал Аросьев. Существует версия, согласно которой добавление мягкого знака в неё было обусловлено опасностью для него быть репрессированным из-за статуса сына врага народа. А одна из версий причины для репрессии самого прадеда и его жены это троцкистские взгляды брата жены. Это тем более «ироничное» совпадение, учитывая мое членство в РРП.
— Коммунистов не редко упрекают в двуличии — мол, вы выделяете плюсы советского строя, но при том либо совершенно забываете о репрессиях, либо спокойно к ним относитесь. Как и к тому и к другому относишься ты?
— К СССР в целом, как и к любому рабочему государству — с критической поддержкой. А конкретно к репрессиям — сугубо негативно.
— До революции твой прадед, Александр Аросьев, был выходцем с низов, или уже состоявшимся деятелем?
Жил и работал в Марьиной Роще. Скромный быт, острая нехватка денег и продуктов. Несмотря на всё это партийная работа, вместе с товарищем Виктором Александровичем Тихомирновым, велась весьма активно: обсуждались политические вопросы, шли споры, выполнялись организационные поручения. Александр Яковлевич в своих воспоминаниях упоминает и работу в типографии газеты «Деревенская Правда». Революционеры того времени не были отвлечёнными историческими фигурами, а людьми, чья политическая деятельность складывалась из повседневного труда, общения и личных лишений.
— А накануне?
В 1917 году Александр Яковлевич был включён в работу большевистской организации Москвы. После Февральской революции он состоял в Военном бюро при Московском комитете РСДРП(б), с мая входил в Тверской районный комитет партии, а в июне был избран во Всероссийское бюро военных организаций РСДРП(б).
Осенью того же года политический кризис в стране, как нам известно, достиг своего предела. В Петрограде произошло вооружённое восстание, власть перешла к Советам. В Москве события развивались в своей собственной обстановке: здесь также предстояло решить вопрос о власти, но противостояние быстро приобрело вооружённый характер.
— Как Александр Яковлевич встретил октябрь 1917-ого?
— В Москве, на баррикадах. Для моего прадеда Октябрьская победа была событием, в котором соединились политические убеждения, коллективное действие и личный опыт. Московское восстание, в котором он принял участие, было не менее, если не сказать, куда более сложным и тяжёлым чем случившееся в Петрограде. За общей формулой о победе советской власти скрывались дни вооружённой борьбы, решения в условиях неопределённости и гибель людей. Именно поэтому спустя годы он возвращался к пережитому и пытался найти слова, способные передать его значение.
25 октября 1917 года по старому стилю мой прадед был избран кандидатом в члены Московского военно-революционного комитета. Это означало непосредственное включение в работу органа, который координировал действия сторонников советской власти в городе. После начала вооружённых столкновений, как он вспоминает, работа революционных органов и партийных организаций приобрела ещё более напряжённый характер. Александр Яковлевич находился в штабе восставших, участвовал в организации действий и взаимодействовал с солдатами и воинскими подразделениями, поддержавшими восстание. Всё это длилось около недели, и напряжение чувствовалось ежедневно.
Например, в один из дней он вместе с товарищем Ведерниковым получили следующее поручение: организовать занятие почты и телеграфа силами гарнизона. Для этого революционеры отправились в Покровские казармы, где находился 56‑й полк. За этим эпизодом стоит важная сторона московского восстания и его основное отличие от петроградского: борьба за власть здесь не сводилась к столкновениям на улицах.
Огромное значение имел контроль над связью, воинскими частями и учреждениями, от которых зависело управление городом. Работа военно-революционного комитета была связана с необходимостью принимать решения быстро, в условиях неопределённости и постоянной угрозы вооружённого столкновения.
Был и другой напряжённый эпизод: заседание, на котором обсуждался ультиматум командующего войсками Московского военного округа полковника Рябцева. Вопрос заключался в том, принимать ли предъявленные требования или отвергнуть их. За политическим решением стояла перспектива дальнейшего вооружённого столкновения.
Мой прадед описывал, насколько сильно волновался во время голосования за отклонение ультиматума. Этот эпизод, к слову, особенно ценен тем, что он не пытался представить себя человеком, которому всё было заранее ясно и который не испытывал сомнений или страха. Напротив, он оставляет свидетельство о собственном волнении. Вскоре после принятого решения началась стрельба.
В этом проявляется человеческое измерение революции. Исторические решения принимаются не отвлечёнными символами, а конкретными людьми, которые понимают, что от их выбора могут зависеть жизни товарищей и дальнейшая судьба происходящего.
— Как он описывает восстание в Москве?
— Революция в воспоминаниях моего прадеда начинается не с выстрелов и баррикад. За историческими событиями стоит повседневная жизнь люде всей, которые к ним шли: партийная работа, споры, встречи с товарищами, бытовые трудности и постоянная политическая борьба. Примерно как сейчас.
Его впечатления от пережитого не похожи на позднейшее торжественное описание победоносной операции. В них много конкретных, порой тяжёлых подробностей: напряжение, недостаток сна, необходимость постоянно ориентироваться в меняющейся обстановке, столкновения с юнкерами, сведения о погибших и раненых. Аросев признаётся, что из-за недосыпа и непрерывного напряжения уже не мог хорошо восстановить последовательность отдельных дней сражения. Эта деталь придаёт воспоминаниям особую достоверность: Александр Яковлевич не пытается заполнить пробелы красивым, но выдуманным рассказом.
Среди товарищей, о гибели которых он пишет, названы Реутов и Павлов. За этими именами стоят люди, для которых революционные события оказались не только политическим испытанием, но и личной трагедией. Победа не была достигнута без потерь.
— Какой эпизод Московского восстания, по мнению твоего прадеда, был самым напряжённым?
— Борьба за Кремль. Его значение было не только военным, но и политическим: контроль над ним имел большое символическое значение для исхода противостояния в Москве.
Александр Яковлевич описывает столкновения у кремлёвских ворот, погибших, и обстановку после боёв. В его рассказе победа не отделена от её цены. Он не скрывает жестокости происходившего и не превращает погибших в безликую часть исторической статистики. Завершение вооружённой борьбы не означало мгновенного исчезновения всего пережитого напряжения. Людям, прошедшим через эти дни, предстояло осмыслить произошедшее и жить с памятью о погибших товарищах.
— В открытых источниках о твоем прадеде сказано, что за его плечами — обширный список работ, в том числе с обращением к историческим темам. Какая из них наиболее полно описывает его переживания и чувства от пережитого в 1917-ом?
— Для меня в целом было открытием, что труды моего прадеда, к которым я довольно часто обращался в целях исследования и желания понять исторический процесс и биографию Александра Яковлевича непосредственно, не получили в свое время должной огласки, как того хотелось бы многим, кто интересуется революционными событиями 1917 года. Мой прадед — человек, непосредственно участвовавший в московских событиях 17-ого года, переживший их опасности, принимавший трудные решения и оставивший собственные свидетельства о том времени.
Его книга «Как это произошло» была опубликована в 1923 году, всего через несколько лет после октябрьских событий. Благодаря этому воспоминания сохраняют непосредственность свидетельства человека, который сам участвовал в московском восстании. Но Александр Яковлевич возвращался к Октябрю и позднее. В ноябре 1932 года он вновь обратился к пережитому, на этот раз размышляя о том, возможно ли передать впечатление от революционной победы средствами искусства.
Для меня, как для его правнука, знакомство с этими воспоминаниями и донесение их до окружающих — возможность лицезреть историю не только сквозь даты и политические решения, но и через свидетельство человека, который находился в самой гуще событий. Его рассказ напоминает, что за большими историческими переменами всегда стоят конкретные люди: со своими убеждениями, страхами, надеждами, товариществом и потерями.
— Задам вопрос, который обычно никто не спрашивает: наступил триумф, всё закончилось, каково ему было? Он делился с кем-то этим? Может, в каких-то отдельных записях?
— Да, вот, например, что он писал в ноябре 1932 года:
«…Победа! Я перечитал почти всё, что есть патетического в нашей новой и старой литературе, я хотел найти что-нибудь подобное тому чувству, какое испытали мы в ненастное утро, когда… в шинелях, пахнувших дождём и порохом, садились в раздрызганный старый военный автомобиль, чтобы ехать в штаб, как власть.
Я не знаю, найдётся ли какой художник, литератор ли, скульптор ли, живописец ли, музыкант ли, артист ли, который изобразил бы это неизгладимое переживание. Раньше я думал, что словом можно всё изобразить. Теперь вижу, что слова, как бы они ни были скомбинированы, — жалкая тень действительности. Однако писать надо, музыку творить надо, рисовать, скульптировать — всё это надо, ибо служит это не только, чтобы изобразить старое, но и призвать к новому».
Читайте далее: Печать революции. Что и как читали в 1917 году
