В 1863 году Алексей Феофилактович Писемский переселяется из Петербурга в Москву.
Город этот он знает и любит, ведь он окончил Московский императорский университет, бывал здесь по издательским делам в редакции журнала «Москвитянин». Но что же заставило на тот момент популярного и высокооплачиваемого писателя на пике творческой активности, ещё не старика (ему 43), покинуть столицу и осесть в Москве?
VATNIKSTAN рассказывает, как Писемский дважды вызвал шквал критики, был «отменён» литературной общественностью, переехал, но всё же остался востребованным автором.
Портрет Писемского
Для начала обрисуем некоторые особенности личности писателя, ведь перед нами человек весьма своеобразный. Например, получая на руки бумажные деньги, он немедленно отправлялся в казначейство, проверить не фальшивые ли они. Признавался, что испытывает сильное беспокойство сидя перед стеклом камеры-обскуры.
«Мне часто случается стоять у порога моей двери с замиранием сердца: что, если дом ограблен, кто-нибудь умер, пожар сделался, — ведь все может случиться!», — А.Ф. Писемский.
«[Писемский] …начитался медицинских книг и нашёл в себе многие болезни», — В.П. Боткин.
Болезненно мнительный, склонный к депрессии, приведшей под конец жизни к полному упадку сил, тем не менее успевал и писать, и служить, и путешествовать, и смело принимать, как мы дальше увидим, вызовы времени.
В Петербурге
Вернёмся в Петербург на несколько лет раньше. Ещё только впервые появившись в столице в 1854 году Писемский заставил общество говорить о себе. Кроме литературных успехов и таланта чтеца он удивлял публику смелым поведением и провокационными суждениями.
Будучи родом из костромской губернии, Алексей Феофилактович всячески культивировал образ костромича: делал ударение на «о», произносил «ае» как «а» (не «думает», а «думат», не «гуляет», а «гулят»); говорил, что Петру I было совершенно необходимо устраивать попойки, чтобы подданные не померли со скуки в новом городе; что «поезда устроены для бешеных людей, не знающих, куда девать излишек животной своей жизни»; что женщина — «лишь подробность в жизни мужчины»; жаловался, что в присутствии иностранца лишается спокойствия духа и желания мыслить и говорить. Отчасти таким образом писатель эпатировал собеседников. Он был оригинален, но не был дремуч. Но в этих заявлениях, представляющих собой абсурдные анахронизмы, просматриваются особенности его натуры, наделавшие ему в будущем не мало хлопот.
В 1858‑м Писемский принимает приглашение Дружинина, своего приятеля по редакции «Современника» и Литературному фонду, возглавить вместе с ним журнал «Библиотека для чтения». Дружинин болен и прогрессирующая чахотка не позволяет ему полноценно вести редакторскую деятельность. Да и сам журнал тогда напоминает чахоточного. С начала выпуска в 1834, когда «Библиотека для чтения» был первым «толстым» журналом для широкого круга, с тысячами подписчиков, до момента, когда Алексей Феофилактович стал редактором, популярность журнала угасала. Что вполне закономерно: направление, заданное журналу Сенковским, первым редактором, шло вразрез с передовой мыслью того времени и не выдерживало конкуренции с «Современником» и «Отечественными записками», флагманами новых идей и модных течений.
«Некоторые петербургские журналы, как, например, „Библиотеку для чтения“, следует похоронить. Надобно знать какую мерзость человечества составляют сотрудники этих журналов»,
— писал Писемский в 1855‑м году, но в 58‑м предложение принял.
Петербургский период творчества Писемского непосредственно был связан с журналом «Современник», но перейдя в 1858 году в руки Чернышевского, Добролюбова и Некрасова, журнал принимает революционно-демократическое направление, редакция обновляется. Алексей Феофилактович, смотрящий на происходившие в обществе перемены, как на массовый психоз, тоже разрывает отношения с редакцией, принимая новый вызов — поднять из пепла «Библиотеку для чтения» — орган умеренного западнического либерализма.
Писемский и общественность
В период всеобщей эйфории от предвосхищения грядущих перемен, обещанных либеральных реформ, наш герой действительно сохранял свойственный его натуре мрачный пессимизм и рассудочность. В отношении раскрепощения крестьян — пронимал и предвидел неизбежные проблемы. Освобождение не пополнит общество полноправными гражданами, считал он, а даст огромную массу вчерашних рабов, со всеми своими бытовыми привычками, вековой ненавистью к помещикам, и в новых условиях быстрее будет склонно воспринять худшее их свободной жизни.
Будучи сторонником освобождения крестьян, он лишь призывал реально смотреть на вещи, позаботится об образовании и о нравственных авторитетах, способных вовлечь новых граждан в созидание государства. Он много времени жил в небольшом семейном имении, вёл уголовные дела, «гонял» старообрядцев в глухих лесах, он не понаслышке знал и тёмную сторону крестьянства (это понятно по его произведениям, таким как «Очерки из крестьянского быта», «Горькая судьбина», «Люди сороковых годов»). Но трендом общественной мысли того времени было экзальтированное восхищение, умиление мужиком, уверенность в том, что сам по себе свободный труд способен будет обновить вчерашнего крепостного.
Хотя первые повести, с которых он начал свой литературный путь — как раз о проблемах брака, о бесправии женщины в современном ему мире («Боярщина», «Тюфяк», «Брак по страсти»), для Писемского — состоявшегося писателя — роль женщины в жизни общества ограничивалась семейной сферой. Он видел в стремлении женщин к свободе не прогресс, а разрушение естественного порядка и слепое подражание моде, ведущее к хаосу и потере нравственных ориентиров.
«В последнее время Варвара Александровна сделала еще шаг в прогрессе эмансипации: она стала курить… чего не сделает женщина, стремящаяся встать в уровень с веком?», — «Брак по страсти».
Идею «свободной любви» считал оправданием для распущенности. Что не далеко от истины: много было смелых женщин, живших с мужчинами вне брака, или с двумя мужчинами одновременно, но единицы впоследствии решались самостоятельно воспитывать детей.
«Его коробило и возмущало, не только то, что массы крупных воров и мелких воришек, хлыщей, шулеров и кокоток сделались прогрессистами и взапуски пустились либеральничать, но и такие непривычные мелочи, что гимназисты осмеливались грубить родителям и безнаказанно курить на улице, а мужиков начали „выкать“», — А.М. Скабичевский.
Это раздражение выливалось на страницы журнала в рубрике фельетонов, где он выступал под псевдонимом «старая фельетонная кляча Никита Безрылов», год тянулась полемика между «Библиотекой для чтения» и «Современником», «Отечественными записками», «Искрой».
«Милые дети!.. Вы живёте в счастливое для вашего возраста время: слышали ли вы, что в воскресных школах разным замарашкам мальчикам и девочкам, по правилам великого педагога и сердцеведа Павлова, говорят „вы“?» — Никита Безрылов.
«…по учению эмансипации <…> у вашей супруги будут тогда, во-первых, вы — муж, во-вторых, любимый ею любовник, в‑третьих, любовник, который её любит», — Никита Безрылов.
«Искра» — иллюстрированный сатирический журнал 1859—1873 годов, под редакцией Николая Степанова и Василия Курочкина — дал резкий ответ на один из фельетонов Безрылова.
«Никогда ещё русское печатное слово не было низводимо до такого позора <…> Гнусное ли самолюбие, руководящее пером Никиты Безрылова, тупоумное ли невежество — то и другое требует в настоящем случае беспощадного бичевания. <…> насмехается над людьми, которые употребляют свои верования, время, труды на устройство судьбы бедняков, подобным ему, которые хлопочут изо всех сил, чтобы воспитать в обществе всеобщее уважение к человеческому достоинству, к человеческой личности, независимо от её сословного положения…
Прошли те времена, когда литературную известность можно было приобретать ловкой фразой, сладким стихом, даже блестящим остроумием, даже уменьем сочинять повесть и романы. Ныне всякому, даже и не учившемуся в семинарии, известно, что талант, который не имеет искреннего стремления служить общественному делу, не заслуживает никакого уважения, а талант, употребляющий свои слова на разрушение этого дела, достоин всякого презрения», — «Искра».
Был ли Писемский лично уязвлён этим выпадом или устал от бесконечной, не свойственной его характеру склоки, но в этот раз он дал два ответа: от имени Безрылова и от своего собственного.
«… Как ни слабы мои труды, но моим непотворством ни вправо, ни влево я — понятно — заслужил честное имя, которое не будет вычеркнуто в глазах моих соотечественников взмахом пера каких-то рьяных и неизвестных мне оскорбителей моих», — Писемский.
«Поняли ли вы наконец меня и чувствуете ли, как я выше вас: я даже не рассердился на вас, чему доказательством мой спокойный тон; а между тем я Бог знает каких эпитетов мог бы надавать вам, сказать, например, что бездарность ваша в высокой степени замечательна, необразование известно всем и каждому, а гражданские добродетели более чем под сомнением; но я этого не говорю, потому что даже и не знаю, кто вы лично такие!» — Безрылов.
Другая сторона тоже отреагировала эмоционально и вызвала Писемского на дуэль, при этом почему-то коллективно. Писемский от этого мероприятия отказывается, во-первых, не считая нужным рисковать жизнью из-за журнальной полемики, во-вторых ссылаясь нарушение кодекса — коллективный вызов был «незаконным» с точки зрения правил чести.
Писемский иронизировал над самой формой вызова. По воспоминаниям современников, он говорил, что «не может же он стреляться со всем штатом сотрудников сразу», и что литераторы должны сражаться пером, а не свинцом.
«Я получил от гг. Степанова и Курочкина вызов на дуэль… Гг. Степанов и Курочкин вызывают меня не за личное какое-нибудь оскорбление, им нанесённое, а за статью, появившуюся в редактируемом мною журнале… На это я отвечаю, что не считаю себя вправе рисковать своею жизнью и подставлять под пули жизнь других за журнальную полемику. Если бы я нанёс личное оскорбление, я бы знал, как поступить; но здесь дело идет о литературном несогласии, которое должно и решаться литературным же путем. Принимать вызов на дуэль в подобном случае я считаю решительным сумасшествием», — Писемский, «Санкт-Петербургские ведомости» (1862).
Антинигилизм
Пока кипели журнальные страсти Писемский писал очередной роман — «Взбаламученное море». Продолжая работу над ним, он даёт выход своей обиде, недоумению. Так же там отразились и впечатления от поездки в Лондон, куда он ездил встретиться с Герценом. Писемский надеялся, пообщавшись с Герценом, которого уважал, прояснить сложившуюся в его жизни ситуацию: почему он, не будучи консерватором, не может найти свое место в современной печати. Удачно или нет, он застал у Герцена в гостях и Бакунина. Но с ними общего языка тоже не нашёл. Поездка оставила тягостное впечатление, на которое наложились неприятные впечатления от обысков на таможне, ареста служащего, который вёз корреспонденцию Герцена, пожаров в Петербурге, по слухам, организованных провокаторами, желавшими вызвать народное восстание.
«Взбаламученное море» считается первым антинигилистическим романом. «Отцы и дети» Тургенева появился раньше, но это роман скорее психологический, нежели полемический. Что заметно и в названии. Антинигилистические романы кроме прочего характерны своими тревожными заглавиями: «Некуда», «На ножах», Николая Лескова, «Марево» Виктора Клюшникова, «Бродящие силы» Василия Авенариуса, «Марина из Алого рога» Бориса Макаревича, «Скрежет зубовный» Василия Авсеенко, «Панургово стадо», «Две силы», «Кровавый пуф», Всеволода Крестовского, «Бесы» Фёдора Достоевского.
«В общем роман производит мрачное впечатление безысходного отчаяния. … Всё русское общество уподобляется в романе безотрадному морю, на поверхности которого замечается много радужных отливов; в глубине же таится страшная бездна, кишащая самыми отвратительными чудовищами…», — А.М. Скабичевский.
В марте 1863 роман начинает печататься в «Русском вестнике», где Писемский является одним из ведущих авторов. С первых публикаций становится понятно, что на пороге новый скандал. Энергичнее всех отреагировал Михаил Салтыков-Щедрин. В цикле очерков «Наша общественная жизнь» Салтыков-Щедрин последовательно, по мере выхода новых глав, «преследовал» и критиковал роман. Щедрин видел в произведении предвзятую карикатуру на демократически настроенную молодёжь («нигилистов»). Он считал, что Писемский намеренно придает своим героям-радикалам утрированные и нелепые черты, чтобы дискредитировать их идеи. Писатель-сатирик отмечал, что в погоне за «обличительством» молодёжи автор потерял ту реалистическую правду, которая была свойственна его ранним произведениям.
Другой автор, Дмитрий Писарев, в статье «Прогулка по садам российской словесности» говорил, что Писемский просто не понимает новых идей и поэтому изображает их как нечто грязное и нелепое.
В письмах к друзьям Писемский отстаивал свою правоту, считая себя «последним честным реалистом». Он утверждал, что лишь фиксирует упадок нравов, рассказывает о том, что видит вокруг. Он и до этого считал, что литература не должна обслуживать интересы партий. Сейчас же писал:
«Меня грызут за то, что я не пою в их хоре».
Он действительно изобразил революционную молодежь 1860‑х как бездельников, фразёров и людей с сомнительной моралью. Демократическая критика расценила этот выпад как предательство. Но на Писемского восстали не только критики прогрессивных органов — умеренные и полуконсервативные комментаторы тоже увидели в романе грубый шарж на современность. Каким-то образом Писемский умудрился вооружить против себя людей самых разных взглядов.
В итоге писатель фактически оказался в литературной изоляции, что окончательно убедило его в необходимости покинуть «взбаламученный» Петербург и отправиться в более спокойную Москву. На выкупные платежи он приобретает городскую усадьбу в Борисоглебском переулке, переезжает туда с семьей. Занимает место редактора беллетристического отдела тогда ещё умеренного «Русского вестника» Михаила Каткова. Литературная изоляция не означает общественной, на «средах» у Писемского всегда бывают гости, приезжают друзья из Петербурга.
В Москве
После переезда Писемский ведёт особенно активную переписку с Тургеневым, который тоже подвергался обструкции за свои романы «Отцы и дети» и «Новь». Писемский сохраняет статус и высокие гонорары. Не имея более возможности печататься в крупных изданиях он, как шутят друзья, «разоряет» мелкие. Все хотят воспользоваться возможностью напечатать у себя такую величину и не жалеют средств.
Нельзя не отметить, как хорошо наш герой держал удар. В 1871 году в журнале «Беседа» начал печататься новый антинигилистический роман Писемского «В водовороте».
На восторженное письмо Лескова Писемский отвечал:
«Путь наш тернист и похвалами мы не избалованы. Отсутствие хоть сколько-нибудь понимающего критика и в то же время крики разных газетных бумагомарателей сбивают с толку публику, далеко ещё не привыкшую иметь собственное мнение; но авось в горниле времени всё это поочистится и правда возьмёт своё».
Критика пошла по наезженной колее и вновь обрушилась на произведение с руганью, но в этот раз мнение не было однородным. Редкие голоса старались дать объективную оценку, например, газета «Голос» писала, что при более благоприятных обстоятельствах, это роман встретил бы такой же почётный успех, как в своё время «Тысяча душ».
Когда в «Санкт-Петербургских ведомостях» звучало: бесцельное и тупое беллетристическое произведение, это просто сплетение сцен, без лада и смысла, набор лиц и происшествий, не имеющий за собой никаких авторских намерений, нескладица, грубая и местами неприличная.
«Кроме удовольствия чтения вашего письма, это сделало то, что я второй раз прочёл ваш роман, и второе чтение только усилило то впечатление, о котором я говорил вам. Третья часть так же прекрасна, как первые главы, которые меня при первом чтении привели в восторг», — Лев Толстой о романе Писемского «В водовороте».
Еще десять лет проживёт Писемский в своем доме вблизи Поварской. Переключившись в своём творчестве на пьесы на популярные тогда исторические темы и обличающие причуды нарождающегося капитализма, будет иметь большой успех.
«…продажная и глупая печать, фальшивые телеграммы, безденежные векселя, видно, слишком уже намерзили в глазах публики, так что меня неоднократно и с громкими рукоплесканиями вызывают и затем словесно благодарят, что я всех сих гадин хоть на сцене по крайней мере казню, так как, к сожалению, прокурорский надзор и суд не до многих ещё из них находит юридическую возможность добраться» — Писемский — Тургеневу.
Глядя на эту историю в перспективе времени, видится, что писателю не повезло стать жертвой печатной травли, «критического террора», по выражению Лескова. Или слишком прямым, слишком откровенным оказался «исторический русский мужик», как называл его Анненков, который приехал в столицу из Костромской глуши, покорил её своим талантом, и не отказался от права судить её новые молодые и противоречивые течения.
Читайте далее: Вице-губернатор Салтыков, писатель-сатирик Щедрин
