Школа — микрокосмос, в котором отражается состояние общества, культуры, истории. Чтобы изучать его, необязательно устраиваться учителем на полставки или проводить полевое исследование в кабинете географии, — немало ценных открытий уже сформулировано в письменных источниках.
Специально для читателей VATNIKSTAN Тимур Селиванов подобрал пять собственноручно изготовленных сканов книг о дореволюционных и советских школах, учениках, педагогах — и объяснил, почему эту литературу интересно читать сейчас.
Николай Москвин. Конец старой школы (1969)
Повесть о реальном училище накануне, во время и после Октябрьской революции, впервые была издана в 1931 году как раз под названием «Гибель Реального». Написана в двух стилях: модернистском, с повторами, рубленым слогом и неочевидным синтаксисом, — и в более сглаженном, дневниково-эпистолярном, от лиц нескольких персонажей.
Автор, Николай Яковлевич Воробьёв (Москвин — псевдоним), переработал в повести свои детские воспоминания об учёбе в Туле. Критики журили его за недостаток классовой осознанности, а через три года после публикации книги на Первом съезде советских писателей торжественно утвердился в своих правах социалистический реализм. Таким образом, Москвин своей повестью обозначил «конец» и «гибель» не только дореволюционного образовательного проекта, но и, невольно, цветистой литературы 20‑х.
«Начинаются уроки…
Входит коротконогий, в потёртом тёмно-синем мундире учитель. На лице всё опущено вниз: концы бровей — вниз, уголки век — вниз, рыжие свалявшиеся усы — вниз.
— Э‑э… гаспада… э‑э… возьмите тетради.
Топорща носки в сторону, ковыляет к чёрной доске. Берёт мел. Долгий сосредоточенный взгляд на белый кусочек. Скребёт мел пальцем. Взмахивает рукой, точно собираясь снять мундир. Чёткими, отличными буквами выводит белым по чёрному: „Бог правду видит, да не скоро скажет“. Коротконогий кладёт мел на выступ доски и пощёлкивает побелевшими пальцами — меловая пыль облачком кружится около руки.
— Пишите, — говорит он и всходит на кафедру, — пишите… э‑э… чисто, без помарок… Волоски… э‑э… надо делать быстро, сразу, жирную сторону букв… э‑э… медленно, плавно нажимая пером… Не спешите, приучайтесь… э‑э… с детства к хорошему… э‑э… почерку. Красивый, правильный… э‑э… почерк… э‑э… украшение жизни… э‑э… Пишите!»
Станислав Рубинчик. Третья четверть (1976)
Кусок из жизни подростка Юры Алёхина в советской Латвии. Юре хронически не везёт: он то и дело оказывается на грани исключения из школы, хулиганы-старшеклассники угрожают его избить, а девочки проходят мимо.
Заметно сходство «Третьей четверти» с хитовой «Над пропастью во ржи»: и тут и там главные герои не знают, куда себя деть, трусят, страдают от невзаимности и не могут не чувствовать фальшь взрослого мира. Исключительных событий, приключений выше повседневности здесь, как и у Сэлинджера, тоже нет, что только добавляет истории натурализма.
Для Станислава Рубинчика «Четверть» — тем более внезапная удача, поскольку до неё он сочинил три вполне бездарные сказки на краеведческом материале. Зато после писатель выдал замечательную, но, к сожалению, последнюю в жизни повесть редкого жанра «библиофильский детектив» — «Рукопись, найденную в саквояже», которую мы также рекомендуем к прочтению.
«— Я тебе запрещаю вмешиваться в дела взрослых! Ты ничего в этом не понимаешь!
— Что же тут понимать? И коню ясно. Миша обманывает Веронику, Вероника — тебя, а ты — Веронику! Сплошное враньё! И всё нормально. А меня мутит от всей этой липы!
Мать никак не ожидала такого выпада. Она растерянно мигала, не зная, на что решиться: накричать или заплакать.
— Ты-то тут причём? Какое враньё? Что ты привязываешься к мелочам?
— Куда ни посмотришь, всюду враньё. А ты говоришь — мелочи. Твоя драгоценная Ксения Никифоровна… Ты сама же про неё говорила: „Спекулянтка и дрянь!“ А придёт она к нам, поцелуйчики, сю-сю-сю. Да как тебя не вырвет от этих поцелуйчиков. Вся жизнь у вас из этих мелочей! Сплошное враньё!..
Меня всего трясло. Мать закрыла лицо руками и между пальцами заблестели слёзы.
— Ты — псих! Псих! Псих! Просто какой-то ненормальный!
Она вылетела из комнаты».
Алексей Ельянов. Давайте познакомимся (1986)
У ещё одного автора под псевдонимом, Алексея Ельянова (настоящая фамилия — Емельянов), судьба сложилась страшно, но, к сожалению, характерно для его времени. Отца накануне Великой Отечественной посадили за прогул, во время войны у Лёши на глазах от голода умерла мать, сам он оказался в детском доме, позже — недолго пожил с освободившимся родителем и мачехой, но не вынес домашней обстановки и сбежал в родной Ленинград. Там получил сперва средне-специальное образование, работал слесарем, позже стал писать. Писать о том, что прожил: на его мемуарах основана трилогия «Чур, мой дым!», «Утро пятого дня», «Заботы Леонида Ефремова».
«Давайте познакомимся» — поздний смотр Ельяновым этих трёх текстов. Поводом обратиться к ним для автора стала встреча со школьниками: он переплетает отрывки и пересказы прошлых книг, диалоги с подростками, рассуждения об учёбе в ПТУ и шире — об учёбе быть человеком.
«Коля, лет шестнадцати-семнадцати, говорил вяло, скрипуче, как уставший от жизни старичок:
— У кого-то есть мечта: поехать на великую стройку, стать врачом или капитаном. Я бы тоже мог придумать что-нибудь такое, красивое, но не хочу. У меня нет никакой такой особой мечты. В школе я учусь средне: четвёрки, тройки, иногда и пятёрки попадались. В общем, не хуже, не лучше других… Любви к школе нет и не было. Учился потому, что надо было… С родителями живу нормально. Что-то они понимают в моей жизни, а чего-то — нет. Когда ругают меня, помалкиваю… Огрызнусь — ещё хуже будет. Когда хвалят, тоже помалкиваю. В общем, ничего такого у меня нет особенного, — как у всех, как у многих. <…> Иногда себя спрашиваю: „А чего ты хочешь по-настоящему?“ И отвечаю: „Всего и ничего…“ Просто жить и чтобы меня не очень-то трогали. В институт пойти? Пошёл бы, но вряд ли смогу поступить. Да и на кого учиться? Особых увлечений нет. Быть просто инженером каким-нибудь — не интересно. У него и заработки не очень. У рабочего больше. А быть рабочим? Даже не знаю. Что-то не то, неохота. Всегда успею, наработаюсь…
— Ох, скучно так жить, Коля».
Переписка Антона Макаренко с женой. Ты научила меня плакать… (в двух томах; 1994, 1995)
Имя этого педагога на редкость затрёпано: его труды и поныне входят в обязательную программу педагогического образования, остатки советских тиражей его книг можно найти в любом букинисте, а сотни учителей и воспитателей по всему миру называют себя макаренковцами (правда, подразумевают под этим всегда разное).
К сожалению, такой информационный шум скорее мешает знакомству с наследием Антона Семёновича, а знакомиться там есть с чем: скажем, с «Педагогической поэмой» — одной из самых воодушевляющих, честных и по-хорошему поэтичных книг о первых годах советской власти. Два тома писем Макаренко жене написаны не для прочтения посторонними, но без скидок сильно, по-авторски, поэтому перешагивают свой жанр «человеческого документа» и тоже становятся поэмой — не педагогической, но любовной.
«Я как-то писал Вам, что я отравлен любовью, и Вы были так милостивы, что нашли моё определение удачным. Но тогда Вам показалось, что в слове „отравлен“ содержится только более или менее удачное сравнительное выражение. Честное слово, это гораздо больше: я действительно отравлен, и в моей голове разлагается какое-то там вещество, серое или белое, но вообще очень нужное для того, чтобы правильно выбрыкивала на свете душа человека.
Я поэтому самым образом серьёзным скривился сейчас на мир, и он мне очень не нравится: я считаю, что это гомерическая глупость сидеть сейчас в Харькове и два месяца Вас не видеть, с Вами не говорить, Вас не целовать. Это самая дурацкая и самая трусливая логика могла заставить людей до того извратиться, что они стали способными нарочно наваливать на себя такие тяжёлые испытания. Это жалкий животный страх умереть с голода заставляет меня, глупое животное, всю жизнь страховать кусок хлеба и отказывать себе поэтому в жизни».
Николай Спицын. По обе стороны двери (1989)
Ещё одна повесть о ПТУ — только если Ельянов вспоминал о послевоенной учёбе и вдохновлял перенимать свой трудовой опыт, Николай Спицын рассказывает о быте училищ перестроечных, с присущей для того периода критичностью и остротой. Учащиеся устраивают массовые драки, вымогают деньги у тех, кто слабее, пьют и наркоманят. Главный герой, мягкосердечный думающий Володя, пытается воспитывать в себе жёсткость, подстраиваться под окружающих, но выходит это у него плохо. Открытый финал тоже не обещает герою ничего хорошего.
Впервые повесть была опубликована в сборнике «Абориген» (М.: Детская литература, 1989), который мы искренне рекомендуем прочесть целиком — там отлично продемонстрированы все сильные и слабые стороны подростковой литературы конца 80‑х.
«— Ровесники ваши за Родину жизнь отдавали, а вы её куда деваете?
Мастер зажёг спичку и помолчал, глядя на маленькое пламя.
— Тот на мотоцикле убился, тот по пьянке утонул, тот „плану“ накурился, анаши этой, и с этажа то ли упал, то ли сам сиганул, то ли спихнули его… А драки? Перед вами у меня группа была, хороший парень учился — Серёжа Листов. В общежитии жил, из села приехал. А к ним в общежитие повадились там одни приходить и деньги отнимать… Человек пять или шесть местных, городских. В общежитии-то народу много живёт, да толку мало. Тоже всё время что-то делят, разделить не могут. Кучкуются по районам, да кто на каком курсе, да кто в какой группе…
— Феодальная раздробленность, — вставил Володя — не удержался от дурацкой привычки.
— Да, — подтвердил мастер. — Лебедь, рак и щука. И всех пощипывают эти местные. Тогда Серёжа видит такое дело, сколачивает своих земляков, лупит городских… Ну и ладно, хватит! Нет, вошли во вкус и начали уже порядок наводить по тем улицам, которые вокруг общежития. В целях профилактики. И переборщили. Не разбирали уже ни правого, ни виноватого. А что в результате? Кому —три, кому —пять, а Серёже, как главному, — восемь!»
Произведения в этой подборке можно выстроить хронологически, как субъективную историю российско-советского образования в XX веке: от революционных 10‑х в «Конце старой школы» к исповеди педагога-организатора в 20–30‑е (письма Макаренко); военные и послевоенные 40–50‑е («Давайте познакомимся») сменяются 70-ми («Третья четверть») и неизбежно приводят к перестройке («По обе стороны двери»). Разумеется, исчерпывающего представления о каждой из этих эпох вы всего из пяти книг не почерпнёте и всех учительских тайн не раскроете, но радость от чтения мы вам гарантируем. Всего вам самого школьного!
Читайте также:
— «Учителя повесим, а завуча убьём»: злые песни о школе;
— Российские фильмы про школу и подростков 1990‑х и 2000‑х;
— Быть учителем. Личный опыт.
