Булат Галеев, андеграундный писатель родом из Татарстана, презентует 4 апреля под патронажем книжного магазина «Рупор» в заведении «Пивотека 465» сборник своих стихов «Над Казанью». Прежде из-под пера Булата Галеева и его друга Алексея Макарова вышел роман «Хроника пикирующего аппаратчика». В преддверии мероприятия VATNIKSTAN расспросил Булата Галеева о темах его творчества, родном городе и работе на заводе.
— Чем для тебя является Казань? Это твой родной город? Какие отличительные особенности Казани?
— Хоть я родился в городе Казань, но детство провёл в Казахстане до второго класса, где служил по направлению в военном городке мой отец, который перевёз туда нашу семью. Затем пошёл процесс распада СССР, отцу оставалось служить несколько лет до выхода на пенсию, а я сменил ещё две школы в Татарстане, в деревне и в посёлке городского типа, который затем приобрёл статус города. Поэтому Казань для меня стала местом постоянного проживания с момента поступления в институт. До этого были поездки с родителями в Парк Горького на аттракционы и на вьетнамский рынок, где стоя на картонке под рёв из кассетного ларька «Сектора Газа» я мерил джинсы к началу учебного года.
Город для меня — это люди, которые мне в нём интересны. Наличие интересных людей и сообществ всегда определяет, нравится ли тебе город и сколько ты в нём хочешь находиться.
Помню Казань с начала учёбы в институте (в 2000‑х — Ред.), времени, когда формируются твои основные социальные связи на всю жизнь. Период создания этих связей, когда людей словно притягивает друг к другу. Ты задаёшь алгоритмы событий, даже не понимая этого, которые потом раскручиваются на протяжении твоей жизни.
«Институт был за спиною
Впереди завода клетки
Наблюдавшие за мною
Дом, родители, повестки»
Новые впечатления после гопнических, пусть и романтических реалий рабочего посёлка, — это поход на концерт «Гражданской Обороны» в 2002‑м году в ДК Химиков, знакомство после концерта с местными нацболами и панками. Когда закончилось выступление «ГО», мы с братом, у которого я жил в Казани, бежали на остановку автобуса, в парке возле ДК собрались гопы со всех районов города, чтобы подраться с «ниферами».
Помню Казань периода завода. Когда мы с другом начали работать на одном заводе, вместе постигать его атмосферу, его нравы, промышленную эстетику и совместную мифологию. Тогда же произошли знакомства с близкими по духу и творчеству людьми из других городов. Например, поездка зимой в Саратов на поезде, где должен был пройти концерт групп The Cold Dicks, «Ленина Пакет» и «Боровик Ералаш». После этой поездки Жильцов, Боровик и Айван приезжали в Казань, первый концерт проходил в офисе архитектурной конторы, приезжали знакомые и друзья из разных городов.
Помню Казань, из которой хотелось уехать. Когда начало казаться, что всё, что можно было исследовать и сделать, было пройдено. В Москве ждали друзья…
— Как давно ты занимаешься поэзией? Что тебя вдохновляет? Как происходит творческий процесс?
— Стихи я начал писать благодаря знакомству с другом Лёхой (Алексеем Макаровым — Ред.), с которым мы учились в одной группе в институте. Нас быстро сблизили общие интересы в плане музыки, схожие настроения и взгляд на жизнь. Он был с депрессивного района Теплоконтроль, известного своими «улицами». В нулевые они ещё пышным цветом цвели. Мы не питали радужных иллюзий относительно нашего будущего, и через какое-то время, помимо обмена кассетами, начали передавать друг другу при встрече в институте написанные дома ежедневные письма. В письмах содержались какие-то наблюдения за реальностью, за окружающими нас людьми (мы всем дали секретные погоняла, чтобы можно было о них писать и говорить), а также в этих письмах стали постепенно появляться первые четверостишия, сначала шуточные и посвящённые каким-то событиям дня, а затем целые стихотворения.
Каждый день с утра мы обменивались этими записками, в которых содержались отзывы на стихи друг друга, потом эти стихи стали носить оттенок либо депрессивного жизнеописания, либо это была смесь треша, нашей внутренней мифологии, которую мы создавали вокруг себя. Затем мы стали писать стихи на парах, каждый по три строчки, порой безбожно запуская лекции по неорганической химии. И в какой-то момент мы начали собирать все свои совместные творения в тетрадях, переписывая туда их от руки, давали им названия, Лёха щедро иллюстрировал эти сборники, их количество росло.
Дальше мы нашли какую-то типографию на окраине города, и заказали первый тираж самиздата. С коробкой, в которой лежало сто экземпляров мы довольные шли по колдобинам в асфальте в районе фабрики по производству моющих средств «Нэфис». Впоследствии мы выпустили штук пять таких сборников, среди которых вспоминаются «Достойные любви», «Нематодные сказочки», «Стихи про Завод». В этих сборниках всегда были наши общие стихи, а подписывалось это всё как «Крот» и «Антикрот». Шло название несуществующей типографии, ставились какие-то года от балды, иногда 80‑е…
Немалое значение развитию нашего творчества придало появление услуги безлимитных смс у местного сотового оператора Татинком. Огромные, в четыре-пять куплетов стихи приходили на телефон, прогружаясь фрагментами, иногда в течение всего дня…
Сборники мы раздавали друзьям, они уезжали в другие города. Мы ещё не знали такого слова как «фанзин». Всё написанное тогда и потом уже в Москве я и собрал в этом году в сборник «Над Казанью».
— Следишь ли ты за современным поэтическим процессом? Кто твои любимые поэты?
За современным поэтическим процессом не слежу. Мне нравится сборник стихов Лимонова «Ноль часов», нравится поэзия Андрея «Литла» Ханжина, мы переписывались с ним, когда он сидел в тюрьме, а я работал на химзаводе. Присылали друг другу при помощи смс свои стихи.
«Ничего не будет, ни войны, ни мира.
Старая пластинка стонет на игле.
В сигаретном дыме съемная квартира
Лижет подоконник солнечным желе.В сигаретном дыме мотыльки и проза,
Талия и слезы, первая тетрадь.
Бестолковый лепет крапчатой березы.
Время ненавидеть. Время танцевать.Ничего не будет, ни дождя, ни лета.
Лужи разобьются каблуком зимы.
В пальцах у майора тлеет сигарета.
Пепел вместо света. Кончено. Увы.Черная Зарема, белая Земфира.
Клавиши и клешни, небо и вода.
Окнами на Мекку съемная квартира
По девичьим венам тянет провода.Черная Земфира, белая Зарема.
Ангелы по лужам бегают, смеясь.
Не берется нота, не контачит клемма,
Выползает жизни подлая змея.Танго Сержень-Юрта, реквием Буйнакска,
Вальсы Волгодонска, яблочко Москвы.
На пластинке крови точечные кляксы.
Пепел вместо сердца. Кончено. Увы.Ничего не будет, ни мужчин, ни женщин,
Ни песка, ни снега, ни любви, ни сна.
Истина — forever, изложенье — fashion.
На пластинке неба кружится Беслан.На пластинке ретро — стены Палестины,
Паузы Земфиры, кошки в парандже,
Мания Заремы, проруби в крестинах…
Пепел вместо песен. Кончено уже».
Я отправил ему стих «Сон на заводе».
«Гладкий словно линь бес
Скользнул плавно через шторы
Под одеяло к бабушке влез
Чёрный как негр с Гоморры
Грубые пятки ей щекотал
Совал язык в её ухо
Со свечой над нею летал
Как большая нарядная муха
Бабушка видела сон
Как в саду волновались осины
Как глядела герань из окон
На перелёт воробьиный
Бес разорвал подушку
И устроил вдруг снегопад
Перья садятся в кружку
Где челюсти бабки лежат
Бабка как мертвая кукла
Вскочила и бросилась в пляс
И лишь когда свечка затухла,
Рухнула на матрац».
Однажды я шёл на смену (я снимал недалеко от завода комнату у бабки) и нашёл выброшенного, видимо, из детского сада огромного с человеческий рост Чебурашку. Я взвалил его на спину и потащил на завод. «Я нашёл огромного Чебурашку», — написал я Ханжину. «Это знак. Этот Чебурашка — я», — написал он в ответ.
Открытием была поэзия группы «Ожог», близкая по духу. Помню, как поехал в тот период на фестиваль «Подземка» в Ростов-на-Дону, где играли «Антимузыка», «Ожог», Сантим, «Церковь Детства».
Ещё к нам в Казань заезжал Всеволод Емелин, мы с другом после его чтений подошли к нему, сослались на общих знакомых и пошли пить водку «Парламент» в несуществующее уже кафе «Тал». Потом Емелин споткнулся на льду и упал.
— «Над Казанью» — это твоя вторая книга. Первой книгой был ваш совместный с Алексеем Макаровым роман «Хроника пикирующего аппаратчика». Как проходила совместная работа над текстом?
— Закончив вместе институт, через какое-то время мы с Лёхой также оба оказались в одном цеху казанского химзавода «Тасма». Сначала туда устроился я на должность мастера смены с каким-то смешным окладом. Потом, заскучав среди этих руин и гигантских сталактитов-сосулек, кислого запаха ксилола в огромных бесконечных коридорах с облупившейся целыми пластинами бледно-зелёной краски, по которым я бродил слушая в плеере «Зазеркалье» и читая у самодельной электропечки Мамлеева, я позвал к себе Лёху, который к тому времени уже подзадолбался вязать арматуру на стройке самого большого в Казани высотного элитного дома «Лазурные небеса», где предполагалась вертолётная площадка на крыше. Он покинул эту стройку, наверно, этаже на восьмом, и мы стали бродить по этому постсоветскому заповеднику в испачканных липким обойным клеем спецовках вместе.
Был ноябрь, химзавод «Тасма» переживал не лучшие свои времена, тут и там торчали остовы былых советских цехов, обтянутые зелёной сеткой. Экскаватор ковырял куски бетона и тонны фотоплёнки, свисавшей, светясь на солнце, с его ковша. Вокруг бегали живущие на заводе стаи собак. Собаки тусовались в цехах, сердобольные женщины носили им в пакетах жижу с остатками обедов. Собаки прыгали за тобой по сугробам в темноте, когда ты шёл с ночной смены. Завод производил фотоплёнку и плёнку для рентгенов металлов. Был цех, в котором надо было работать полной темноте. Люди перемещались по коридорам, и громко шептали: «Тих-тихо-тихо», чтобы не столкнуться лбами.
Помню такое воодушевлённо-мрачное настроение, отсутствие каких-то перспектив, обглоданные собаками крылья ворон на заводских дорожках, «пропал интерес к соблюдению границ и законов» (Сантим). «Мрачные пейзажи, отложившие личинки в наши души, — смска от Лёхи, он едет на двух «Пазиках» с Теплоконтроля, с пересадками, чтобы к восьми утра принять у меня смену. Лёгкое утреннее ощущение похмелья после возлияний в цеху пустого завода.
«У пустого ночного завода
Много маленьких тайн.
Их знают собаки бродячей породы,
Бегающие в метели окраин.
Над горящей бочкой бликует пламя.
Скрипят арматуры на высоте руин.
Эти пейзажи навечно с нами,
Как в сердце Кая осколок полярных льдин».
Не помню, писали мы эти строчки вместе или я один. В наших сборниках мы их не подписывали, просто Krot I Antikrot.
И так в какой-то момент, ворочая вилами остатки склизкого обойного клея, который местами подгорал и дымился в мусорных мешках и закидывая всё это в раздолбанный кузов трактора, мы начали снимать на свои сотовые телефоны, которые у нас были одинаковые, я купил свой по рекомендации Лёхи — Nokia 6233 — друг друга и окружающих нас псов, людей, снимали исподтишка пьяные разборки в раздевалке, снимали рабочие процессы. Всё это копилось в папках на компе, пока однажды не было смонтировано в фильм «Псы завода».
Завод был для нас территорией свободы. Мы жили в нём как герои фильма «Дети Чугунных Богов», там сплетались подобно огромному мицелию под корнями елей сотни причудливых связей между людьми, там у горящей бочки мы пили пиво, заводя через проходную друзей, там снимали кино, и писали по очереди по главе повесть «Хроники пикирующего аппаратчика».
— «Хроника пикирующего аппаратчика» имеет подзаголовок «История одного цеха». Произведение рассказывает о работе на современном заводе. Это ты переработал свой личный опыт?
— Это личный опыт наблюдения нами за прикреплёнными к нам на смену двумя аппаратчиками — один в мою смену, другой в его. Аппаратчиков звали Айрат и Наиль. Им было к тому моменту немного за тридцать. Они, подобно беспечным херувимам, резвились среди реакторов на смертельно опасном и вредном химическом производстве, всё им было трын-трава и наказание всегда заканчивалось для них «последним китайским». Они доставляли нам порой незабываемые минуты, путая компоненты в ночную смену, а также накапливали впечатления, которые потом оказались в нашей книге. Конечно, этот роман с алкоголем имел в себе глубоко трагичную историю для каждого из них, и они умело это скрывали от самих себя. Нас они упрямо называли «студенты», хотя мы являлись закончившими институт уже поднаторевшими на производстве, но видимо, странными для них персонажами, непонятно зачем продолжавшими работать. Писать вдвоём нам было не впервой, из плюсов такой работы — возможность подгонять друг друга, что в одиночку в круговороте жизни не всегда удаётся сделать.
— Лейтмотивы романа — безысходность и алкоголь. Но есть какие-то положительные стороны в заводской жизни?
— Не думаю, что эту книгу определяют безысходность и алкоголь, хотя и то, и другое, безусловно, являются неотъемлемой её частью. Для нас это была весёлая хроника курьёзов, на которую мы нанизывали зачастую какие-то свои размышления того времени.
Мы много думали, хотим ли мы сменить место работы, и альтернатива в виде офиса всегда казалась более убогим вариантом. Впоследствии мы стали смотреть на мир через марксистскую оптику и постепенно менялось отношение к пролетариату, к себе, к промышленности и труду, хотя не имея личного опыта наблюдать и участвовать в событиях, которые бы могли показать рабочий класс как субъекта истории, двигающего за собой всё общество, трудно разглядеть через те реалии, в которых нам пришлось оказаться на заводе.
В любом случае, мы понимали с самого начала, что то, что мы делаем, тот продукт, что мы производим, и характер нашего труда нам гораздо ценнее и даёт большее чувство самоудовлетворения, чем работа «в офисе». Да и помимо завода, наша жизнь гораздо активнее крутилась по ту сторону вертушки проходной. (Об этом будет наша следующая книга). И завод всегда был для нас возможностью жить свою жизнь и заниматься тем, что нам нравилось и было для нас важным. Завод (между собой мы называли его Цитадель) в этом отношении был очень терпим к нам, деликатен и прощал нам многие «ощипки». И многому нас научил. Всё это было уходящей формой на стыке времени и никогда больше не повторится. Новые времена смели своими нововведениями и оптимизацией этот заповедник людей и механизмов вместе с псами, фото- и кинопленкой и нами прежними.
Книгу Алексея Макарова и Булата Галеева «Хроника пикирующего аппаратчика» можно купить в книжном магазине «Рупор».
