Владимир Александрович Журавлёв поступил на факультет журналистики МГУ в 1961 году. Учёба на журфаке стала настоящей школой жизни: молодой студент перенимал знания у мастеров русской словесности, познакомился с однокурсниками — будущими редакторами и корреспондентами, побывал в разных частях Советского Союза, получил первый опыт публикации и издания газеты, познал все стороны профессии. И сейчас, спустя почти 60 лет, Владимир Александрович с теплом вспоминает о «дворике на Моховой».
Специально для VATNIKSTAN Владимир Журавлёв рассказал о журналистском факультете МГУ 60‑х годов, креативе на практике, жизненном уроке Константина Симонова, судьбах однокурсников и многом другом.
Всякий раз, проходя по Моховой улице, я замедляю шаг возле чугунно-бетонной ограды, за которой открывается вид на просторный дворик со старыми деревьями и садовыми скамейками. Безлюдный сиротливый пейзаж напоминает покинутую сцену. Если бы можно было сказать волшебное слово, как в кино «мотор!», асфальт заговорил бы перестуком каблуков мокасин и солдатских сапог, а также туфель, не похожих на нынешние «лабутены», ведь они принадлежали абитуриентам 1961 года, через пять лет ставшими выпускниками факультета журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова.
С той поры минуло полвека, есть что рассказать о былом. Но вначале нельзя не поведать об истории университета.
Хроника времён альма-матер
Дворик на Моховой обрамлён тремя четырёхэтажными строениями. Центр занимает фасад главного корпуса с восьмиколонным портиком, увенчанным куполом над полуовальным парадным залом, к входу в который ведёт похожая на грот белая лестничная балюстрада с аркой посередине. На большом расстоянии от неё стоят по углам, словно провинившиеся школяры, два памятника — Герцену и Огарёву. Монументы воздвигли в 1922 году, в конце Гражданской войны, когда Советская республика была «Россией во мгле» — так её назвал фантаст Герберт Уэллс. Его книга, несмотря на мрачный заголовок, внушала веру в светлое будущее молодого государства рабочих и крестьян, чем вызвала гнев Уинстона Черчилля, ранее почитавшего Уэллса и состоявшего с ним в переписке, а после вступившего с ним в газетную полемику.
В 1947 году в левом крыле здания дворика на Моховой, на филологическом факультете, было открыто отделение журналистики. Спустя пять лет, 7 июня 1952 года, Сталин подписал постановление правительства о создании факультета журналистики МГУ. К этому времени старейший в России Московский университет готовился к новоселью на Ленинских (Воробьёвых) горах. Там заканчивалось строительство первой очереди комплекса зданий технических и естественных факультетов. Сталин не дожил до открытия главной высотки всего полгода. Учебные занятия там начались 1 сентября 1953 года.
В зданиях старого университета в центре Москвы остались гуманитарные факультеты. Многие лекции, в том числе на факультете журналистики, стали читать в Аудиторном корпусе, названном так за большое число малых и просторных аудиторий. Примечательно, что одним из первых это здание ещё в период его строительства увидел Пушкин.
Пушкин об университете
Александр Сергеевич посетил старое здание университета на Моховой 27 сентября 1832 года. Ему было интересно осмотреть весь комплекс, построенный до нашествия Наполеона и пострадавших при большом пожаре 1812 года. В огне погибли редчайшая библиотека, коллекции, архивы. Почти заново пришлось восстанавливать корпуса, строительство которых возглавил архитектор Доменико Жилярди.
Пушкин прибыл в сопровождении знакомого ещё с лицейских времён Сергея Уварова, знатока классической античности, древнерусской литературы, действительного члена Императорской Российской академии. Однако не только архитектура интересовала Пушкина. Его, как журналиста и редактора «Литературной газеты», привлекала общественно-политическая деятельность университета, к которому, равно как и к Петербургскому, он питал малую симпатию. В отрывке 1830 года Александр Сергеевич вложил в уста столь нелюбимого им персонажа, «альманашника», журналиста-недоучки, хвастливые слова: «Я учился в Московском университете». А спустя год Пушкин писал Михаилу Погодину: «Учёность, деятельность и ум чужды Московскому университету».
Взгляд Пушкина отражал общую ситуацию. В 1820 — начале 1830‑х годов литература и университетская наука находились на разных полюсах культурной жизни. Уже потерял привлекательность «европеизм», свойственный прежнему александровскому времени. Погодин одним из первых в своих лекциях сформулировал мысль о нравственном, политическом и многих иных превосходствах Российского государства над Европой. В этом процессе участвовал и Пушкин, критиковавший за тенденциозные суждения даже своего учителя Николая Карамзина.
Пушкин вёл активную общественную жизнь и искал единомышленников. Помимо «Литературной газеты» Александр Сергеевич сотрудничал с издаваемым Погодиным журналом «Московский вестник», хотел редактировать общественно-политическую газету.
По воспоминаниям очевидцев, посещение Пушкиным университета было не похоже на визит любопытствующего наблюдателя. Студенты увидели гения, находившегося на вершине славы и успеха, на которого начинали смотреть как на национальную гордость.
Александр Сергеевич получил огромное внутреннее удовольствие от визита в университет и, покидая его дворик, увидел по правую сторону через дорогу напротив Манежа строительную площадку. Там ломали старинную усадьбу, расположенную между Воздвиженкой и Большой Никитской. На этом месте в XVI веке стоял Опричный двор Ивана Грозного. Впоследствии построили усадьбу, которая принадлежала сыну денщика Петра I Пашкову. Именно для этого богача Баженов выстроил знаменитый Пашков дом, который стал знаменитой Румянцевской, Ленинской, а ныне Российской библиотекой.
Идея расширения территории университета понравилась Пушкину. Окончательный проект был воплощён в 1833–1836 годах архитектором Тюриным, трудившимся бесплатно и считавшим для себя большой честью работать для храма науки.
В январе 1877 года, в Татьянин день, возле Аудиторского корпуса был открыт первый бюст Ломоносову (на памятник не хватило средств). В начале ХХ века после перестройки Аудиторского корпуса его интерьер приобрёл окончательный вид в стиле неоренессанс.
После Октябрьской революции 1917 года университет получил статус государственного и стал называться МГУ, а в мае 1940 года ему было присвоено имя Михаила Васильевича Ломоносова. Под этим названием его застала Великая Отечественная война. Начавшиеся бомбёжки Кремля не обошли стороной университет. Одна из бомб разрушила памятник Ломоносову. В 1944 году сохранившуюся часть изваяния перенесли на парадный марш клуба МГУ. Весь памятник решили не восстанавливать и уже в 1945 году установили монумент, выполненный скульптором Меркуровым.
В 1953 году, после переезда руководства и большой части подразделений университета на Ленинские (Воробьёвы) горы, на Моховой и в её окрестностях остались факультеты, готовившие гуманитариев. Получилось так, что символическим покровителем факультета журналистики стал Герцен, а его другу и соратнику Огарёву выпала честь стража Института восточных языков (ныне Институт стран Азии и Африки МГУ имени М. В. Ломоносова), открытого 24 июня 1956 года на базе восточных отделений исторического и филологического факультетов.
1957 год знаменателен запуском первого искусственного спутника Земли. В тот год у Аудиторного корпуса был открыт памятник Ломоносову, третий по счёту. На этот раз Михаил Васильевич предстал в образе молодого человека, присевшего на скамью и опирающегося на неё правой рукой. В левой руке, покоящейся на колене, зажата рукопись.
Мне довелось увидеть памятник Ломоносову у Аудиторного корпуса летом 1960 года, когда я провалился на вступительных экзаменах на журфак. Я был не одинок. Помню, мы шли по Моховой, два горемыки. Моего попутчика звали Слава Костиков. Кто бы мог подумать, что спустя годы этот человек станет пресс-секретарём первого избранного президента России?!
В апреле 1961 года свершилось величайшее событие всех времён и народов: полёт в космос Юрия Гагарина. Одними из первых чествовать Гагарина вышли на Моховую и Красную площадь студенты журфака. Спустя несколько месяцев студентами этого факультета стали парни и девушки нашего курса, которым предстояло быть выпускниками 1966 года.
Две правды
1 сентября 1961 года нас собрали в шестнадцатой аудитории — самой большой на факультете. Нас было более ста человек, на армейском языке — рота. Правда, если разделить на отделения — газетное, радио и телевидения, редакционно-издательское, — получится не так уж много. Первую лекцию нам читал главный редактор газеты «Правда», председатель правления Союза журналистов СССР Павел Сатюков. Он говорил о высокой ответственности журналиста и призывал писать правду.
Приехав после занятий в общежитие на Стромынке, мы узнали правду уже не в теории, а на практике. К нам на третий этаж поднялись люди в милицейской форме и арестовали сокурсника, симпатичного парня из Армавира. Оказывается, несколько дней назад он распотрошил сейф в редакции своей районки и теперь ему предстояло вместо студенческой скамьи занять место на скамье подсудимых.
Судьбы людские неисповедимы. В большинстве 20-летние, мы не могли представить, кто из нас будет кто. Молодые преподаватели называли нас серым курсом — было за что. Многие из нас уже успели поработать на производстве, послужить в армии, подзабыть школьные учебники, да и одевались мы не денди лондонские. Под стиляг не косили, некоторые парни ещё не успели снять армейскую форму. Особо отличился Эдуард К., который носил форму капитана КГБ, хотя на самом деле был старшим лейтенантом. Все посмеивались над его бутафорской придурковатостью, но не знали, что из органов он был уволен по контузии.
Для нас настоящим открытием стали лекции преподавателей, таких как профессор Елизавета Кучборская, открывшая нам сокровищницу шумерского и греческого эпоса. Её называли «человеком с другой планеты». Высоким интеллектом и эрудицией нас поразили заведующий кафедрой русской журналистики и литературы Александр Западов, заведующий кафедрой истории зарубежной печати и литературы, впоследствии декан факультета Ясен Засурский, преподаватели Юрий Шведов, Элеонора Лазаревич, заведующий кафедрой стилистики русского языка Дитмар Розенталь, преподаватель политэкономии Владимир Станис (позже ректор Университета дружбы народов), и… Написать «другие» рука не поворачивается.
С первых дней занятий мы оказались загружены как бурлаки. Между тем все начали кучковаться по групповым привязанностям, личностным симпатиям и интересам. У многих появились общественные обязанности, но это не помешало ходить на концерты и выставки, посещать кружки.
В октябре 1961 года в присутствии советского руководства, гостей компартий из других стран состоялось торжественное открытие памятника Карлу Марксу, созданного творческим коллективом, возглавляемым Львом Кербелем. В том же году улица Моховая была переименована в проспект Маркса. Таким образом, альма-матер оказалась в зоне проспекта имени вождя мирового пролетариата. Вероятно, мы были слишком загружены и даже не восприняли переименование.
«Журналист строит»
Заметным событием на первом курсе стал переезд со Стромынки в новые здания общежития на Ломоносовском проспекте. Гуляли всем этажом и с заглянувшими к нам на огонёк ребятами-москвичами. Происшествий не было, за исключением малых. Однокурсник разбил кулаком зеркало в умывальной комнате: не понравилась собственная физиономия. Другой наш товарищ, темнокожий уроженец Африки, утром заявил, что не пойдёт на занятия, ему холодно. Согреваться стал водкой, что, конечно, до добра не довело. Этот иностранный студент был отчислен за прогулы в конце первого семестра.
Летом 1962 года, после окончания первого курса, мы поехали на целину в Северо-Казахстанскую область, в совхоз «Карагиндинский». Мы строили школу, кошарник, жилые дома. По ночам выпускали ежедневную на пяти ватманских листах иллюстриорованную стенную газету. Название придумал Александр Сабов — «Журналист строит». Избрали редколлегию. Главным редактором назначили меня и, как выяснилось, вовсе не за способности, а за упрямство в желании совершать невероятное. Газету приходилось делать после десятичасового рабочего дня на стройке. Помимо написания заметок надо было успеть проявить фотоплёнки, отпечатать снимки.
Кое-кто, посмеиваясь, говорил мне: «Зачем ты взялся за провальное дело? Выпускал бы еженедельник — и гора с плеч!» А мне было интересно делать именно ежедневную газету. Спасибо, что меня поддержали парни и девушки не только нашего курса, но и некоторые старшекурсники. Мне сегодня приятно назвать имена некоторых из них: Александр Лисин, будущий главный редактор «Вечерней Москвы»; Юра Макарцев, нынешний заместитель главного редактора «Российской газеты», заслуженный журналист РФ; активность проявили Саша Сабов, Лена Новицкая (впоследствии Лосото), Оля Василенко — будущая радиозвёздочка «Маяка». Самым «писучим» в нашей стенгазете оказался уже упомянутый Вячеслав Костиков, ныне один из редакторов еженедельника «Аргументы и факты».
На следующий год я проходил практику в газете «Молодой целинник на студенческой стройке», где опубликовал материал «Крик памяти». Речь шла о заброшенной могиле в степи возле посёлка Дальний Есильского района Атбасарской области Казахстана. На могиле выцвела фотография, нечётко остались надписи, с трудом удалось прочесть, что здесь похоронен герой Советского Союза Даниил Нестеренко. Я пошёл в совхозный посёлок и узнал, что Нестеренко по профессии учитель, участник Великой Отечественной войны. На целину приехал добровольцем и погиб, спасая трактор на льду.
За забвение к памятнику я покритиковал жителей совхоза и студентов Казанского строительного института. Они обиделись. Прислали в центральный штаб студенческих отрядов письмо с угрозой: «Если приедет Журавлёв, зарежем».
Редакция направила проверяющего Жору Р. Он вернулся и, даже не побывав у памятника, доложил, что я всё наврал. За это я был наказан ссылкой на двухнедельную работу в одном из стройотрядов.
Между тем мой материал был перепечатан газетами Целинограда и Алма-Аты, а в «Комсомольской правде», сославшись на материал в нашей студенческой газете, Василий Песков открыл рубрику «Памятники Отечества».
Студенческие практики — это, пожалуй, то, ради чего мы когда-то пришли во дворик на Моховой. Огромное спасибо журфаку за то, что он дал возможность пробовать свои силы, начиная со стенгазеты, затем участием в учебной печатной газете «Журналист» и, наконец, в настоящих редакциях газет и журналов.
Урок Симонова
В 1965 году я начал писать творческий диплом «Москва, год 1965‑й». Это были репортажи, которые я публиковал во время прохождения преддипломной практики в «Московской правде». Моим научным руководителем был Лев Колодный, в ту пору заведующий отделом информации и автор книг о Москве и об истории «Катюши», о первом советском космодроме.
Одновременно с написанием дипломной работы мне поручили стать ответственным секретарём специального выпуска учебной газеты «Журналист», посвящённого 20-летию Великой Победы. Составляя план номера, я изучил календарь событий и мероприятий и узнал, что в Доме журналиста состоится вечер встречи с ветеранами, в том числе с автором недавно вышедшего романа «Живые и мёртвые» Константином Симоновым.
Побывав на этом вечере, я подошёл к Константину Михайловичу и попросил его дать интервью для учебной газеты «Журналист». «Составьте вопросы», — сказал Симонов и дал номер телефона. Утром я позвонил и сообщил вопросы. В одном из них спросил напрямую, почему писатель избрал главным персонажем своего романа военного журналиста? Мне показалось, что Симонов даже рассердился:
«Знаете что, передайте-ка мне ваши вопросы письменно, я не люблю, когда мои ответы кто-то записывает. Как правило, перевирают. Я дам вам адрес моего секретаря, укажите, когда нужен ответ».
В этот же день я отправился к станции метро «Аэропорт» и вручил по указанному адресу список вопросов, сообщил срок подписи номера газеты в печать, на всякий случай взял телефон секретаря. Наверное, я оказался очень настырным, потому что через пару дней стал по утрам названивать секретарю с напоминанием о материале. Как ни удивительно, но она не проявила никакого неудовольствия к моим домогательствам и вежливо отвечала: «Ждите!»
Приезжая на факультет, я по нескольку раз в день подходил к ящику факультетской почты. В моей ячейке было пусто.
И вот наступил день икс. В 10 утра письма не было. В 12 почтальон также не порадовал меня, но запомнил. Чем ближе были стрелки часов к сроку подписания номера в печать, тем больше было напряжение выпускающих. Метранпаж не выдержал и предложил искать замену. Я возражал и своим упорством напоминал протопопа Аввакума в его преданности старой кержацкой вере.
Стрелки часов уже приближались к 14, когда в воротах ограды нашего дворика показалась женщина-почтальон. Увидев меня, она достала из сумки кипу свежей корреспонденции. «Ваша фамилия?», — быстро спросила она и, услышав отзыв, протянула письмо, где на обратном адресе стояла фамилия «Симонов».
Трудно пересказать мою радость, с которой я переступил порог типографии. Мне показалось, что я переживаю свой звёздный час. Однако до него было ещё далеко, а это был урок Симонова. Урок обязательности, высокой ответственности и любви к делу, которому служишь.
Кстати, в этом интервью Константин Михайлович без обиняков объяснил, почему он сделал главным персонажем романа «Живые и мёртвые» журналиста. А кто ещё может столь масштабно увидеть исторические события?
Спустя годы я работал ответственным секретарём журнала «Советский фильм» и познакомился с режиссёром фильма «Отряд» Алексеем Симоновым, сыном писателя. «А чего ты представляешься, мы знакомы», — сказал Алексей. «Каким образом?», — удивился я.
«Мы с тобой вместе собирали автомат Калашникова на военной кафедре. Ты тогда учился на журфаке, а я в институте Азии и Африки».
Можно сказать, мы были парни с одного двора.
Прощальный вечер
На защите диплома мне поставили оценку «отлично». В те дни у нас всё шло к прощанью. Трогательного момента ждали с грустью об ушедшей юности и радости вступления в самостоятельную жизнь.
Предстоящее расставание хотелось как-то отметить. Придумали пригласить Марка Бернеса. Он жил на Шаболовке, возле телецентра. Послали за ним машину. Привезли к памятнику Ломоносову у Аудиторного корпуса, в Дом культуры. Об этом я написал в своём блокноте и привожу как есть не правленные до сих пор строки:
В гости к нашему курсу
приехал Бернес.
Пусть он был не Карузо,
лишних не было мест.
Он стоял на эстраде
грузный, грустный, седой.
Пел он о Ленинграде,
опалённом войной.
И спустившись с эстрады,
он пошёл вдоль рядов
настоящим солдатом
из военных годов.
А потом вместе с нами
(петь мы тоже могли)
он запел в тесном зале
ту, свою — «Журавли».
Пел печально и грустно
эту песню Бернес
в память нашему курсу,
лебединую песнь.
Прощальный вечер был в Доме журналиста. После этого мы разъехались кто куда. Я — в Истру, где стал работать завотделом промышленности районной газеты «Ленинский путь».
Первое интервью было с проживавшим тогда на даче в Новом Иерусалиме опальным автором Ильёй Эренбургом. Узнав, что я только что окончил журфак, Эренбург сказал, что сам он никаких вузов не кончал, но о журфаке ничего говорить не стал, только многозначительно и как-то по-отечески заметил:
«Поздно вы мужаете».
Вероятно, он был не удовлетворён тем, что во время нашей двухчасовой беседы я ушёл от вопросов о несостоявшейся оттепели и других актуальных тем.
Помимо подготовки материалов для истринской газеты, я писал в областную «Ленинское знамя», а также в «Комсомольскую правду». Спустя два года мне предложили пойти туда стажёром, но живший по соседству в Красногорске и ставший моим близким другом Олег Лосото отговорил меня и предложил устроиться в другую московскую газету — «Книжное обозрение». Увы, работа показалась мне лишённой динамики, и через год я уже был редактором в отделе тематических передач главной редакции Центрального телевидения в Останкино. Эта деятельность меня увлекла, тем более что были очень интересные командировки. Однако уже спустя год я получил приглашение, от которого не смог отказаться. Речь шла о новой центральной газете «Социалистическая индустрия». Я отдал ей семь лет. За это время объездил страну от Архангельска до Магадана, участвовал в испытаниях новой техники: автомобилей, кораблей, самолётов, был в одном полёте с конструктором Туполевым-младшим в испытательном полете сверхзвукового «Ту-144», затем стал первым журналистом, ступившим на Полюс Относительной недоступности, побывал на стройке века и написал книгу, вышедшую в издательствах «Мысль», «Прогресс» и за рубежом.
Судьбы однокурсников
После окончания университета выпускники нашего курса разъехались по разным часовым поясам. Не усидели в родном городе даже некоторые москвичи. Слава Костиков и его жена Марина Смирнова уехали переводчиками в Индию, Лёша Бурмистенко — в Танзанию, Юра Клюев — в Египет, где его застала война с Израилем и он был переводчиком при штабе Насера.
Вообще, на международную тематику из нашей среды потянуло немногих. Юра Коваленко стал собкором «Известий» в Париже, позже к нему присоединился собкором «Комсомолки» Сабов и сотрудником ЮНЕСКО Костиков.
Собкором «Труда» в Лондоне стал работать Бурмистенко, но его карьера закончилась трагично. Алексея нашли в корпункте повешенным. Разбираться ездил преподаватель журфака Георгий Р. Но так же, как когда-то в истории с памятником на целине, в ситуацию он не вник, и остаётся тайной, каким образом наш товарищ стал жертвой чисто английского убийства.
К большому сожалению, ещё молодыми людьми ушли из жизни работавший в журнале «Советский Союз» Клюев, звезда радиостанции «Маяк» Ольга Василенко, «комиссар в кожаной тужурке», как звали её в «Комсомолке», Елена Лосото. Её первый супруг, Олег Лосото, был собкором «Правды» в Варшаве, потом ответственным секретарём этой газеты до распада Союза. Мне довелось поработать с ним в «Деловом мире», а затем в «Строительной газете». Впрочем, невозможно рассказать в двух словах о человеке, с которым ещё со студенческой скамьи нас связывала крепкая дружба.
Те, кого я назвал выше, уже никогда не придут в тенистый дворик на проспекте Маркса, в 1990 году ставший опять Моховой. Не придут они и к Аудиторному корпусу, где теперь обосновался факультет журналистики.
Выйдя на заслуженный отдых, я продолжил журналистскую и литературную работу. Сотрудничаю с журналами и издательствами. Мои хобби — машина, дача, чтение забытого старого и новинок. Кроме этого, привожу в порядок свои архивы. За 50 с лишним лет написано и опубликовано много репортажей, очерков, интервью. Это исторические хроники, посвящённые Великой Отечественной войне, испытателям новой техники, ученым, космонавтам, проектировщикам, архитекторам, строителям. Если позволит небесная канцелярия, издам очерковую летопись ХХ и начала ХХI века. Последнее время пишу и понемногу публикую художественные произведения, в основном на исторические темы. Мои задачи: увлекательное изложение и максимальная правда.
Тут время вспомнить Пушкина. Его «История Пугачёва» — это не комментарий к «Капитанской дочке», а предыстория космодрома Байконур. Кстати, отправиться в Оренбург и в казахстанские степи Пушкин задумал вскоре после посещения Московского университета, возлагая надежды на то, что когда-нибудь эта альма-матер станет светочем правды, колыбелью свободного слова.
Причисленный к когорте «великих писателей» Солженицын заявил, что во время пребывания в ГУЛАГе он не видел ни одного заключённого по делу. Господи, а куда же подевались сидевшие там уголовники, фашистские прихвостни, предатели? Да и каким образом будущий нобелевский лауреат предпочёл ГУЛАГ пребыванию на фронте?
Сегодня наша либеральная пресса к когорте «великих писателей» относит Виктора Пелевина. Но прочитайте его роман «Омон РА», написанный в 1991 году. Книга посвящена «Героям советского космоса». Некоторые критики назвали её полупародией на воспитательные произведения советской эпохи, в частности на «Повесть о настоящем человеке» Полевого. Речь идёт не о широко чествуемых официальных космонавтах, а никому не известных рядовых засекреченного «советского космоса», одним из которых является главный герой Пелевина Омон Кривомазов. Сюжет строится на подготовке к безвозвратному полёту на Луну, для чего создано лётное училище имени Маресьева, где курсантам после поступления ампутируют ноги. Руководитель училища говорит, что подарить Родине ноги может каждый, дело нехитрое, «а ты попробуй жизнь отдать!». Для этого и нужен безвозвратный полёт на ночное светило, чтобы там управлять луноходами.
Любопытно, что тайный подземный космодром Пелевин расположил в центре Москвы, между станциями метро «Охотный ряд» и «Библиотека имени Ленина», то есть аккурат под зданием факультета журналистики МГУ. В 1993 году роман «Омон Ра» был удостоен двух литературных премий- «Интерпресскон» и «Бронзовая улитка».
Свои воспоминания мне бы хотелось закончить стихами:
Я старше университета
На бывших Ленинских горах,
Что встал космической ракетой,
Мечтой о звёздных городах.
Я также старше телебашни,
Ведь мой ровесник тот июнь,
Где по полям, лесам и пашням
Забушевал войны тайфун.
Меня баюкали зенитки.
Салютов не было тогда.
Аэростат на длинной нитке
Спешил поднять мои года.
Я рос в Москве и на Урале,
Потом опять в родной Москве,
Где хлеб по карточкам давали,
Как и в лавках на Неве.
У нас тогда на Пироговке
Не выпекали пирогов,
И мы, Андрюшки, Людки, Вовки,
Клали за всё своих врагов.
В наш дом носили похоронки
Почти что каждый день войны.
Я помню крик, надрывный, громкий
Среди дворовой тишины.
И коль отцы остались целы,
Мы помним, как они пришли.
Отпировав, взялись за дело.
За дело Неба и Земли.
С тех пор всегда,
Когда стучится
Беда в проём моих дверей,
Я у тебя учусь, столица,
Непобедимости твоей.
Читайте также:
— Рабфак МГУ. От зарождения до ликвидации;
— Стихотворения космической эры. «Предчувствие старта» Владимира Журавлёва.
