В 1874 году русский революционер Александр Васильевич Долгушин был осуждён на 10 лет каторги за участие в народовольческом кружке. Долгушин отбывал срок в Новобелгородской тюрьме Харьковской губернии. В заключении Александр Васильевич работал над воззванием «русскому обществу от политических каторжников» — книгой «Заживо погребённые». Соратник Долгушина Лев Дмоховский тайно по частям передал записи Александра Васильевича своей матери во время свиданий. В июле 1878 года брошюра была отпечатана в подпольной типографии «Народной воли».
Книга стала смертным приговором для харьковского губернатора Дмитрия Кропоткина, двоюродного брата Петра Кропоткина: революционер-народник Григорий Гольденберг застрелил губернатора в отместку за издевательства над политическими заключёнными.
После Новобелгородской тюрьмы Александра Васильевича ещё несколько раз пересылали между разными каторгами. Революционер так и не вышел на волю: в 1885 году Долгушин умер в Шлиссельбургской крепости от туберкулёза.
В эту пятницу, 26 мая, состоится презентация нового тиража брошюры «Заживо погребённые», выпущенного издательством «Напильник». На презентации выступят автор предисловия, правозащитник и бывший политзаключённый Иван Асташин и автор опубликованной в книге краткой биографии Долгушина социально-революционный публицист Марлен Инсаров.
Предлагаем прочитать отрывок из записок Александра Долгушина, в котором автор рассказывает о тяжёлых условиях заключения в Новобелгородском централе, а также о несправедливости и открытой неприязни тюремщиков к политическим каторжникам.
Белгородская центральная тюрьма для каторжников, в 56 вёрстах от Харькова, состоит из так называемого главного корпуса и двух одиночек. Главный корпус назначен для общих камер, в которых число арестантов нередко достигает 500–600 человек, хотя определённый комплект — 450 человек.
Одиночки же — не более, чем ряд каменных ящиков, куда запирают живых людей. Число этих каменных ящиков в обеих одиночках простирается до 30, в каждой по 15. В них, по закону, должны содержаться временно наиболее важные арестанты. Это назначение их уже показывает вам, что между ними и общими помещениями должна существовать резкая разница; и действительно, контраст громадный и бросается в глаза сам собою. Там — говор, шум, кое-какие признаки жизни, хотя бы и арестантской. А посмотрите на одиночки — могильная, мёртвая тишина! С первого взгляда можно даже усомниться, есть ли там живые люди; но часовой снаружи и надзиратель в коридоре удостоверяют, что они кое-кого стерегут. Становится страшно за людей — как они могут жить в таком абсолютном уединении, и начинаешь понимать жалобы злополучного Тассо у Байрона. Да, именно «здесь смех не смех, здесь мысль не плод ума, и человек — не жизнь, а смерть сама»!
Я уже сказал, что одиночки, по закону, предназначены для более тяжких преступников. По-видимому, определение степени преступности принадлежит всецело юрисдикции суда. У него для этого есть давно практикуемая мерка — назначение срока каторжных работ. Преступник, осуждённый на 10 лет, с точки зрения суда, обязательной для администрации, вдвое преступнее того, кто осуждён лишь на 5 лет. Это, кажется, самая азбучная юридическая истина. Между тем действительность резко расходится с нею. В новобелгородских одиночках сидят люди, осуждённые на 10, на 8, на 5 лет, и не временно, а весь срок, в то самое время, как в общих камерах, в более льготных условиях, сплошь и рядом встречаются каторжники, приговорённые на 15–20 лет или на вечную каторжную работу в рудниках. Эта вопиющая несправедливость объясняется тем, что почти все одиночные суть политические преступники.
Насколько нам известно, закон не делает различия между каторжниками уголовными и политическими — они подведены под одну мерку.
Администрация, совершенно игнорируя законы и решения судебной власти, заставляет человека, осуждённого на 5 лет, нести более тяжкие наказания, чем осуждённого долгосрочного каторжника, только потому, что он не убийца, а политический.
Вот ещё несколько примеров правительственного беспристрастия и благородства. В новобелгородской тюрьме 24 политических преступника; следовательно, в одиночных есть ещё несколько свободных, незанятых номеров. Туда посадили уголовных, осуждённых на вечную каторгу; но посадили не затем, чтобы сравнять их со злополучными политическими, а исключительно для наибольшего стеснения последних. Свежему человеку это, может быть, покажется невероятным, но вот факты: летом и осенью прошлого года, когда в тюрьме не было уголовных преступников, все хозяйственные работы исполняли политические: дров ли натаскать, печи ли затопить, коридоры ли подмести, воды ли накачать, полы ли вымыть, — все делали сами политические, к великому их удовольствию: всё-таки движение и хоть какая-нибудь мускульная работа.
Но при первой же возможности начальство постаралось отнять у них эту «привилегию»; как только прибыли в тюрьму уголовные, несколько человек из них посадили в одиночки, с предоставлением им там всех хозяйственных работ. Эти вечнокаторжные уголовные только на ночь запираются в отдельные камеры, а целый день вместе. Политические же абсолютно изолированы друг от друга. Ясно, что эти уголовные посажены в одиночки не для отягчения им наказания, а лишь для стеснения политических. Не говоря уже о хозяйственных работах, в тюрьмах есть кое-какие мастерские, как для удовлетворения потребности тюрьмы, так и для выполнения заказов с воли.
Но политических тщательно удаляют от всяких работ, стараясь довести до минимума их телесные движения. Политические не раз обращались с просьбою: если им не дозволено работать в мастерских или на чистом воздухе, то, по крайней мере, разрешить заниматься в камерах. Но даже и в этом, более чем скромном, требовании им отказано. Да что и говорить: им не дозволяют даже самим мыть полы в своих камерах. Такое систематическое удаление от всяких работ практикуется по отношению к людям, осуждённым на каторжные работы.
Чем объяснить такое, крайне печальное и достойное внимания явление?
Всякому понятно, каковы должны быть результаты подобной системы: до невероятности строгое одиночное заключение, отсутствие всяких работ, ужасная подавленность, малопитательная пища, намеренные оскорбления на каждом шагу и, вследствие этого, постоянное раздражение, полумрак в камере (от замазанных краскою окон, чего в общих камерах нет), чрезвычайно вредно действующий как на зрение, так и на нравственное состояние арестантов, отсутствие постели, кандалы, лишение чаю и табаку, к которым приучен организм, всё это, конечно, способно развивать неимоверную болезненность и смертность в среде политических.
И действительно, между нами болеет обыкновенно от 25–30 процентов, а о смертности можете судить по следующему факту: до 1877 года в новобелгородской тюрьме было всего человек 10 политических; из них до этого же 1877 года, в течение одного-двух лет, умерло трое: Гамов, Малиновский и Елецкий.
![](https://vatnikstan.ru/wp-content/uploads/2023/05/image1-3.png)
Итого почти целая треть сделалась жертвою бесчеловечных условий одиночного заключения. Ведь это настоящее систематическое избиение! Администрация, как видно, не только считает это явление нормальным, но даже желательным; по крайней мере представители её, не стесняясь, в глаза политическим больным выражают пожелания скорее убраться на тот свет. Впрочем, можно ли распространяться об этом в настоящее время, после того, как недавно в суде обнаружено, что на 193 обвиняемых, представших пред судом, оказалось до 70 человек, умерших в доме предварительного заключения!
После этого всем известного «опыта» уже нельзя говорить, что политических убивают в тюрьмах по «недоразумению».
Не характеристичны ли такие, например, факты, что в новобелгородской тюрьме больным уголовным дают чай, а больные политические не пользуются этим преимуществом; больных уголовных обязательно расковывают на все время болезни, а больные политические оставляются в кандалах.
То же самое относительно постели: больным политическим не всегда её выдают; это скорее зависит от каприза смотрителя, чем от распоряжения доктора.
Для уголовных больных существует больница, политических же ни при какой болезни в больницу не отправляют: их оставляют в их ужасных клетках! Зачем им больница. В клетках скорей поколеют. А это только и нужно!
Но случается, что эти хилые, слабые юноши, по нарочитой ли злобе против начальства или по чему другому, никак не хотят умирать. Год, два, четыре сидят они в этих ужасных застенках, выносят всевозможные пытки, и все — живы! Что делать с этими непокорными?
Тогда совершается дело самое возмутительное, самое вопиющее, самое неслыханное — их держат без срока!..
![](https://vatnikstan.ru/wp-content/uploads/2023/05/image3-4.png)
Для всех уголовных, виновных в убийствах, отцеубийствах, поджогах, кровосмешениях и других преступлениях не столь ужасных, судом назначается известное число лет каторжных работ, разумея при этом нормальную, так сказать, каторгу, то есть каторгу в рудниках. Но власть очень хорошо понимает, что существуют виды наказаний гораздо более тяжкие, чем работы в рудниках. В числе их самым ужасным справедливо считается заключение в центральных тюрьмах, в особенности же одиночное заключение. Одиночное заключение считается самим правительством таким жестоким, что уголовные, даже самые тяжкие, подвергаются ему только на весьма короткий, так называемый испытуемый срок. После этого их сажают в общие камеры, где, конечно, заключение без сравнения легче.
Тем не менее и здесь оно считается настолько тяжелее обыкновенной каторги, что один год его приравнивается, не считая штрафовок, к двум годам последней. Таким образом, все уголовные, осуждённые на срочную каторгу и посаженные в центральную тюрьму, никогда не высиживают в ней более половины срока. Затем, согласно закону о каторжниках, отбывших свой срок, они отправляются в Сибирь на поселение.
Для политических же ничего этого не существует. Политических никогда не переводят из одиночных в общие камеры. Политических никогда не отправляют на поселение. Кончается срок — их продолжают держать и держат в тех же камерах, при тех же условиях!..
«Оставьте всякую надежду, вы, сюда входящие!»
Смерть, одна смерть, медленная, ужасная, ждёт впереди всякого политического, переступившего через страшный порог этой тюрьмы!
Да, они — «заживо погребенные»!
Ну, общество, позволь же спросить тебя: что это — злоупотребление администрации или систематическое, спокойно обдуманное замаривание людей до смерти?
Читайте также «Литература для народа. Нелегальные революционные книги 1870‑х годов».