«Чтобы осмыслить нашу жизнь, я копаюсь в прошлом»: писатель Илья Фальковский — об «Уходе Паренаго…», личном горе и исторических трагедиях России и Китая

23 авгу­ста в мага­зине «Рупор» прой­дёт пре­зен­та­ция кни­ги «Уход Паре­на­го, или Рав­но­ду­шие наци­о­на­лиз­ма» писа­те­ля Ильи Фаль­ков­ско­го. Это струк­тур­но слож­ный текст на сты­ке био­гра­фи­че­ско­го иссле­до­ва­ния, поли­то­ло­ги­че­ско­го эссе и мему­а­ров. В кни­ге Фаль­ков­ский опи­сы­ва­ет судь­бу вице-адми­ра­ла Алек­сандра Нико­ла­е­ви­ча Паре­на­го, тра­ге­дию ихэту­ань­ско­го (бок­сёр­ско­го) вос­ста­ния, обна­ру­жи­ва­ет в этих собы­ти­ях кор­ни совре­мен­ных исто­ри­че­ских ката­клиз­мов и рас­ска­зы­ва­ет о соб­ствен­ных поте­рях (смер­тях отца, тестя, дру­га), болез­нях и травмах.

Вме­сте с авто­ром разо­брать­ся в пере­пле­те­ни­ях лич­но­го и обще­го, интер­на­ци­о­на­лиз­ма и шови­низ­ма поста­рал­ся Тимур Сели­ва­нов.

— В самом «Ухо­де…» вы обо­зна­чи­ли при­мер­ную хро­но­ло­гию рабо­ты над ним: «Я начал писать эту кни­гу, когда отец лежал в боль­ни­це после пере­ло­ма. Теперь я сам после пере­ло­ма, закан­чи­ваю её на боль­нич­ной кой­ке с ноут­бу­ком в руках». Сколь­ко вре­ме­ни про­длил­ся этот промежуток?

— Года два с поло­ви­ной. Потом я допи­сы­вал эпи­лог, делал какие-то встав­ки, — послед­няя, кажет­ся, о япон­ском наци­о­на­лиз­ме, — так что весь про­цесс в ито­ге занял боль­ше пяти лет.

— Кни­га смон­ти­ро­ва­на из несколь­ких парал­лель­ных фраг­мен­тов. Какие-то мате­ри­а­лы из неё пред­на­зна­ча­лись для дру­гих книг или вы с само­го нача­ла и заду­мы­ва­ли этот текст разнородным?

— В одном жан­ре писать было скуч­но, я уже заду­мы­вал кни­гу многоплановой.

Рань­ше, в дру­гих сво­их рабо­тах, я тоже сов­ме­щал раз­ные сти­ли — напри­мер, интер­вью с геро­я­ми мик­ши­ро­вал с соб­ствен­ным погру­же­ни­ем в ситу­а­цию. А тут хоте­лось поэкс­пе­ри­мен­ти­ро­вать с ещё боль­шим охва­том, перей­ти от исто­ри­че­ско­го, куль­ту­ро­ло­ги­че­ско­го и фило­соф­ско­го уров­ней к авто­био­гра­фи­че­ско­му. Но я бы не ска­зал, что мате­ри­ал кни­ги раз­но­род­ный, всё это свя­за­но — био­гра­фия Паре­на­го, вос­ста­ние ихэту­а­ней, Рус­ско-япон­ская вой­на, поли­то­ло­ги­че­ские раз­мыш­ле­ния о том, что всё это зна­чит и отку­да взя­лось, и, нако­нец, наша нынеш­няя ситуация.

Пере­жит­ки ихэту­ань­ской идео­ло­гии, напри­мер, ино­гда про­сле­жи­ва­ют­ся в отно­ше­нии совре­мен­ных китай­цев к ино­стран­цам, а в рос­сий­ском созна­нии до сих пор зву­чит эхо мифа о «жёл­той опасности».

Недав­но я побы­вал в Цен­траль­ном исто­ри­че­ском архи­ве Моск­вы. Архи­вист­ка меня спра­ши­ва­ет: «Чем в Китае зани­ма­е­тесь?» Я: «Пре­по­даю китай­цам рус­ский язык». А она: «Вот ещё, нече­го их учить!» Я: «Поче­му?» — «Пона­е­дут к нам, весь Даль­ний Восток засе­лят!» Я, конеч­но, мог её под­ко­лоть: «Вы за то, что­бы китай­цы толь­ко англий­ский язык учи­ли? За Аме­ри­ку, что ли, высту­па­е­те? Где же ваш пат­ри­о­тизм?», но не люб­лю всту­пать в пере­пал­ки, поэто­му про­мол­чал. Точ­но те же сло­ва, что и от сотруд­ни­цы архи­ва, я слы­шал от погра­нич­ни­ка, когда въез­жал в Рос­сию. Так что я лиш­ний раз убе­дил­ся: то, о чём я пишу, нику­да не исчезло.

Воз­вра­ща­ясь к струк­ту­ре кни­ги: сам её замы­сел, конеч­но, посте­пен­но менял­ся. Изна­чаль­но я хотел боль­ше места уде­лить Рус­ско-япон­ской войне и одним из парал­лель­ных пла­нов дать взгляд с япон­ской сто­ро­ны. Нашёл сочи­не­ние «В мино­нос­це перед Порт-Арту­ром» яко­бы япон­ско­го офи­це­ра, пере­во­дил отту­да кус­ки и соби­рал­ся вклю­чить их в свой текст, чере­дуя с био­гра­фи­ей Паре­на­го. (В про­цес­се я, кста­ти, решил загад­ку с автор­ством «В мино­нос­це…», о чём так­же рас­ска­зал в кни­ге.) Но потом, после собы­тий 2022 года, фоку­си­ро­ва­ние на войне выгля­де­ло уже черес­чур мили­та­рист­ским, что ли, и я этот замы­сел если не отмёл, то изме­нил. Захо­те­лось боль­ше сосре­до­то­чить­ся на свя­зи тогдаш­них наци­о­на­ли­сти­че­ских настро­е­ний и импер­ских амби­ций с тем, что про­ис­хо­дит в мире сейчас.

Вооб­ще те собы­тия, в кото­рых волей судь­бы поучаст­во­вал Паре­на­го, во мно­гом ока­за­лись клю­че­вы­ми для всей даль­ней­шей исто­рии. Как писал иссле­до­ва­тель Фёдор Рот­штейн, за тем, как нем­цы захва­ти­ли Цзяочжоу, а рус­ские — Порт-Артур, после­до­ва­ло бок­сёр­ское вос­ста­ние, окку­па­ция Мань­чжу­рии Рос­си­ей, Рус­ско-япон­ская вой­на, пово­рот Рос­сии (после пора­же­ния в ней) к Ближ­не­му Восто­ку и сбли­же­ние с Англи­ей, раз­рыв с Австри­ей — сло­вом, весь тот кру­го­во­рот собы­тий, кото­рый при­вёл к миро­вой импе­ри­а­ли­сти­че­ской войне. А она, если про­дол­жить эту мысль, ста­ла при­чи­ной рево­лю­ции, в даль­ней­шем — воз­ник­но­ве­ния ком­му­ни­сти­че­ско­го бло­ка и, по сути, всей той систе­мы отно­ше­ний, кото­рая суще­ству­ет ныне меж­ду Рос­си­ей, Ази­ей, Евро­пой и Аме­ри­кой. Поэто­му, что­бы осмыс­лить нашу соб­ствен­ную жизнь, мне инте­рес­но копать­ся в прошлом.

— Давай­те пого­во­рим про титуль­но­го героя кни­ги — вице-адми­ра­ла Паре­на­го, моги­лу кото­ро­го вы слу­чай­но обна­ру­жи­ли непо­да­лё­ку от дачи. Две его основ­ные осо­бен­но­сти, как исто­ри­че­ско­го пер­со­на­жа, — это, во-пер­вых, при­сут­ствие там, где про­ис­хо­ди­ли или вско­ре про­изой­дут крайне важ­ные собы­тия, почти что циви­ли­за­ци­он­ные сдви­ги. Во-вто­рых, неуча­стие — напри­мер, в кара­тель­ной мис­сии про­тив вос­став­ших мат­ро­сов Крон­штад­та и бое­вых дей­стви­ях Рус­ско-япон­ской вой­ны. По сути, он был таким иде­аль­ным сви­де­те­лем. Пра­виль­но ли я вас понял?

— Вы абсо­лют­но точ­но выска­за­лись. В какой-то момент рабо­ты над кни­гой я задал­ся вопро­сом: зачем мне было суж­де­но отко­пать его могиль­ную пли­ту? Отве­тил себе так: воз­мож­но, для того, что­бы, иссле­дуя судь­бу это­го скром­но­го адми­ра­ла, кото­рый не оста­вил после себя ника­ких заме­ток, пред­ста­вить пау­ти­ну отно­ше­ний меж­ду Рос­си­ей и Кита­ем в тот клю­че­вой пери­од исто­рии и уви­деть тень этой пау­ти­ны на нынеш­нем обще­стве и на моей соб­ствен­ной жизни.

Паре­на­го дей­стви­тель­но мол­ча­ли­вый сви­де­тель, его био­гра­фия услов­на, это некий пунк­тир. В кажу­щей­ся незна­чи­мо­сти его как лич­но­сти обрат­ным обра­зом для меня про­яв­ля­ет­ся зна­чи­мость его не-дея­ний. И он — как лин­за, через кото­рую мож­но посмот­реть на цепоч­ку мас­штаб­ных событий.

— Явля­ет­ся ли такая сви­де­тель­ская пози­ция зна­чи­мой для вашей соб­ствен­ной жизни?

— Сви­де­тель­ство­вать было бы пре­крас­но, но я всё-таки в каких-то собы­ти­ях участ­во­вал — не тако­го раз­ма­ха, конеч­но — да и сво­их поли­ти­че­ских воз­зре­ний нико­гда не скрывал.

— Соглас­ны ли вы в таком слу­чае с тют­чев­ской стро­кой: «Счаст­лив, кто посе­тил сей мир в его мину­ты роко­вые»? В такой обста­нов­ке ведь явно есть о чём свидетельствовать.

— Дво­я­кий вопрос. С одной сто­ро­ны, без­услов­но, да, инте­рес­но наблю­дать важ­ные и пере­лом­ные собы­тия. Но этот инте­рес хорош толь­ко для тех, кто ока­зал­ся в роли бес­страст­но­го наблю­да­те­ля. Для всех осталь­ных, кого роко­вые собы­тия затра­ги­ва­ют, и для тех, кто им сочув­ству­ет, это тра­ге­дия. Любой чело­век ведь меч­та­ет о спо­кой­ной жизни.

Один мой одно­класс­ник ска­зал: «Вот сколь­ко лет про­жи­ли, всё было спо­кой­но, а тут нача­лось!» На самом деле ни одно поко­ле­ние спо­кой­но не жило. Каж­дые сколь­ко-то лет слу­ча­ют­ся вой­ны и эпи­де­мии, и ниче­го в этом хоро­ше­го нет.

— Фило­лог Илья Виниц­кий в кни­ге «О чём мол­чит соло­вей» демон­стри­ру­ет свою мето­ду борь­бы с тяжё­лы­ми жиз­нен­ны­ми обсто­я­тель­ства­ми: он с голо­вой оку­на­ет­ся в лите­ра­ту­ро­ве­де­ние. Мож­но ли ска­зать, что для вас иссле­до­ва­тель­ская часть кни­ги тоже была сво­е­го рода защи­той от горя, спо­со­бом его избыть?

— Да, как раз об этом я в «Ухо­де…» и гово­рю: когда, нахо­дясь в Китае, я понял, что по неко­то­рым при­чи­нам мне о Китае писать боль­ше нель­зя, я углу­бил­ся в семей­ную гене­а­ло­гию и через неё погру­жал­ся в исто­рию — это был спо­соб отвлечения.

— Полу­ча­ет­ся, даже неав­то­био­гра­фи­че­ские части «Ухо­да…» тоже мож­но назвать авто­био­гра­фи­ей — толь­ко интел­лек­ту­аль­ной, запи­сью того, что было вам инте­рес­но, что вы изу­ча­ли в тот или дру­гой пери­од жизни.

— Да. Кто-то из спе­ци­а­ли­стов назвал жанр моей преды­ду­щей кни­ги авто­эт­но­гра­фи­ей. Это когда автор изу­ча­ет пред­мет через погру­же­ние и лич­ный опыт, в про­цес­се иссле­до­ва­ния меня­ет­ся сам, опи­сы­ва­ет и ана­ли­зи­ру­ет в том чис­ле лич­ные пере­жи­ва­ния, мыс­ли, чув­ства и вос­по­ми­на­ния. В какой-то мере это отно­сит­ся и к моей новой книге.

— Мно­гие её фраг­мен­ты чита­ют­ся почти как испо­ведь, как деталь­ное опи­са­ние настоль­ко лич­ных и болез­нен­ных вещей, кото­рые не все гото­вы рас­ска­зать даже близ­ким людям. Есть ли неко­то­рый зазор меж­ду вами и тек­стом или ваши опи­са­ния настоль­ко искрен­ние, насколь­ко возможно?

— Я ста­ра­юсь писать мак­си­маль­но откры­то и чест­но, фик­си­ро­вать и доку­мен­ти­ро­вать пере­жи­тое. Навер­ное, это тоже про­цесс при­ня­тия горя, очи­ще­ния и пре­одо­ле­ния. Ино­гда страш­но о чём-то рас­ска­зы­вать, но я ста­ра­юсь пре­одо­леть этот страх и буду пытать­ся делать это в будущем.

— Поче­му вооб­ще люди пишут о сво­ём горе и чита­ют о чужом?

— У нас в куль­ту­ре дол­гое вре­мя было табу­и­ро­ван­ным при­люд­но рас­ска­зы­вать о лич­ном горе. Пом­ню, я и сам стес­нял­ся гово­рить об этом, ста­рал­ся носить его в себе — не хотел пока­зать­ся сла­бым, навер­ное, — а потом понял, что могу об этом напи­сать: писать ведь лег­че, чем говорить.

Веро­ят­но, когда люди сопе­ре­жи­ва­ют собы­ти­ям в кни­ге, это тоже рабо­та­ет как само­те­ра­пия. В пси­хо­ло­гии такой про­цесс назы­ва­ет­ся нор­ма­ли­за­ци­ей: когда чело­век узна­ёт, что дру­гие испы­ты­ва­ли нечто подоб­ное его пере­жи­ва­ни­ям, то пере­ста­ёт счи­тать своё горе ненор­маль­ным, пато­ло­ги­че­ским. Чте­ние — как пер­вый шаг на том пути, что помо­жет спра­вить­ся с ситуацией.

— В «Ухо­де…», несмот­ря на под­за­го­ло­вок «Рав­но­ду­шие наци­о­на­лиз­ма», вы чаще пише­те о чело­веч­ном и даже дру­же­ствен­ном отно­ше­нии к себе со сто­ро­ны обыч­ных сограж­дан-китай­цев, чем о про­яв­ле­ни­ях быто­во­го наци­о­на­лиз­ма. Непри­я­тие рос­си­ян и вооб­ще евро­пей­цев мож­но ско­рее встре­тить в интер­не­те, у шови­ни­сти­че­ски настро­ен­ных бло­ге­ров, чем в повсе­днев­ной жиз­ни. Пра­виль­но ли я вас понял?

— Не совсем. Это в целом дру­же­люб­ное отно­ше­ние меня­ет­ся во вре­мя обостре­ния ситу­а­ции и под воз­дей­стви­ем про­па­ган­ды. Ска­жем, в пери­од эпи­де­мии коро­на­ви­ру­са, когда в Китае дума­ли, что он при­шёл из Аме­ри­ки и его раз­но­сят ино­стран­цы, я часто стал­ки­вал­ся с быто­вым наци­о­на­лиз­мом. При виде меня пере­хо­ди­ли на дру­гую сто­ро­ну ули­цы, выхо­ди­ли из лиф­та, как-то меня не пусти­ли в так­си. Ещё у китай­цев был смеш­ной жест: нос и рот поверх мас­ки зажи­ма­ли рукой, что­бы защи­тить­ся от опас­но­го чуже­зем­ца. В любой момент это отно­ше­ние может обер­нуть­ся трагедией.

— Как отно­сят­ся китай­цы к тому, что вы вла­де­е­те их языком?

— Это при­во­дит к коми­че­ским ситу­а­ци­ям. Посколь­ку ино­стран­цы как пра­ви­ло не гово­рят на китай­ском, а я — да, но на китай­ца не похож, меня часто при­ни­ма­ют за синьц­зян­ца (житель Синьц­зя­но-Уйгур­ско­го авто­ном­но­го рай­о­на, пред­ста­ви­тель наци­о­наль­но­го мень­шин­ства: уйгур, тата­рин или даже рус­ский. — Т. С.).

Напри­мер, во вре­мя эпи­де­мии жен­щи­на в мага­зине спо­кой­но обща­лась со мной, но, когда узна­ла от хозяй­ки, что я не синьц­зя­нец, а ино­стра­нец, опро­ме­тью выбе­жа­ла вон.

С дру­гой сто­ро­ны, как-то мы с при­я­те­лем путе­ше­ство­ва­ли на машине и наду­ма­ли при­пар­ко­вать­ся у чье­го-то дома. Хозяй­ка закри­ча­ла, что синьц­зян­цам здесь пар­ко­вать­ся нель­зя, но, когда я сооб­щил, что мы из Рос­сии, она тут же пере­ду­ма­ла и раз­ре­ши­ла оста­вить маши­ну на всю ночь. Одна­ко, сколь­ко бы я ни гово­рил на китай­ском язы­ке, я так и оста­нусь для них чужим.

Для моих детей китай­ский род­ной, мама у них кита­ян­ка, и они пер­вые годы гово­ри­ли толь­ко на путун­хуа (офи­ци­аль­ный язык в КНР. — Т. С.). Люди часто им заме­ча­ют, ров­но как и мне: «Как хоро­шо вы гово­ри­те на путун­хуа!», при этом у меня совсем дру­гой уро­вень вла­де­ния язы­ком, не то про­из­но­ше­ние, я делаю ошибки.

Моя доч­ка от пер­во­го бра­ка заме­ти­ла, что это тоже сво­е­го рода наци­о­на­лизм: как бы пре­крас­но дети ни гово­ри­ли на китай­ском язы­ке, но, посколь­ку отец у них рус­ский, они все­гда для мест­ных будут оста­вать­ся ино­стран­ца­ми, то есть Другими.

— Заме­ча­ли ли вы у само­го себя какие-то наци­о­на­ли­сти­че­ские пат­тер­ны пове­де­ния, мыш­ле­ния? Как счи­та­е­те, наци­о­на­лизм вооб­ще есте­стве­нен для чело­ве­ка или для кон­крет­ных обществ (рос­сий­ско­го, китайского)?

— Навер­ное, у любо­го чело­ве­ка про­скаль­зы­ва­ет что-то подоб­ное. Но я с очень дав­них пор ста­рал­ся бороть­ся с про­яв­ле­ни­я­ми наци­о­на­лиз­ма в себе. Эмпа­тия к чело­ве­ку часто под­ме­ня­ет­ся эмпа­ти­ей к вла­сти, а власть склон­на направ­лять эту эмпа­тию в нуж­ную ей сто­ро­ну, спе­ку­ли­руя на том, что людям свой­ствен­но чув­ство­вать угро­зу от чужаков.

Я писал в одном эссе, что счи­таю нрав­ствен­ной зада­чей посто­ян­но ана­ли­зи­ро­вать само­го себя и свои поступ­ки, взре­зать их. И еже­час­но, еже­ми­нут­но, как гово­рил фило­соф Тодд Мэй, выяв­лять в сво­ём созна­нии любые иерар­хии и избав­лять­ся от них — будь то наци­о­наль­ные, рели­ги­оз­ные, соци­аль­ные, ген­дер­ные, интел­лек­ту­аль­ные, воз­раст­ные и так далее.

Если вы хоти­те задать Илье Фаль­ков­ско­му вопро­сы, кото­рых не про­чли в интер­вью, да и про­сто уви­деть и услы­шать авто­ра вжи­вую, при­хо­ди­те на пре­зен­та­цию кни­ги «Уход Паре­на­го, или Рав­но­ду­шие наци­о­на­лиз­ма» в книж­ный мага­зин «Рупор» 23 авгу­ста в 18:00.

Адрес: Ново­да­ни­лов­ская наб., 4А, стр. 1.

Вход сво­бод­ный, нуж­на реги­стра­ция.

Читай­те также:

— Китай­ский погром в Бла­го­ве­щен­ске 1900 года;

— «Сто­руб­лёв­ка. Дав­няя хар­бин­ская быль»;

— Белые офи­це­ры в Азии: заклю­чи­тель­ные аккор­ды Граж­дан­ской вой­ны.