«Было время, когда мы имели: заграничный паспорт, паюсную икру и императорский балет. И вот нет у нас ни паспорта, ни икры, ни балета, ни империи».
«Занимаемся мы тем, что сплетничаем, судим русскую интеллигенцию и ищем портного, который шьёт в рассрочку».
Добрая половина печалей «первой волны» — в этих строчках. Никто в эмиграции не умел лучше, чем Дон-Аминадо, иронизировать над собой и уничтожать сатирой пафос «изгнанничества», который пропитывал газеты и журналы русских за рубежом.
Уже в самом начале эмиграции Дон-Аминадо чувствовал бесперспективность, бесцельность эмигрантского существования в контексте участия в русской истории. В самой России эмигранты — «свои чужие», в Европе — и вовсе нежелательные, экономическое и политическое бремя.
Год за годом русские беженцы будут терять веру в свою историческую миссию и возвращение на родину. Но не такие, как Дон-Аминадо. Этот пророк вне своего Отечества уже в 1921 году видел, что (перефразируя Виктора Шкловского) русская эмиграция «никуда не едет, у неё нет цели», нет объединяющей задачи. Борьба с советской властью за пределами России — это теория, а не практика. Остаются ностальгия, злословие, склочничество, быт. Выход, который мог предложить писатель, — это шутка, ирония. Смех, как известно, лучшее средство свести счёты со всесильной и равнодушной судьбой.
Настоящее имя Дона — Аминад Петрович Шполянский (1888—1957). Адвокат родом из Херсонской губернии работал до революции в Москве, успел повоевать с немцами (до ранения) и начать публиковать свои сочинения в великолепном «Сатириконе». После большевистского переворота предпринял обычное для тех лет эмигрантское путешествие — сначала на юг, подальше от Советов, в Киев, потом Константинополь и Париж. Его охотно читали и русские, и французы. Большой успех для эмигранта!
![](https://vatnikstan.ru/wp-content/uploads/2024/06/01-2.jpg)
Сборник «Наша маленькая жизнь» Дон-Аминадо опубликовал в 1927 году. Сюда вошло всё: заметки, стихи, рассказы, мемуары, афоризмы («вождь выходит из народа, но обратно не возвращается» — каково, а?!). Очень многие из них с удивительной точностью зафиксировали эмигрантские настроения, переживания и манеры. Здесь же оказались и опубликованные ранее в газетах небольшие, но очень меткие «Записки нежелательного иностранца», откуда и позаимствованы цитаты, что вы прочитали в начале.
Материал подготовил Константин Котельников, ассоциированный исследователь Центра изучения Германии и Европы при СПбГУ, автор статей о русской эмигрантике.
«Записки нежелательного иностранца»
Дон-Аминадо. Париж, 1921 год.
Как и все, живу я в меблированной квартире, читаю «Матэн» и угрожаю неизвестно кому, что в один прекрасный день я не на шутку рассержусь, плюну на всю эту музыку и уеду в Чили.
![](https://vatnikstan.ru/wp-content/uploads/2024/06/03-1.jpg)
Есть что-то опьяняющее и сладостно-раздражительное в этом смешанном чувстве безответственности и несвязанности.
Голый человек на голой земле.
Захочу — повешусь на хозяйской люстре, захочу — открою музыкальную школу. Эту амплитуду колебаний, очевидно, чувствует и наша консьержка, требующая квартирной платы за два месяца вперед.
И я понимаю её, и, возвращаясь ночью домой, я звоню робко и нерешительно, словно извиняясь за государственное казначейство, на облигации которого ушли её многолетние пурбуары.
Ах, как был прав Людовик XIV! Действительно, государство — это я!.. А мы ещё смеем мечтать об интервенции, и писать открытые письма великим мира сего, и негодовать, и возмущаться, и призывать варягов, которых тошнит при одном взгляде на наши депутации, делегации и деловые комитеты, барахтающиеся, как слепые котята, на дне колодца.
Откройте мне двери, мадам ла консьерж, и, ради Бога, простите за причиненное беспокойство!
— Мерси, мадам! — И я осторожно захлопываю дверь.
Было время, когда мы имели: заграничный паспорт, паюсную икру и императорский балет. И вот нет у нас ни паспорта, ни икры, ни балета, ни империи.
Но мы совершенно не смущаемся, основываем Союз Непримиримых и доказываем, что мы народ, давший миру «Летучую мышь».
Как дурак с пустой торбой, носимся мы со своей набившей оскомину самобытностью, хорохоримся, важничаем, надуваемся по-лягушачьи и с каждым днём всё уже и уже замыкаем тот Дантов круг, который условились называть эмиграцией. Больше года живём мы в Париже, и съешь я свою голову, как говорит один диккенсовский персонаж, если, кроме метро и универсальных магазинов, мы хоть что-нибудь поняли или старались, по крайней мере, понять в этом четырёхтысячном сплетении улиц и площадей.
С присущим нам фанфаронством и репортёрской прозорливостью мы уже на следующий по приезде день решили, что французы — это бульонная нация, снедаемая мелкобуржуазной психологией, и что вообще у них не всё благополучно. Потом, потеряв последний полуостров, мы слегка опомнились и понесли вздорную галиматью о том, что республика — это всегда пафос и что пафос — это всегда республика, прослаивая собственное блудословие и Рейхцггадским герцогом, и сердцем Гамбетты, и пошлейшим соусом непереваренных цитат.
Но так или иначе, браня или восхваляя, отрицая или превознося, с неслыханным чванством взъерошивали мы свои трижды выщипанные перья пророков и арбитров, как будто кто-то и что-то давали нам право судить о том, чего не знаем, отвергать то, чего не видели, одобрять то, в чём не смыслили.
По плодоносной стране величайшей культуры мы желаем проехаться верхом на палочке, всё ещё рассчитывая на наше неотъемлемое чувство всемирности да на вечный кандачок проникновенной интуиции.
![](https://vatnikstan.ru/wp-content/uploads/2024/06/04-1-e1718621180112.jpg)
Что же удивительного в том, что из колосса на глиняных ногах мы превратились в кликушу на муравьиных ножках и психологически подготовили переход из разряда знатных иностранцев в категорию иностранцев нежелательных?!
«Записки нежелательного иностранца II»
Дон-Аминадо. Париж, 1921 год.
1
Занимаемся мы тем, что сплетничаем, судим русскую интеллигенцию и ищем портного, который шьёт в рассрочку.
Соотечественники наши, сидящие в Загребе, в Салониках, в Праге и в Вене, не говоря уже о тех, кто коротает свой век на Лемносе или на Халке, мучительно завидуют нам, пишут трагические письма и умоляют —выслать визу немедленно и лучше всего по телеграфу.
— А пока не теряйте, голубчик, времени, пишут они, и приищите какое-нибудь подходящее местечко; приеду, лично поблагодарю вас…
Дело, разумеется, не в благодарности, так что на письма мы попросту не отвечаем.
2
Сплетне мы предаёмся с каким-то чудовищным сладострастием, формы порою столь же болезненны, сколь и разнообразны.
Мемуары бывших генералов, воспоминания бывших депутатов, дневники самовлюблённых очевидцев, записки будущих самоубийц, полемики профессиональных маньяков — все эти общественные параллели, взаимные щелчки, язвительные намёки, разоблачения, опровержения, походные тетради, сомнительные документы, секретные доклады и откровенные придирки — всё это не более, как скучная форма сегодняшнего дня!
— Губи ближнего своего, как самого себя!
Пошлость, рассуждающая об эмигрантской злости; злость, разглагольствующая об эмигрантской пошлости; собачий язык, называющий «ряд определённых политических комбинаций»; лихой наездничий тон, которым проповедуется повелительная необходимость единого фронта и организация сил (каких?!); и настоящий, остервенелый сумбур в понятиях, в оценках, в самом подходе к будничной и ежедневной жизни.
3
Продавцы акций, суетливые прожектеры, лишённые даже выдумки, устроители банкетов и благотворительных вечеров, зубастые молодые люди в рассроченных смокингах, секретари агонирующих союзов, гермафродиты полинявших партий, тучи барышень, пишущих на машинках, хозяйки блестящих салонов, где человек с титулом может получить свой мандарин; и, наконец, всякая проходящая масть — отцы семейств, бывшие юрисконсульты, будущие фермеры, обиженные крохоборы, недовольные судьбой, биржей и Европой.
Над морем разливанной желчи, над бедной суетой подшибленных существований, над скукой взбаламученной немощи сияет немеркнущая, трагическая, незакатная заря мягкотелой бездарности, которой на то только и хватает, чтоб уныло жевать французскую булку и мечтательно вздыхать о филипповском калаче, стоившем, страшно подумать, три копеечки.
Оптимисты и фокстерьеры, блаженные Августины домашнего изготовления, прекраснодушные сочинители третьей России, маргариновые миротворцы и неожиданные поклонники заезжих гостей лукьяновского типа — бледной чередой восходят они на прокатную трибуну лекционного зала, чтоб горькое самобичевание, эту единственную честность с собой, осудить с наигранною укоризной и мило всхлипнуть трижды, подряд: Россия будет! Россия будет! Россия будет!
А рядом с этой кривоглазой, расхлябанной, бессмысленною жизнью тут же рядом изо дня в день и из ночи в ночь свершаются божественные комедии Елисейских полей, проложенных упорными руками благословенных поколений.
Голубеют и дымятся лёгкие сумерки латинского Запада, который ещё многому научит дураков, горланящих вкруг потных самоваров.
Дон-Аминадо. Наша маленькая жизнь: Стихотворения. Политический памфлет. Проза. Воспоминания / Сост., вступ. ст., коммент. В. И. Коровина. М.: ТЕРРА, 1994.
Читайте также:
— Париж XX века кисти русских художников-эмигрантов;
— «Ловцы человеков» глазами Замятина;
— «Страх» С. Юрасова: побег советского офицера из ГДР.