Нико­лай Чер­ны­шев­ский напи­сал роман «Что делать?» в оди­ноч­ной каме­ре Пет­ро­пав­лов­ской кре­по­сти. Гото­вые гла­вы он пере­да­вал на волю частя­ми: спер­ва след­ствен­ной комис­сии, затем — цен­зо­рам, кото­рые с ред­кой для их про­фес­сии недаль­но­вид­но­стью при­ня­ли текст за любов­ную исто­рию и без коле­ба­ний допу­сти­ли к печа­ти. Тем не менее роман всё рав­но едва не погиб: Нико­лай Некра­сов ухит­рил­ся выро­нить един­ствен­ный экзем­пляр из эки­па­жа по доро­ге в типо­гра­фию. Ситу­а­цию спас­ло газет­ное объ­яв­ле­ние и обе­ща­ние щед­ро­го вознаграждения:

«Поте­ря руко­пи­си. 8 вос­кре­се­нье, 3 фев­ра­ля, во вто­ром часу дня, про­ез­дом по Боль­шой Коню­шен­ной от гости­ни­цы Дему­та до уголь­но­го дома Кае­ра, а отту­да через Нев­ский про­спект, Кара­ван­ную и Семё­нов­ский мост до дома Кра­ев­ско­го, на углу Литей­ной и Бас­сей­ном обро­нен свёр­ток, в кото­ром нахо­ди­лись две про­шну­ро­ван­ные руко­пи­си с загла­ви­ем: „ЧТО ДЕЛАТЬ?“ Кто доста­вит этот свёр­ток в озна­чен­ный дом Кра­ев­ско­го, к Некра­со­ву, тот полу­чит пять­де­сят руб. сер.».

Свёр­ток вер­ну­ли (источ­ни­ки рас­хо­дят­ся в том, кто имен­но это сде­лал), а в рус­ская лите­ра­ту­ра обо­га­ти­лась уни­каль­ным рома­ном, кото­рый вдох­но­вил несколь­ко поко­ле­ний рево­лю­ци­о­не­ров и, что осо­бен­но важ­но для нашей исто­рии, Вла­ди­ми­ра Ленина.

Беллетристика как конспирация. Уловка, которая обманула цензоров

Когда в июле 1862 года Нико­лая Чер­ны­шев­ско­го при­вез­ли в Пет­ро­пав­лов­скую кре­пость и поме­сти­ли в оди­ноч­ную каме­ру, он уже был мас­штаб­ной фигу­рой — поли­ти­че­ским пуб­ли­ци­стом «Совре­мен­ни­ка», авто­ром ста­тей о кре­стьян­ском вопро­се и эко­но­ми­ке. Более того, в слу­жеб­ных доку­мен­тах чинов­ни­ки и поли­цей­ские назы­ва­ли его, ни мно­го ни мало, а «вра­гом Рос­сий­ской импе­рии номер один». И это при­том, что Чер­ны­шев­ский зани­мал­ся пре­иму­ще­ствен­но пуб­ли­ци­сти­кой, а не чем-то, что хотя бы как-то мож­но было назвать «реаль­ной политикой».

Фор­маль­ным пово­дом для обви­не­ний ста­ло состав­ле­ние про­кла­ма­ции «Бар­ским кре­стья­нам от их доб­ро­же­ла­те­лей поклон», в кото­рой кри­ти­ко­ва­лась отме­на кре­пост­но­го пра­ва (не сам факт, а то, в какой фор­ме это было сде­ла­но) и под­чёр­ки­ва­лось ущем­ле­ние инте­ре­сов кре­стьян. Воз­мож­но, Чер­ны­шев­ско­му и уда­лось бы избе­жать заклю­че­ния и после­до­вав­шей за ним катор­ги, но юный лите­ра­тор Все­во­лод Косто­ма­ров дал про­тив него мно­го­чис­лен­ные пока­за­ния (не исклю­че­но, что выду­ман­ные). Дело в том, что Косто­ма­ро­ва аре­сто­ва­ли тем же летом, и кле­ве­той про­тив «кол­лег по цеху» он наде­ял­ся добить­ся для себя помилования.

Чер­ны­шев­ский ока­зал­ся в изма­ты­ва­ю­ще тяжё­лых усло­ви­ях. Содер­жа­ние в оди­ноч­ной каме­ре Алек­се­ев­ско­го раве­ли­на пред­по­ла­га­ло мак­си­маль­ную изо­ля­цию и посто­ян­ный над­зор. Наблю­де­ние велось бес­пре­рыв­но: в две­рях камер уста­нав­ли­ва­ли глаз­ки или под­ни­ма­ю­щи­е­ся план­ки, через кото­рые над­зи­ра­те­ли мог­ли без­звуч­но смот­реть на заклю­чён­но­го в любой момент. Обста­нов­ка была более чем скром­ной: желез­ная кро­вать, гру­бый стол и про­стой дере­вян­ный табу­рет, умы­валь­ник, ноч­ной горшок.

Раз­ре­ше­ние рабо­тать, то есть писать, было при­ви­ле­ги­ей. Чер­ны­шев­ский полу­чил его толь­ко спу­стя три меся­ца после аре­ста. Для это­го ему при­шлось при­бег­нуть к неболь­шой хит­ро­сти: он сооб­щил началь­ству, что пла­ни­ру­ет сочи­нить «бел­ле­три­сти­че­ский рас­сказ», то есть без­обид­ное худо­же­ствен­ное про­из­ве­де­ние. Это выгля­де­ло вполне допу­сти­мо и, нако­нец, в декаб­ре 1862-го Нико­лай Гав­ри­ло­вич начал писать.

Судя по все­му, до аре­ста у Чер­ны­шев­ско­го не было гото­во­го пла­на про­из­ве­де­ния, но сло­жил­ся некий набор идей и пер­со­на­жей, о кото­рых он хотел рас­ска­зать. Веро­ят­но, он опи­рал­ся на мно­го­лет­ние раз­мыш­ле­ния об интел­ли­ген­ции, «новых людях», тру­де и жен­ской эман­си­па­ции — всё это в ито­ге и попа­ло в роман. След­ствен­ной комис­сии Чер­ны­шев­ский рас­ска­зы­вал, что в буду­щем хотел бы стать писа­те­лем-бел­ле­три­стом, но пока что не при­сту­пал к реа­ли­за­ции этой меч­ты, отло­жив её до пре­клон­ных лет. Затя­ги­ва­ние дела, про­дол­жи­тель­ный арест и невоз­мож­ность зани­мать­ся поли­ти­че­ской пуб­ли­ци­сти­кой заста­ви­ли его пере­ду­мать и начать сочи­нять в 33 года.

Рабо­та над «Что делать?» заня­ла все­го четы­ре меся­ца: с 14 декаб­ря 1862-го до 4 апре­ля 1863 года. Это было не про­сто: писать раз­ре­ша­лось толь­ко на выдан­ной офи­ци­аль­но бума­ге, чер­ни­ла и тет­ра­ди учи­ты­ва­лись, а гото­вые тек­сты пере­да­ва­лись на про­вер­ку. Гла­вы Чер­ны­шев­ский отда­вал сра­зу, зача­стую сопро­вож­дая их пояс­ни­тель­ны­ми запис­ка­ми. Напри­мер, о том, зачем доба­вил какое-либо опи­са­ние или поче­му собы­тия раз­ви­ва­ют­ся опре­де­лён­ным обра­зом и не сле­ду­ет их менять.

Были и дру­гие труд­но­сти. Так, тре­тью гла­ву Чер­ны­шев­ский писал во вре­мя девя­ти­днев­ной голо­дов­ки — писа­тель объ­явил её в знак про­те­ста про­тив дей­ствий след­ствен­ной комис­сии. Имен­но в этой гла­ве есть эпи­зод, где один из геро­ев-рево­лю­ци­о­не­ров спит на гвоз­дях. Кста­ти, это была пер­вая в исто­рии Рос­сии поли­ти­че­ская голодовка.

На этом эта­пе цен­зо­рам не хва­ти­ло зор­ко­сти и уме­ния читать меж­ду строк, поэто­му роман допу­сти­ли в печать — он появил­ся в жур­на­ле «Совре­мен­ник», в номе­рах 3–5 за 1863 год. Гря­нул скандал.

Дискуссии вокруг романа и цена славы

Почти сра­зу после пол­ной пуб­ли­ка­ции «Что делать?» ответ­ствен­но­го цен­зо­ра Вла­ди­ми­ра Беке­то­ва уво­ли­ли. Номе­ра «Совре­мен­ни­ка» с гла­ва­ми рома­на изы­ма­ли и запре­ща­ли, что, разу­ме­ет­ся, никак не поме­ша­ло сочи­не­нию Чер­ны­шев­ско­го рас­про­стра­нить­ся по всей стране в руко­пис­ных копи­ях (а, воз­мож­но, и помог­ло, подо­грев инте­рес обще­ствен­но­сти к запре­щён­но­му). «Исто­рию люб­ви» широ­ко обсуж­да­ли — и хва­ли­ли, и ругали.

Мно­гим чита­те­лям про­ис­хо­дя­щее в романе пока­за­лось без­нрав­ствен­ным и ужас­ным. Так, в пись­ме к Нико­лаю Некра­со­ву музы­каль­ный кри­тик Фео­фил Тол­стой воз­му­щал­ся и отме­чал, что это про­из­ве­де­ние «без­об­раз­ное и по мыс­ли, и по испол­не­нию». Более того, по его мне­нию, нет такой «поря­доч­ной жен­щи­ны», кото­рая реши­лась бы про­честь этот роман, ибо его автор, «вво­дит чита­тель­ниц в сре­ду пья­ных жен­щин, улич­ных потас­ку­шек и вся­ко­го отре­бья рода чело­ве­че­ско­го» и «с види­мым насла­жде­ни­ем погру­жа­ет­ся в отвра­ти­тель­ную грязь». Эта точ­ка зре­ния была рас­про­стра­нён­ной, но не доминирующей.

Куда чаще чита­те­ли, осо­бен­но под­го­тов­лен­ные, при­хо­ди­ли к выво­ду, что роман крайне инте­ре­сен по содер­жа­нию и замыс­лу, но пло­хо напи­сан. Напри­мер, Нико­лай Лес­ков выска­зы­вал мне­ние, что рабо­та Чер­ны­шев­ско­го — «явле­ние очень сме­лое, очень круп­ное и в извест­ном отно­ше­нии очень полез­ное». Но в то же вре­мя сожалел:

«Роман стран­но напи­сан <…> со сто­ро­ны искус­ства ниже вся­кой кри­ти­ки; он про­сто смешон».

Впро­чем, неко­то­рым роман понра­вил­ся и с худо­же­ствен­ной сто­ро­ны. Пуб­ли­цист Дмит­рий Писа­рев с теп­лом заме­чал:

«Роман „Что делать?“ не при­над­ле­жит к чис­лу сырых про­дук­тов нашей умствен­ной жиз­ни. Он создан рабо­тою силь­но­го ума; на нём лежит печать глу­бо­кой мыс­ли. Умея вгля­ды­вать­ся в явле­ния жиз­ни, автор уме­ет обоб­щать и осмыс­ли­вать их».

Как и вокруг любо­го замет­но­го явле­ния, вокруг рома­на сло­жи­лись свои кон­спи­ро­ло­ги­че­ские тео­рии. Напри­мер, что его спе­ци­аль­но «про­пу­сти­ли» свер­ху, что бы это ни зна­чи­ло. В дей­стви­тель­но­сти же «Что делать?» был офи­ци­аль­но запре­щён в Рос­сий­ской импе­рии вплоть до 1905 года.

К сожа­ле­нию, сам Чер­ны­шев­ский не мог лич­но отве­тить кри­ти­кам и при­нять бла­го­дар­но­сти цени­те­лей. 7 фев­ра­ля 1864 года его при­го­во­ри­ли к 14 годам каторж­ных работ, поз­же срок сокра­ти­ли до семи лет. Преж­де чем отбыть на катор­гу, писа­те­лю при­шлось вытер­петь граж­дан­скую казнь. В кон­це мая 1864 года на Мыт­нин­ской пло­ща­ди в Санкт-Петер­бур­ге воз­ве­ли воз­вы­ше­ние с чёр­ным стол­бом и цепя­ми. Чер­ны­шев­ско­го доста­ви­ли туда на тюрем­ной каре­те, сня­ли с писа­те­ля фураж­ку и зачи­та­ли обви­не­ние, а затем выну­ди­ли встать на коле­ни и сло­ма­ли над его голо­вой шпа­гу. Затем его при­ко­ва­ли к стол­бу и заста­ви­ли дер­жать перед собой таб­лич­ку с над­пи­сью «Госу­дар­ствен­ный пре­ступ­ник» — это про­дол­жа­лось око­ло 15 минут. Пло­щадь при­шлось оце­пить «ради обес­пе­че­ния без­опас­но­сти», а само меро­при­я­тие быст­ро свер­нуть из-за угро­зы бес­по­ряд­ков. На сле­ду­ю­щий день писа­те­ля отпра­ви­ли в Иркутск, и в Петер­бург он боль­ше нико­гда не вернулся.

Идеи материализуются. Трагическая история Ишутинского кружка и выстрел Каракозова

Боль­шин­ство обсуж­де­ний рома­на, пусть запре­щён­но­го и рево­лю­ци­он­но­го, не закан­чи­ва­лись ника­ки­ми реаль­ны­ми дела­ми. Одна­ко из это­го пра­ви­ла слу­чи­лось как мини­мум одно печаль­ное исклю­че­ние. Так, участ­ни­ки Ишу­тин­ско­го круж­ка вопло­ти­ли в жизнь мно­гие идеи, упо­мя­ну­тые Чер­ны­шев­ским: созда­ли соб­ствен­ные швей­ные и пере­плёт­ные мастер­ские, ват­ную фаб­ри­ку и даже бес­плат­ную шко­лу. Это было объ­еди­не­ние очень моло­дых людей: те, кто пере­шаг­нул 25-летие, счи­та­лись там «взрос­лы­ми». Рево­лю­ци­о­не­ры ста­ра­лись при­бли­зить соци­а­ли­сти­че­ские пре­об­ра­зо­ва­ния мир­ным тру­до­вым путём, одна­ко, к сожа­ле­нию, в исто­рию вошли по дру­гой причине.

Одним из чле­нов это­го обще­ства был Дмит­рий Кара­ко­зов — выхо­дец из мел­ко­по­мест­но­го дво­рян­ства и дво­ю­род­ный брат осно­ва­те­ля Нико­лая Ишу­ти­на. Как и неко­то­рые дру­гие рево­лю­ци­о­не­ры, Кара­ко­зов счи­тал, что инди­ви­ду­аль­ный тер­рор при­бли­зит соци­а­лизм быст­рее и пото­му сле­ду­ет немед­лен­но убить Алек­сандра II. Свои взгля­ды он весь­ма обсто­я­тель­но изло­жил в руко­пис­ной про­кла­ма­ции «Дру­зьям-рабо­чим!»:

«Пусть узна­ет рус­ский народ сво­е­го глав­но­го могу­че­го вра­га — будь он Алек­сандр вто­рой или Алек­сандр тре­тий, это всё рав­но. Спра­вит­ся народ со сво­им глав­ным вра­гом, осталь­ные мел­кие его вра­ги — поме­щи­ки, вель­мо­жи, чинов­ни­ки и дру­гие бога­теи, стру­сят, пото­му, что чис­ло их вовсе не зна­чи­тель­но. Тогда‑то и будет насто­я­щая воля».

Вес­ной 1866 года Кара­ко­зов при­е­хал в Санкт-Петер­бург. Это была его соб­ствен­ная ини­ци­а­ти­ва, мно­гие ишу­тин­цы не зна­ли о его наме­ре­нии и не рас­смат­ри­ва­ли царе­убий­ство как реаль­ный план. Дату поку­ше­ния он выбрал не слу­чай­но: 4 (16) апре­ля — это день, когда Чер­ны­шев­ский окон­чил рабо­ту над «Что делать?» (впо­след­ствии писа­те­ля обви­ня­ли в том, что он яко­бы знал о под­го­тов­ке тер­ак­та имен­но из-за сов­па­де­ния дат).

Дмит­рий Кара­ко­зов высле­дил импе­ра­то­ра во вре­мя про­гул­ки и, сме­шав­шись с тол­пой, выстре­лил почти в упор. Пуля, одна­ко, не достиг­ла цели — тер­ро­ри­ста уда­рил по руке слу­чай­ный про­хо­жий Осип Комис­са­ров. Кара­ко­зо­ва схва­ти­ли на месте и отпра­ви­ли в Пет­ро­пав­лов­скую кре­пость. Вме­сте с ним ока­за­лись рас­кры­ты почти две тыся­чи ишу­тин­цев, не имев­ших отно­ше­ния ни к поку­ше­нию, ни к како­му-либо наси­лию вовсе. Судя по источ­ни­кам, лич­но Кара­ко­зов на допро­сах ниче­го не гово­рил о сво­ём отно­ше­нии к «Что делать?», но его быв­шие сорат­ни­ки отме­ча­ли, что роман во мно­гом повли­ял на их взгля­ды и при­вёл к социализму.

Почему Ленин прощал «Что делать?» любые художественные недостатки

В рево­лю­ци­он­ных кру­гах зна­ком­ство с рома­ном «Что делать?» и пуб­ли­ци­сти­кой Чер­ны­шев­ско­го счи­та­лось обя­за­тель­ным. Поэто­му неуди­ви­тель­но, что Вла­ди­мир Ленин, родив­ший­ся через семь лет после выхо­да про­из­ве­де­ния, не толь­ко знал, но и высо­ко оце­ни­вал его. Извест­но сле­ду­ю­щее высказывание:

«Роман „Что делать?“ меня все­го глу­бо­ко пере­па­хал. Это вещь, кото­рая даёт заряд на всю жизнь».

Эта цита­та, пусть и не пря­мая, а запи­сан­ная с чужих слов, хоро­шо отра­жа­ла отно­ше­ние Лени­на к рома­ну. Судя по все­му, он про­чи­тал «Что делать?» в юно­сти, ещё до 18 лет, затем неод­но­крат­но пере­чи­ты­вал и поз­же — упо­ми­нал, осмыс­лял и пре­иму­ще­ствен­но­го хва­лил Чер­ны­шев­ско­го. Он назы­вал писа­те­ля в чис­ле сво­их учи­те­лей (разу­ме­ет­ся, не в бук­валь­ном смыс­ле). Кро­ме того, извест­но, что рабо­ту Нико­лая Гав­ри­ло­ви­ча высо­ко оце­ни­вал и Карл Маркс, что без­услов­но откры­ва­ло ему две­ри в серд­ца и голо­вы всех рос­сий­ских марк­си­стов. Ленин отме­чал:

«Крайне сдер­жан­ный в похва­лах и ску­пой на лест­ные отзы­вы, тво­рец науч­но­го соци­а­лиз­ма при­знал наше­го авто­ра вели­ким учё­ным и кри­ти­ком, мастер­ски обна­ру­жив­шим банк­рот­ство бур­жу­аз­ной экономии».

Неуди­ви­тель­но, что в соб­ствен­ных рабо­тах, в том чис­ле ран­них, Вла­ди­мир Ленин так или ина­че ссы­лал­ся на Чер­ны­шев­ско­го. Сре­ди всех авто­ров 1850–1860‑х гг. Нико­лай Гав­ри­ло­вич казал­ся ему самым даль­но­вид­ным и про­ни­ца­тель­ным. Так, Чер­ны­шев­ский был убеж­дён, что отме­на кре­пост­но­го пра­ва про­ве­де­на непра­виль­но, а Ленин отмечал:

«Нуж­на была гени­аль­ность Чер­ны­шев­ско­го, что­бы пони­мать основ­ной бур­жу­аз­ный харак­тер реформы».

Не менее важ­но, что Нико­лай Гав­ри­ло­вич был убеж­дён­ным мате­ри­а­ли­стом и после­до­ва­тель­но высту­пал про­тив любых форм иде­а­лиз­ма, что под­дер­жи­вал и Ленин. Как уто­пист, Чер­ны­шев­ский меч­тал о дости­же­нии соци­а­лиз­ма через кре­стьян­скую общи­ну и арте­ли, глу­бо­ко кри­ти­ко­вал капи­та­лизм, хотя и не дошел до диа­лек­ти­че­ско­го мате­ри­а­лиз­ма Маркса.

​Надеж­да Круп­ская утвер­жда­ла, что Чер­ны­шев­ский «зара­зил» Лени­на непри­я­ти­ем либе­ра­лиз­ма, а «те места, в кото­рых он [Ленин] гово­рит о Чер­ны­шев­ском, напи­са­ны как-то осо­бен­но горя­чо». Из всех идео­ло­гов рево­лю­ци­он­но­го дви­же­ния в Рос­сии Чер­ны­шев­ский ока­зал­ся для Лени­на наи­бо­лее близ­ким, а все «худо­же­ствен­ные пре­тен­зии» к писа­те­лю он отвер­гал как «бур­жу­аз­ные».

Мож­но пред­по­ло­жить, что Ленин видел в романе «Что делать?» не лите­ра­тур­ный шедевр, а мощ­ное идео­ло­ги­че­ское ору­жие: оно кри­ти­ко­ва­ло либе­ра­лизм, про­па­ган­ди­ро­ва­ло соци­а­лизм и новую мораль. Ошиб­ки уто­пиз­ма он объ­яс­нял обще­ствен­ным уров­нем 1860‑х, а пре­вы­ше все­го ста­вил заслу­ги в фор­ми­ро­ва­нии кад­ров рево­лю­ци­о­не­ров. Извест­на его цита­та:

«Вели­чай­шая заслу­га Чер­ны­шев­ско­го в том, что он не толь­ко пока­зал, что вся­кий пра­виль­но дума­ю­щий и дей­стви­тель­но поря­доч­ный чело­век дол­жен быть рево­лю­ци­о­не­ром, но и дру­гое, ещё более важ­ное: каким дол­жен быть рево­лю­ци­о­нер, како­вы долж­ны быть его пра­ви­ла, как к сво­ей цели он дол­жен идти, каки­ми спо­со­ба­ми и сред­ства­ми доби­вать­ся её осу­ществ­ле­ния. Пред этой заслу­гой мерк­нут все его ошиб­ки, к тому же вино­ват в них не столь­ко он, сколь­ко нераз­ви­тость обще­ствен­ных отно­ше­ний его времени».

В 1901–1902 годах, уже нахо­дясь в эми­гра­ции, Вла­ди­мир Ленин пишет «Что делать? Набо­лев­шие вопро­сы наше­го дви­же­ния» — про­из­ве­де­ние, в кото­ром осмыс­ля­лись воз­мож­но­сти прак­ти­че­ской реа­ли­за­ции тео­ре­ти­че­ских посту­ла­тов соци­ал-демо­кра­тии. Как неслож­но заме­тить, назва­ние напря­мую отсы­ла­ет к рома­ну Чер­ны­шев­ско­го. По неко­то­рым оцен­кам, эта рабо­та для рус­ско­го рево­лю­ци­он­но­го дви­же­ния ока­за­лась так же важ­на, как «Капи­тал» Маркса.

Учи­ты­вая столь тёп­лое и при­зна­тель­ное отно­ше­ние Лени­на к Чер­ны­шев­ско­му, неуди­ви­тель­но, что после Октябрь­ской рево­лю­ции неко­гда запре­щён­ный и напи­сан­ный в заклю­че­нии роман ста­ли изда­вать мас­со­во. В 1930‑е, когда скла­ды­ва­лась еди­ная школь­ная про­грам­ма, «Что делать?», разу­ме­ет­ся, вклю­чи­ли в спи­сок обя­за­тель­ных для стар­ших клас­сов как одно из клю­че­вых про­из­ве­де­ний оте­че­ствен­ной лите­ра­ту­ры вто­рой поло­ви­ны XIX века. В ста­ту­се неоспо­ри­мо­го идей­но­го мани­фе­ста, пусть и не лишён­но­го худо­же­ствен­ных недо­стат­ков, роман изу­ча­ли в шко­ле вплоть до 1980‑х годов.

Читай­те далее: «Былое и думы» Гер­це­на. Роман­ти­че­ский герой под при­смот­ром III отделения