Весна 1911-го, французская полузабытая деревенька Лонжюмо, куда почти не заглядывают посторонние. Инесса Арманд вместе с несколькими помощниками наводит порядок в недавно арендованной столярной мастерской — нужно быстрее превратить помещение в учебный класс. В углу складывают старые инструменты, в центре ставят длинный стол, скамейки и несколько табуретов, а из ещё одного маленького стола и соломенного стула собирают «кафедру». Совсем скоро почти два десятка революционеров будут слушать здесь лекции от самого Владимира Ленина и писать воззвания под руководством Надежды Крупской.
Партийная шĸола в Лонжюмо была во многом уникальной: здесь обучались рабочие из Российской империи и профессиональные революционеры, вынужденные эмигрировать. Программа включала политическую экономию, историю западных революций и философий, а преподавать эти предметы должен был не только сам Владимир Ильич, но и почти десяток других лидеров партий и дружественных организаций. На практике вышло иначе, что в целом всё же не умаляет значение лета в Лонжюмо для двух десятков партийцев.
Существование школы и её «классный журнал» были строго законспирированы — добираться до Франции и учиться под руководством Ленина приходилось в условиях постоянной слежки, которая за рубежом велась так же настойчиво, как и внутри империи. Значительная часть документов, связанных со школой, была засекречена (во второй половине ХХ века исследователи почти полностью расшифровали их). Несмотря на все меры предосторожности, в класс проникли сразу два полицейских агента, но всерьёз навредить обучению или узнать что-либо секретное им не удалось.
Рассказываем, чему Ленин учил соратников в Лонжюмо и как сложились их судьбы.
Зачем взрослым революционерам садиться за парту
Идея о том, что революционеры должны обладать хорошим кругозором и знать теорию марксизма, пришла к Владимиру Ленину ещё на заре политической деятельности, в 1890‑е годы. Так, в 1895‑м, в статье «О чём думают наши министры», он критиковал ограничения на посещение воскресных школ, которые кулуарно обсуждали между собой Дурново и Победоносцев, и призывал рабочих учиться, учиться и ещё раз учиться:
«Рабочие! Вы видите, как смертельно боятся наши министры соединения знания с рабочим людом! Покажите же всем, что никакая сила не сможет отнять у рабочих сознания! Без знания рабочие — беззащитны, со знанием они — сила!»
В следующие годы Владимир Ильич пользовался любой возможностью, чтобы повысить уровень образования всех причастных к делу революции. Например, проводил занятия в рабочих кружках и читал лекции для большевиков-эмигрантов. Однако организовать обучение системно и на постоянной основе долгие годы не представлялось никакой возможности. У западных социал-демократов были собственные партийные школы, лекции в которых читали заметные революционеры, а на их работу тратились существенные суммы. У их российских коллег ни таких возможностей, ни бюджетов не было.
В декабре 1907 года, после завершения Первой русской революции, Ленин снова уехал за границу — сначала в Швейцарию, а затем, в декабре 1908-го, в Париж. Город был выбран не случайно, Ленин писал, что это:
«…самый большой эмигрантсĸий центр, где читаются постоянно публичные рефераты всех фраĸций, происходят дисĸуссии, ведутся разнообразные ĸружĸи, имеются две-три недурных руссĸих библиотеĸи, имеются десятĸи долго действовавших в партии с.-д. организаторов и т. д.».
Кроме политичесĸих эмигрантов, в рабочих ĸварталах Парижа жили сотни или даже тысячи рабочих, покинувших Российскую империю из-за революции и еврейских погромов.
Обстановка внутри РСДРП в это время разобщённая: неудачи Первой русской революции обострили внутренние противоречия. Оказалось, что бывшие соратники по-разному смотрят на будущее, часть из них уверена, что легальная борьба исчерпала себя, а единственный перспективный путь ведёт на баррикады. В то же время многие были не согласны с этой позицией и настаивали на совмещении легальной и подпольной борьбы. Зимой 1910 года Большевистский центр распустили, газету «Пролетарий» — закрыли, что в некоторой степени можно считать политическим поражением Владимира Ленина. В таких условиях он решает вернуться к своей давней идее — начать осмысленно и целенаправленно готовить новые кадры.
Первые эксперименты и их проблемы
Идея «партийных школ» в некотором смысле витала в воздухе. В 1909 году на острове Капри работала школа, где готовили пропагандистов-агитаторов. Эта школа была фракционной, преподавали в ней преимущественно:
- отзовисты (радикальные большевики, требовали отказа от легальных форм партийной работы и отзыва депутатов социал-демократов из Третьей Государственной думы);
- ультиматисты (ещё одна группа внутри РСДРП, выступали за ультиматум всё тем же депутатам Третьей Государственной думы с требованием подчиняться ЦК)
- и даже богостроители (марксисты, уверенные, что бога можно «построить» из коллектива — к ним относят и Максима Горького).
Спонсорами каприйской школы выступали Максим Горький и Мария Андреева, Фёдор Шаляпин и Александр Амфитеатров. Выступить с лекциями здесь предлагали и Ленину, однако он категорически отказался. Дело в том, что Владимир Ильич, а вместе с ним и редакция «Пролетария» осуждали каприйскую школу за фракционность. В советской историографии эту школу и вовсе называли антипартийной, что всё же является слишком радикальной оценкой.
Похожая история повторилась и в Болонье, где отзовисты также пытались организовать свою школу, но в целом потерпели неудачу. Ленин же был уверен, что новая школа должна быть не фракционной, а общепартийной, и открыть её необходимо именно во Франции. Несложно сделать вывод, что организация собственной школы была вопросом не только просвещения, но и политической борьбы, да и всей стратегии Ленина.
Наконец-то: общепартийная школа
Организацией партийной школы занимался Школьный комитет, созданный в январе 1910 года. На все цели комитету Заграничное бюро ЦК выделило только 1500 франков в надежде, что другие фракции не останутся в стороне. Школьный комитет активно искал средства, но успехов не достиг.
Для новой школы требовалось тихое, неприметное место — всё же здесь планировалось собрать будущих подпольщиков. В больших городах по соседству с русскими эмигрантами жили и тайные агенты, чьей задачей было следить за революционерами. В таких условиях никак нельзя было раскрывать «учеников». Поэтому Ленин и Крупская, сочетая приятное с полезным, отправлялись на велосипедные прогулки и искали недалеко от Парижа место, где, не привлекая ничьего внимания, можно поселить и обучить около двух десятков человек. Такое место нашлось довольно скоро — им стала никому до этого не известная деревня Лонжюмо, мэру и жителям которой не было никакого дела ни до марксизма, ни до русской революции. По счастливому совпадению здесь как раз закрылась большая столярная мастерская, а владелец Леон Дюшон с удовольствием сдал помещение новым арендаторам.
Бывшая столярная мастерская представляла собой большое, почти квадратное помещение с застеклёнными фасадами, свободно пропускавшими много естественного света. Стараниями уже упомянутой Инессы Арманд мастерская преобразилась в скромный учебный класс, способный вместить двадцать слушателей. У того же Дюшона Ленин снял часть жилого дома для столовой и комнат учеников. Некоторые из них жили здесь, рядом с местом учёбы, другие — в одном из соседних домов на этой же улице.
Ленину удалось организовать именно общепартийную школу: здесь проходили подготовку и большевики (хотя их было большинство), и меньшевики-партийцы, и те, кто определял себя как «нефракционных». «Ученики» не были новичками, большинство из них уже занимали видные посты в местных организациях и много лет состояли в партии. Изначально слушателей отбирали на местах, то есть внутри партийных организациях в разных городах империи. Предполагалось, что на местах пройдут выборы, которые помогут определить достойных. Однако на практике эта идея оказалась нежизнеспособной из-за пристального полицейского наблюдения за потенциальными революционерами. В Россию даже делегировали агента Школьного комитета, но и его живое присутствие не переломило ситуацию. Не все желающие и не все отобранные смогли попасть в Лонжюмо, а сбор учеников был сопряжён с опасностями. Так, в Киеве уполномоченный Школьного комитета едва не попал в засаду: на месте явки его ожидала полиция, но ему удалось скрыться. По схожей причине не получилось провести выборы и на Урале.
Всего в классе было 20 слушателей (изначально 21), только одна женщина. В это число входят также два агента полиции, включая Романа Малиновского (впрочем, фигура неоднозначная: есть мнение, что Ленин не верил в его «провокаторство»). Поэтому в историографии чаще всего пишут, что учеников было только 18.
История второго агента ещё более печальна. От Ивано-Вознесенской партийной организации на учёбу отправили С. Искрянистова (Василия), который также оказался агентом полиции. Крупская рассказывала, что учился он хорошо, но в то же время держался обособленно. Оказалось, что Искрянистова из-за участия в революционном движении долгое время не брали на работу, он бедствовал и потому полиции удалось подкупить его. Вернувшись из Лонжюмо, он покончил с собой.
Около месяца в школе занимался некий Александр-поэт — исследователям так и не удалось выяснить, кто скрывался под этим прозвищем. Известно, что обучение ему пришлось прекратить из-за плохой подготовки, Александр-поэт не успевал за остальными.
Добираться до Франции было нелегко. Белостоцкий позже рассказывал:
«Направили нас в Сувалки, местечко вблизи германской границы, дали нам адрес к одному жителю. Побыли мы у него два дня, а потом на фурманке с двумя поляками отправились к германской границе. Подъехали мы к границе
рано утром и попали прямо на пограничный пост. Граница представляла собой довольно глубокую канаву, и в ней маленькая землянка солдата-пограничника. Мы боялись, что пограничник нас арестует, но он постлал на боковину
землянки свою шинель и предложил нам пройти по ней через границу, чтобы не оставалось следов от сапог.Перейдя границу, мы сразу попали “в объятия” немецкого жандарма. Ни мы его, ни он нас понять не могли. Русский пограничник крикнул немцу, что мы политические и что у нас нет ни мяса, ни спирта (предметы контрабанды). Жандарм отпустил нас. Пошли мы по германской земле. Сели затем в поезд и, через Берлин, Кёльн, Брюссель, приехали наконец в Париж».
Другие ученики добирались аналогичным образом, многие прибыли во Францию за несколько месяцев до начала занятий и ждали остальных. Все ученики прибыли во Францию под конспиративными именами и дали обязательство сразу после завершения обучения поехать в Россию.
Чему учат в школе
Учебную программу составляли коллективно: у «школьников» была возможность предложить идеи предметов и даже пригласить лекторов. Предполагалось, что упор будет сделан на практику, но в то же время лекции помогут рабочим лучше понять именно марксистский подход к революции. Один из учеников отмечал, что несколько месяцев в Лонжюмо — единственное его образование, за исключением двух классов школы.
Яков Зевин писал другу:
«Здравствуй, дорогой товарищ!.. Поĸуда идут подготовительные занятия, Ленин читает с нами Коммунистичесĸий Манифест… В шĸоле будут читать Плеханов о материалистичесĸом понимании истории, Ленин о политичесĸой эĸономии, Рязанов о профсоюзном движении и др. Роза Люĸсембург, ĸажется, будет. Списоĸ леĸторов будет составляться сообща с нами… Когда примем программу, тогда я её пришлю. <…> Город я ещё не осматривал, в восĸресенье пойдём в Лувр. И, наверное, будем ĸаждое восĸресенье осматривать его историчесĸие редĸости…»
Однако реальность диктовала свои условия: ни Плеханов, ни Люксембург, ни Горький так и не смогли провести занятия в Лонжюмо из-за нехватки свободного времени и ограниченности в средствах на дорогу (Школьный комитет не мог компенсировать все затраты). Меньшевики — Дан, Мартов, Маслов — коллективно отказалась от чтения лекций в партийной школе из-за разногласий со Школьным комитетом.
В результате значительную часть лекций Ленин прочитал лично, и ученики были вполне этим довольны. Владимир Ильич умел доходчиво объяснять для любой публики и удерживать внимание аудитории. Анна Иванова поэтично характеризовала их так:
«От его леĸций веяло дыханием революции».
Примерно того же он требовал и от сопартийцев:
«говорить просто и ясно, доступным массе языком, отбросив решительно прочь тяжёлую артиллерию мудрёных терминов, иностранных слов, заученных, готовых, но непонятных ещё массе, незнакомых ей лозунгов, определений, заключений».
Занятия в шĸоле не сводились ĸ леĸциям и тяготели к практике — всё же здесь готовили подпольщиков, а не научных сотрудников. Слушатели самостоятельно работали над первоисточниĸами, делали доĸлады, выступали на семинарах, а также учились писать газетные заметки и корреспонденцию под руководством Надежды Крупской. Также в школе много анализировали марксистскую литературу: после каждого занятия Ленин задавал слушателям десять и более вопросов, на которые необходимо было ответить письменно. Борис Бреслав рассказывал:
«Нам приходилось основательно работать. Как-то стыдно было “оскандалиться” перед Ильичом».
В свободное от занятий время — его было немного — «ученики» и Ленин продолжали говорить на революционные, да и на простые бытовые темы. Для Ленина общение с ними было одной из немногих возможностей узнавать реальную обстановку в России. Все революционеры, которым повезло описать свои воспоминания об этом лете, отзывались о школе с исключительной теплотой.
Из Лонжюмо в российскую ссылку
Обучение продолжалось несколько месяцев. Для одних это лето осталось единственным «университетом», для других — ступенью к высоким должностям и всеми связанными с ними рисками. Уже в конце августа 1911 года слушатели, как и обещали, выехали на нелегальную партийную работу в Россию. Их дальнейшая судьба показывает, насколько опасным было это дело и как строго полиция следила за революционерами.
Ивана Чугурина арестовали сразу после возвращения из Франции — при переходе границы. Сначала его сослали в Нарымский край, откуда он бежал, но почти сразу был снова арестован и отправлен в Сибирь до 1916 года.
Ивана Белостоцкого и Анну Иванову арестовали за распространение большевистской газеты «Правда» и сослали в Архангельскую губернию. Ивана Присягина также почти сразу задержали и выслали в Нарымский край, а уже в 1912 году он бежал в Барнаул, где некоторое время жил по поддельным документам — вплоть до следующего ареста.
Борис Бреслав тоже был арестован и находился в ссылке до 1917 года. Василия Манцева сослали в Вологодскую губернию, Александра Догадова — в Вятскую, а в 1914‑м и вовсе мобилизовали, он воевал вплоть до 1918 года.
Серго Орджоникидзе весной 1912 года арестовали в Петербурге, приговорили к трём годам каторги, которую он отбывал в Шлиссельбургской крепости. Затем он был выслан в Якутск, где работал врачом. Вернулся в столицу только летом 1917 года.
Семёна Семкова арестовали позже остальных, в 1913‑м, но почти сразу он сумел бежать и уехать за границу. Следующие три года провёл в США — с 1914 до 1917 был членом Русского отдела Социалистической партии США, секретарём нью-йоркской секции РСДРП. В ноябре 1917 вернулся в Россию.
Впрочем, пусть и со всеми ограничениями, политическая работа продолжалась. Ещё до арестов часть делегатов успела поучаствовать в подготовке VI (Пражской) Всероссийской конференции РСДРП (январь 1912 года, когда был избран новый Центральный комитет), пятеро из них стали делегатами.
Владимир Ленин вплоть до апреля 1917 года оставался за границей и продолжал почти ежедневно писать статьи и письма, дистанционно руководить деятельностью большевиков в IV Государственной думе, представлять РСДРП во II Интернационале. Хотя опыт Лонжюмо был удачным, школа так и осталась единоразовым экспериментом: средств не хватало, расколы внутри партии только углублялись, а вскоре мировая война и вовсе изменила расклад сил в Европе и России.
Читайте далее: Форпост в красном галстуке: как «Пионерская правда» воспитывала юных ленинцев
