В Якутии предполагают, что возраст их первобытной стоянки больше миллиона лет

Верхний раскоп в районе ручья Диринг-Юрях. Фото: Александр Чумичев / ТАСС
Верх­ний рас­коп в рай­оне ручья Диринг-Юрях. Фото: Алек­сандр Чуми­чев / ТАСС

В Якут­ске про­шёл науч­ный семи­нар, участ­ни­ки кото­ро­го при­ня­ли реше­ние про­ве­сти рабо­ту по уточ­не­нию воз­рас­та сто­ян­ки Диринг-Юрях. Она отно­сит­ся к ниж­не­му палео­ли­ту и явля­ет­ся древ­ней­шей пер­во­быт­ной сто­ян­кой на тер­ри­то­рии Яку­тии. Диринг-Юрях был открыт ещё в 1982 году архео­ло­гом Юри­ем Моча­но­вым, и пер­во­на­чаль­но его воз­раст был опре­де­лён в 2,5 мил­ли­о­на лет.

Впо­след­ствии такая дати­ров­ка была постав­ле­на под сомне­ние. В 1997 году в жур­на­ле «Nature» вышла рабо­та аме­ри­кан­ско­го учё­но­го Майк­ла Уот­тер­са, кото­рый опре­де­лил воз­раст Диринг-Юря­ха в пре­де­лах 270–360 тысяч лет. Одна­ко сей­час архео­ло­ги пла­ни­ру­ют про­ве­сти допол­ни­тель­ные иссле­до­ва­ния по уточ­не­нию воз­рас­та сто­ян­ки с при­ме­не­ни­ем более совре­мен­ных спо­со­бов, кото­рых не суще­ство­ва­ло 30–35 лет назад. Поле­вые иссле­до­ва­ния наме­че­ны на лето 2021 года.

Руко­во­ди­тель Музея арк­ти­че­ской архео­ло­гии име­ни С. А. Федо­се­е­вой Нико­лай Кирья­нов про­ком­мен­ти­ро­вал акту­аль­ность такой зада­чи, отме­тив — с нача­ла XXI века иссле­до­ва­те­ли смог­ли узнать, что в Южной Сиби­ри и Казах­стане нахо­дят­ся памят­ни­ки воз­рас­том в 800 тысяч — 1 мил­ли­он лет:

«В све­те этих дан­ных мил­ли­он­ный воз­раст Дирин­га стал казать­ся не таким уж неве­ро­ят­ным. Так­же в печа­ти ста­ли появ­лять­ся кри­ти­че­ские ста­тьи каса­тель­но мето­ди­ки отбо­ра образ­цов самим Уот­тер­сом, кото­рые ука­зы­ва­ли, что заяв­лен­ная им дата пока­зы­ва­ла толь­ко самый верх­ний порог воз­мож­но­стей мето­да, что Диринг-Юрях как мини­мум не моло­же 270–360 тысяч, а его ниж­няя дата может быть и намно­го боль­ше, но насколь­ко — неясно».

Эти иссле­до­ва­ния ста­нут частью про­ек­та по созда­нию новой хро­но­ло­ги­че­ской схе­мы круп­ных реги­о­наль­ных собы­тий (потеп­ле­ний, оле­де­не­ний) в Севе­ро-Восточ­ной Сиби­ри за мил­ли­он лет. Сов­мест­ная рабо­та запла­ни­ро­ва­на несколь­ки­ми науч­ны­ми инсти­ту­та­ми Рос­сии, Дании, Гер­ма­нии и Чехии. Спо­ры о дати­ров­ке Диринг-Юря­ха акту­аль­ны и для гипо­те­зы вне­тро­пи­че­ско­го про­ис­хож­де­ния чело­ве­че­ства, соглас­но кото­рой пра­ро­ди­на чело­ве­ка уме­ло­го (Homo habilis) мог­ла быть не в Афри­ке, а в более холод­ном и север­ном регионе.

По мате­ри­а­лам «Рос­сий­ской газе­ты».

«Русские ведомости». Против монархии, против большевиков

Обще­ствен­но-поли­ти­че­ская газе­та «Рус­ские ведо­мо­сти» нача­ла выхо­дить при Алек­сан­дре II, пере­жи­ла трёх импе­ра­то­ров и была закры­та боль­ше­ви­ка­ми. Изда­ние все­гда отли­ча­лось либе­раль­но­стью, а на его стра­ни­цах пуб­ли­ко­ва­лись Лев Тол­стой, Антон Чехов, Миха­ил Сал­ты­ков-Щед­рин и десят­ки дру­гих писа­те­лей. VATNIKSTAN рас­ска­зы­ва­ет исто­рию «Рус­ских ведо­мо­стей» — от пер­во­го номе­ра до скан­даль­но­го закры­тия и аре­ста глав­но­го редактора.

Рекла­ма «Рус­ских ведо­мо­стей», 1896 год

Первое десятилетие: именитые авторы и растущие тиражи

3 сен­тяб­ря 1863 года вышел пер­вый номер обще­ствен­но-поли­ти­че­ской газе­ты «Рус­ские ведо­мо­сти», кото­рая в ско­ром вре­ме­ни пре­вра­ти­лась в печат­ный орган либе­раль­ной мос­ков­ской про­фес­су­ры и зем­ских деятелей.

Осно­ва­те­лем и пер­вым редак­то­ром газе­ты был писа­тель Нико­лай Филип­по­вич Пав­лов. После его смер­ти в 1864 году газе­та пере­шла в руки пуб­ли­ци­ста Нико­лая Семё­но­ви­ча Сквор­цо­ва. В раз­ные годы состав руко­вод­ства менял­ся. «Рус­ские ведо­мо­сти» в 1880–1890‑е годы воз­глав­ля­ли пуб­ли­цист Васи­лий Михай­ло­вич Собо­лев­ский и про­фес­сор Алек­сандр Сер­ге­е­вич Посников.

Нико­лай Пав­лов, осно­ва­тель «Рус­ских ведомостей»

Изна­чаль­но газе­та была мало­фор­мат­ным изда­ни­ем с неболь­шим тира­жом, но посте­пен­но «Рус­ские ведо­мо­сти» набра­ли извест­ность, поэто­му тира­жи нача­ли рас­ти. С 1868 года газе­та нача­ла выхо­дить еже­днев­но, а с 1872 года — печа­тать­ся в боль­шом фор­ма­те. Сто­и­мость годо­вой под­пис­ки воз­рос­ла до семи рублей.

В раз­ные пери­о­ды с редак­ци­ей сотруд­ни­чал один из наи­бо­лее извест­ных оте­че­ствен­ных мыс­ли­те­лей Лев Нико­ла­е­вич Тол­стой. «Рус­ские ведо­мо­сти» при­влек­ли писа­те­ля репу­та­ци­ей либе­раль­но­го изда­ния. Сотруд­ни­ки газе­ты и её чита­те­ли с гор­до­стью вос­при­ни­ма­ли этот факт. Пуб­ли­ка­ции Льва Нико­ла­е­ви­ча затра­ги­ва­ли важ­ные обще­ствен­ные про­бле­мы, тем самым про­буж­дая непод­дель­ный инте­рес современников.

Так, ста­тья Льва Нико­ла­е­ви­ча Тол­сто­го «Празд­ник про­све­ще­ния» в № 11 от 12 янва­ря 1889 года вызва­ла мно­го­чис­лен­ные откли­ки не толь­ко в свет­ских кру­гах, но и в печа­ти. Пуб­ли­ка­ция была посвя­ще­на про­бле­ме алко­голь­ной зави­си­мо­сти наро­да и выс­ших сло­ёв обще­ства. Инте­рес­но, что пово­дом к напи­са­нию ста­тьи ста­ло объ­яв­ле­ние в «Рус­ских ведо­мо­стях» № 8 от 9 янва­ря 1889 года о при­гла­ше­нии всех быв­ших вос­пи­тан­ни­ков Импе­ра­тор­ско­го мос­ков­ско­го уни­вер­си­те­та на това­ри­ще­ский обед в ресто­ран Боль­шой Мос­ков­ской гости­ни­цы. Тол­стой писал:

«Мужи­ки едят сту­день и лап­шу, про­све­щён­ные — ома­ры, сыры, пота­жи, филеи и т. п.; мужи­ки пьют вод­ку и пиво, про­све­щён­ные — напит­ки раз­ных сор­тов: и вина, и вод­ки, ликё­ры, сухие, и креп­кие, и сла­бые, и горь­кие и слад­кие, и белые и крас­ные, и шам­пан­ские. Уго­ще­ние мужи­ков обхо­дит­ся от 20 коп. до 1 руб.; уго­ще­ние про­све­щён­ных обхо­дит­ся от 6 до 20 руб. с чело­ве­ка. Мужи­ки гово­рят о сво­ей люб­ви к кумо­вьям и поют рус­ские пес­ни; про­све­щён­ные гово­рят о том, что они любят alma mater и запле­та­ю­щи­ми­ся язы­ка­ми поют бес­смыс­лен­ные латин­ские пес­ни. Мужи­ки пада­ют в грязь, а про­све­щён­ные — на бар­хат­ные диваны».

Лев Нико­ла­е­вич Толстой

Пуб­ли­ка­ции изда­ния отве­ча­ли на акту­аль­ные вопро­сы чита­те­лей, пред­ла­гая инте­рес­ные взгля­ды совре­мен­ни­ков. Основ­ны­ми руб­ри­ка­ми газе­ты ста­биль­но оста­ва­лись: «Поре­фор­мен­ная дерев­ня», «Роль земств и про­бле­ма мест­но­го само­управ­ле­ния», «Народ­ное обра­зо­ва­ние», «Здра­во­охра­не­ние», «Судо­про­из­вод­ство», «Финан­сы и кре­дит», «Рабо­чий вопрос», «Раз­ви­тие нау­ки и искус­ства», «Ино­стран­ная политика».

«Рус­ские ведо­мо­сти», №158 от 14 июня 1905 года

«Рус­ские ведо­мо­сти» ори­ен­ти­ро­ва­лись на обра­зо­ван­ных людей. Про­ве­дён­ное редак­ци­ей иссле­до­ва­ние соста­ва чита­те­лей в фев­ра­ле 1913 года пока­за­ло, что в основ­ном газе­ту чита­ют вра­чи, педа­го­ги, инже­не­ры, адво­ка­ты, учё­ные, сту­ден­ты, кон­тор­щи­ки. Рабо­чих было все­го 0,5%.

«Рус­ские ведо­мо­сти», №236 от 15 октяб­ря 1917 года

Финансовые трудности и цензура

В 1873 году на неофи­ци­аль­ном сове­ща­нии редак­ции была выра­бо­та­на само­быт­ная поли­ти­ка изда­ния, глав­ным тре­бо­ва­ни­ем кото­рой было огра­ни­че­ние вла­сти монар­ха кон­сти­ту­ци­ей. Осуж­да­лись любые край­но­сти само­дер­жав­но­го режи­ма. В 1880–1890‑е годы редак­ция газе­ты, воз­глав­ля­е­мая Васи­ли­ем Собо­лев­ским и Алек­сан­дром Посни­ко­вым, про­во­ди­ла линию либе­раль­ной оппо­зи­ции пра­ви­тель­ству. Изда­те­ли отста­и­ва­ли необ­хо­ди­мость кон­сти­ту­ци­он­ных реформ, за что «Рус­ские ведо­мо­сти» под­верг­лись репрессиям.

Из-за либе­раль­ной направ­лен­но­сти ста­тей выпуск газе­ты посто­ян­но ослож­нял­ся цен­зур­ны­ми запре­та­ми, штра­фа­ми, кон­фис­ка­ци­ей отдель­ных номе­ров. По мне­нию пред­ста­ви­те­лей госу­дар­ствен­но­го аппа­ра­та, изда­ние враж­деб­но настро­е­но к дво­рян­ско­му сосло­вию. Неод­но­крат­но газе­та под­вер­га­лась санк­ци­ям: в 1870–1874 годах роз­нич­ная про­да­жа номе­ров была при­оста­нов­ле­на в общей слож­но­сти на 14 меся­цев, а в мар­те 1898 года изда­ние газе­ты было пре­кра­ще­но на два месяца.

Нико­лай Лес­ков в 1888 году писал:

«…Из газет я бы сам для себя пред­по­чёл изда­ва­е­мые в Москве „Рус­ские ведо­мо­сти“, что­бы знать, чего насто­я­щие, умные люди дер­жат­ся, а не повто­рять вздор за вся­ким репор­тё­ром и краснобаем».

Нико­лай Семё­но­вич Лесков

В 1893 году мате­ри­аль­ное поло­же­ние изда­ния рез­ко ухуд­ши­лось. В под­держ­ку газе­ты было созда­но пае­вое това­ри­ще­ство «Рус­ских ведо­мо­стей». В состав 12 учре­ди­те­лей вошли Васи­лий Собо­лев­ский, Алек­сандр Посни­ков, Алек­сандр Чупров, Дмит­рий Ану­чин, Павел Бла­рам­берг, Васи­лий Ска­лон, Миха­ил Бог­да­нов, Гри­го­рий Джан­ши­ев, Алек­сандр Лукин, В. Пага­ну­ции и Миха­ил Саб­лин. Спон­со­ром высту­пил Вла­ди­мир Кар­ло­вич фон Мекк — пред­при­ни­ма­тель, пред­ста­ви­тель дина­стии стро­и­те­лей и соб­ствен­ни­ков ряда желез­ных дорог России.

Но при­ня­тые меры ока­за­лись мало­эф­фек­тив­ны­ми. «Рус­ские ведо­мо­сти» про­дол­жа­ли акцен­ти­ро­вать вни­ма­ние на про­бле­мах стра­ны, тем самым вызы­вая недо­воль­ство пра­ви­тель­ства. Про газе­ту шути­ли, что её изда­ют две­на­дцать про­фес­со­ров (слов­но две­на­дцать апо­сто­лов). Репу­та­ция «про­фес­сор­ской» газе­ты, неза­ви­си­мой и прав­ди­вой, навсе­гда закре­пи­лась за «Рус­ски­ми ведомостями».


XX век, революции и закрытие

С 1905 года газе­та ока­за­лась рупо­ром пра­во­го кры­ла кон­сти­ту­ци­он­но-демо­кра­ти­че­ской пар­тии, чем вызва­ла враж­деб­ное к себе отно­ше­ние лиде­ра боль­ше­ви­ков. Вла­ди­мир Ильич Ленин харак­те­ри­зо­вал её как «пра­вый каде­тизм с народ­ни­че­ским налётом».

Клю­че­вым момен­том в жиз­ни изда­ния ста­ла пуб­ли­ка­ция ста­тьи «С доро­ги» 24 мар­та 1918 года, где один из лиде­ров пар­тии соци­а­ли­стов-рево­лю­ци­о­не­ров Борис Вик­то­ро­вич Савин­ков упре­кал совет­скую власть в раз­ва­ле стра­ны, в мире с нем­ца­ми (Брест­ский мир 1918 года) и при­зы­вал насе­ле­ние бороть­ся с боль­ше­ви­ка­ми. Савин­ков писал:

«Но кто же пове­рит, что люди, раз­ру­шав­шие армию и заяв­ляв­шие гром­ко, что „роди­на — пред­рас­су­док“, хотят защи­щать Россию?».

«Рус­ские ведо­мо­сти», №44 от 24 мар­та 1918 года

Сен­са­ци­он­ная ста­тья вызва­ла мно­же­ство спо­ров. Борис Савин­ков уме­ло скры­вал­ся от боль­ше­ви­ков, поэто­му 4 апре­ля 1918 года весь гнев пра­во­су­дия обру­шил­ся на редак­то­ра «Рус­ских ведо­мо­стей» — Пет­ра Вален­ти­но­ви­ча Егорова.

По доку­мен­там ЦГАМО, фонд 4613, опись 1, дело 487:

«ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Когда здесь Савин­ков гово­рит о про­даж­но­сти, не дума­е­те ли вы, что граж­да­нин Савин­ков разу­ме­ет как раз не рито­ри­че­скую фра­зу, а обви­не­ние, предъ­яв­лен­ное пра­ви­тель­ством Керен­ско­го, това­ри­щу Лени­ну и другим?

ЕГОРОВ. Я не знаю, что имел в виду Савин­ков, когда писал эту ста­тью, мы не нашли в ней таких указаний».

Пет­ра Его­ро­ва при­го­во­ри­ли к трём меся­цам заклю­че­ния, а газе­ту закрыли.


Читай­те так­же наш мате­ри­ал «Суво­рин и Сытин — пер­вые рус­ские медиа­маг­на­ты».

В Йошкар-Оле поисковики передали родственникам солдата ВОВ его «смертный» медальон

20 янва­ря это­го года на базе Марий­ско­го госу­дар­ствен­но­го уни­вер­си­те­та участ­ни­ки сту­ден­че­ско­го поис­ко­во­го отря­да «Вос­кре­се­ние» пере­да­ли «смерт­ный» меда­льон род­ствен­ни­кам сол­да­та Крас­ной армии Андрея Ники­ти­на. Уро­же­нец Марий­ской АССР Андрей Семё­но­вич Ники­тин в годы Вели­кой Оте­че­ствен­ной вой­ны участ­во­вал в боях по про­ры­ву обо­ро­ны в направ­ле­нии Вели­ко­го Нов­го­ро­да и с кон­ца сен­тяб­ря 1941 года чис­лил­ся про­пав­шим без вести.

Его остан­ки вме­сте с дру­ги­ми погиб­ши­ми сол­да­та­ми Крас­ной армии были най­де­ны летом 2019 года у дерев­ни Але­шон­ка Демян­ско­го рай­о­на Нов­го­род­ской обла­сти участ­ни­ка­ми поис­ко­во­го отря­да «Демянск». Опре­де­лить имя Андрея Ники­ти­на помог сохра­нив­ший­ся «смерт­ный» меда­льон — так при­ня­то назы­вать опо­зна­ва­тель­ные меда­льо­ны воен­но­слу­жа­щих, рас­про­стра­нён­ные в 1940‑е годы, в кото­рые вкла­ды­ва­лись лист­ки с пол­ным име­нем, адре­сом, воин­ским зва­ни­ем и дру­ги­ми дан­ны­ми бой­ца. Отряд «Демянск» отпра­вил най­ден­ную вещь крас­но­ар­мей­ца в Йош­кар-Олу для тор­же­ствен­ной пере­да­чи род­ствен­ни­кам, кото­рых уда­лось най­ти участ­ни­кам мест­но­го сту­ден­че­ско­го поис­ко­во­го отря­да «Вос­кре­се­ние».

Дан­ное собы­тие реа­ли­зо­ва­но в рам­ках про­ек­та «Без сро­ка дав­но­сти», направ­лен­но­го на сохра­не­ние исто­ри­че­ской памя­ти о тра­ге­дии мир­но­го насе­ле­ния СССР — жертв воен­ных пре­ступ­ле­ний наци­стов и их пособ­ни­ков в пери­од Вели­кой Оте­че­ствен­ной вой­ны. Эта новость — при­мер того, что поис­ко­вые рабо­ты на местах гибе­ли воен­но­го и граж­дан­ско­го насе­ле­ния в годы Вели­кой Оте­че­ствен­ной про­дол­жа­ют оста­вать­ся акту­аль­ной зада­чей даже сей­час, в 2021 году.

По мате­ри­а­лам Марий­ско­го госу­дар­ствен­но­го уни­вер­си­те­та.

«Россия во мгле»: Герберт Уэллс в Советской России

В 2020 году испол­ни­лось сто лет кни­ге Гер­бер­та Уэлл­са «Рос­сия во мгле». В 1920 году зна­ме­ни­тый бри­тан­ский писа­тель-фан­таст, сочув­ству­ю­щий соци­а­ли­стам, посе­тил моло­дое совет­ское госу­дар­ство, побы­вал в Пет­ро­гра­де и Москве, лич­но пооб­щал­ся с Лениным.

VATNIKSTAN вспо­ми­на­ет, какой пред­ста­ла Рос­сия перед авто­ром «Чело­ве­ка-неви­дим­ки» и «Вой­ны миров».

Мак­сим Горь­кий и Гер­берт Уэллс в Пет­ро­гра­де. 1920 год

Гер­берт Уэллс был в Рос­сии три­жды. После посе­ще­ния Рос­сий­ской импе­рии в 1914 году он на засе­да­нии лон­дон­ско­го англо-рус­ско­го лите­ра­тур­но­го обще­ства пред­ло­жил вве­сти рус­ский язык как тре­тий ино­стран­ный в англий­ских шко­лах, наря­ду с фран­цуз­ским и немец­ким. Послед­ний раз Уэллс был в СССР летом 1934 года. О сво­ём опы­те бесе­ды со Ста­ли­ным он запи­сал следующее:

«Я ожи­дал уви­деть Рос­сию, шеве­ля­щу­ю­ся во сне, Рос­сию, гото­вую про­бу­дить­ся и обре­сти граж­дан­ство в Миро­вом госу­дар­стве, а ока­за­лось, что она всё глуб­же погру­жа­ет­ся в дур­ма­ня­щие грё­зы совет­ской само­до­ста­точ­но­сти. Ока­за­лось, что вооб­ра­же­ние у Ста­ли­на без­на­дёж­но огра­ни­че­но и загна­но в про­то­рён­ное рус­ло; что экс-ради­кал Горь­кий заме­ча­тель­но осво­ил­ся с ролью вла­сти­те­ля рус­ских дум. Для меня Рос­сия все­гда обла­да­ла каким-то осо­бым оча­ро­ва­ни­ем, и теперь я горь­ко сокру­ша­юсь о том, что эта вели­кая стра­на дви­жет­ся к новой систе­ме лжи, как сокру­ша­ет­ся влюб­лён­ный, когда люби­мая отдаляется».

Но наи­боль­шую извест­ность полу­чил визит по при­гла­ше­нию Льва Каме­не­ва в обнов­лён­ную Рос­сию в 1920 году. Это­му путе­ше­ствию посвя­щён сбор­ник ста­тей «Рос­сия во мгле».

Облож­ка пер­во­го изда­ния книги

Гер­берт Уэллс, изло­жив­ший своё поли­ти­че­ское виде­ние демо­кра­ти­че­ско­го соци­а­лиз­ма в рефе­ра­те «Уэлл­сов­ский план новой орга­ни­за­ции обще­ства» в 1886 году, не мог сми­рить­ся с жёст­ки­ми напад­ка­ми евро­пей­ских пуб­ли­ци­стов на совет­ский строй. Оже­сто­чён­ные деба­ты стро­и­лись на инфор­ма­ции, кото­рая дохо­ди­ла до запад­ных стран через мно­же­ствен­ные филь­тры, частич­но лишав­шие её досто­вер­но­сти. Автор почти двух десят­ков науч­но-фан­та­сти­че­ских рома­нов был готов отпра­вить­ся в новую стра­ну само­сто­я­тель­но, что­бы под­твер­дить или опро­верг­нуть домыслы.

Исто­рия, по мне­нию авто­ра, не зна­ла ещё такой гран­ди­оз­ной ката­стро­фы. На его взгляд, этот крах затме­ва­ет даже саму рево­лю­цию. Насквозь про­гнив­шая Рос­сий­ская импе­рия — часть ста­ро­го циви­ли­зо­ван­но­го мира, суще­ство­вав­ше­го до 1914 года — не вынес­ла того напря­же­ния, кото­ро­го тре­бо­вал её агрес­сив­ный импе­ри­а­лизм. Она пала, и её боль­ше нет.

Пет­ро­град. Осень 1919 года

Писа­тель про­был в Рос­сии 15 дней. Он при­зна­ёт­ся, что был готов к тому, как боль­ше­ви­ки будут скры­вать истин­ное поло­же­ние дел, но с горе­чью заме­ча­ет, что под­лин­ное состо­я­ние настоль­ко тяже­ло и ужас­но, что не под­да­ёт­ся ника­ко­му сокры­тию. В дру­гие годы мож­но было бы отвлечь смот­ря­ще­го шуми­хой при­ё­мов, оркест­ров и речей — но не в 1920 году.

В пер­вой гла­ве, кото­рая име­ну­ет­ся «Гиб­ну­щий Пет­ро­град», Уэллс опи­сы­ва­ет страш­ные кар­ти­ны горо­да, в кото­ром он про­вёл почти всё вре­мя поезд­ки. Он жил не в оте­ле «Интер­на­ци­о­нал», где обыч­но оста­нав­ли­ва­лись ино­стран­цы, а у сво­е­го ста­ро­го дру­га Мак­си­ма Горького.

Пет­ро­град. Зима 1919 года

Нигде в Рос­сии, кажет­ся авто­ру, соци­аль­ная и эко­но­ми­че­ская ката­стро­фа не вид­на с такой бес­по­щад­ной ясно­стью, как в Пет­ро­гра­де. Во вре­мя пре­бы­ва­ния Уэлл­са в Пет­ро­гра­де был вве­дён бес­плат­ный про­езд. До это­го билет сто­ил два или три руб­ля — сотая часть сто­и­мо­сти яйца. Трам­ваи бит­ком запол­не­ны людь­ми, мно­гие из них сры­ва­ют­ся и попа­да­ют под вагон:

«Мы виде­ли тол­пу, собрав­шу­ю­ся вокруг ребён­ка, пере­ре­зан­но­го трам­ва­ем; двое из наших хоро­ших зна­ко­мых в Пет­ро­гра­де сло­ма­ли ноги, упав с трамвая».

Если бы вой­на на Запа­де дли­лась и поныне, отме­ча­ет Уэллс, про­дук­ты, одеж­да и жильё в Лон­доне рас­пре­де­ля­лись бы по кар­точ­кам и орде­рам. Писа­тель вполне кон­крет­но гово­рит: не ком­му­низм, а капи­та­лизм постро­ил гро­мад­ные, немыс­ли­мые горо­да, не ком­му­низм, а евро­пей­ский импе­ри­а­лизм втя­нул огром­ную импе­рию в шести­лет­нюю изну­ри­тель­ную вой­ну. Бло­ка­ду и интер­вен­цию, кото­рые вели в то вре­мя запад­ные стра­ны, автор пори­ца­ет силь­нее всего:

«Мсти­тель­ный фран­цуз­ский кре­ди­тор, тупой англий­ский жур­на­лист несут гораз­до боль­шую ответ­ствен­ность за эти смерт­ные муки, чем любой коммунист».

Улич­ная тор­гов­ля лич­ны­ми веща­ми в Пет­ро­гра­де. 1920 год

Уди­ви­тель­ным было, что в уми­ра­ю­щем и голо­да­ю­щем горо­де цве­точ­ные лав­ки рабо­та­ли почти на каж­дой цен­траль­ной ули­це. Уэллс упо­ми­на­ет, что за пять тысяч руб­лей — при­мер­но семь шил­лин­гов по кур­су 1920 года — мож­но купить очень кра­си­вый букет боль­ших хри­зан­тем. Автор видит силь­ную нехват­ку одеж­ды, заме­ча­ет един­ствен­ное, что име­ет­ся в срав­ни­тель­но боль­шом коли­че­стве — чай, папи­ро­сы и спички:

«Спи­чек здесь боль­ше, чем было в Англии в 1917 году, и надо ска­зать, что совет­ская спич­ка — весь­ма недур­но­го каче­ства. Но такие вещи, как ворот­нич­ки, гал­сту­ки, шнур­ки для боти­нок, про­сты­ни и оде­я­ла, лож­ки и вил­ки, вся­че­скую галан­те­рею и обык­но­вен­ную посу­ду достать невозможно».

В раз­го­во­рах со зна­ко­мы­ми Уэллс узна­ёт, что в про­шлом году тем­пе­ра­ту­ра во мно­гих жилых домах была ниже нуля, водо­про­вод замёрз, а кана­ли­за­ция не рабо­та­ла: люди юти­лись в еле осве­щён­ных ком­на­тах и под­дер­жи­ва­ли себя толь­ко чаем и беседой.

Отдель­ный ком­пли­мент от бри­тан­ско­го наблю­да­те­ля заслу­жил Пет­ро­град­ский театр. Боль­шин­ство поста­но­вок были бес­плат­ны, биле­ты выда­ва­ли в гос­учре­жде­ни­ях по спис­кам. Срав­ни­вая уви­ден­ное с 1914 годом, Уэллс писал:

«Пока смот­ришь на сце­ну, кажет­ся, что в Рос­сии ничто не изме­ни­лось; но вот зана­вес пада­ет, обо­ра­чи­ва­ешь­ся к пуб­ли­ке, и рево­лю­ция ста­но­вит­ся ощу­ти­мой. Ни бле­стя­щих мун­ди­ров, ни вечер­них пла­тьев в ложах и пар­те­ре. Повсю­ду одно­об­раз­ная люд­ская мас­са, вни­ма­тель­ная, доб­ро­душ­ная, веж­ли­вая, пло­хо одетая».

Гер­берт Уэллс наблю­дал дея­тель­ность учё­ных, кото­рые тру­ди­лись под опе­кой Мак­си­ма Горь­ко­го. Бри­та­нец бесе­до­вал с восто­ко­ве­дом Оль­ден­бур­гом, гео­ло­гом Кар­пин­ским, аст­ро­фи­зи­ком Бело­поль­ским и лау­ре­а­том Нобе­лев­ской пре­мии Пав­ло­вым. Ито­ги автор запи­сал крат­ко и конкретно:

«Наша бло­ка­да отре­за­ла рус­ских учё­ных от ино­стран­ной науч­ной лите­ра­ту­ры. У них нет новой аппа­ра­ту­ры, не хва­та­ет пис­чей бума­ги, лабо­ра­то­рии не отап­ли­ва­ют­ся. Уди­ви­тель­но, что они вооб­ще что-то делают».

Гри­го­рий Зино­вьев, Фёдор Шаля­пин, Мак­сим Горь­кий в пре­зи­ди­у­ме тор­же­ствен­но­го собра­ния, посвя­щён­но­го празд­но­ва­нию 1‑го мая в Пет­ро­гра­де. 1920 год

Уэлл­су кажет­ся стран­ным, что рас­пре­де­ле­ни­ем про­до­воль­ствия и снаб­же­ни­ем учё­ных зани­ма­ет­ся писа­тель Горь­кий. Автор при­зна­ёт вину импе­ри­а­лиз­ма, пред­ре­ка­ет гибель импе­рий Вели­ко­бри­та­нии и США, если они не оста­но­вят­ся в стрем­ле­нии захва­ты­вать тер­ри­то­рии, как это­го не сде­ла­ла Рос­сия. Бри­та­нец заяв­ля­ет, что рас­строй­ство денеж­но­го обра­ще­ния, нехват­ка пред­ме­тов потреб­ле­ния, соци­аль­ный и поли­ти­че­ский раз­вал в Англии при нынеш­ней поли­ти­ке — лишь вопрос времени:

«Мага­зи­ны Риджент-стрит постиг­нет судь­ба мага­зи­нов Нев­ско­го про­спек­та, и гос­по­дам Гол­су­ор­си и Бен­не­ту при­дёт­ся спа­сать сокро­ви­ща искус­ства из рос­кош­ных особ­ня­ков Мэй­ф­э­ра. Утвер­ждать, что ужа­са­ю­щая нище­та в Рос­сии — в какой-либо зна­чи­тель­ной сте­пе­ни резуль­тат дея­тель­но­сти ком­му­ни­стов, что злые ком­му­ни­сты дове­ли стра­ну до её нынеш­не­го бед­ствен­но­го состо­я­ния и что свер­же­ние ком­му­ни­сти­че­ско­го строя мол­ние­нос­но осчаст­ли­вит всю Рос­сию, — это зна­чит извра­щать поло­же­ние, сло­жив­ше­е­ся в мире, и тол­кать людей на невер­ные поли­ти­че­ские действия».

Вполне кон­крет­ные при­чи­ны рево­лю­ции и «мглы» Уэллс ука­зы­ва­ет в пер­вых стро­ках гла­вы «Квинт­эс­сен­ция большевизма»:

«Основ­ная ката­стро­фа про­изо­шла в 1917 году, когда чудо­вищ­но без­дар­ный царизм стал окон­ча­тель­но невы­но­сим. Он разо­рил стра­ну, поте­рял кон­троль над арми­ей и дове­рие все­го насе­ле­ния. Его поли­цей­ский строй выро­дил­ся в режим наси­лия и раз­боя. Паде­ние цариз­ма было неизбежно».

Мас­со­вое пред­став­ле­ние в Пет­ро­гра­де «Штурм Зим­не­го». 1920 год

Автор убе­ди­тель­но опи­сы­ва­ет мрач­ную кар­ти­ну буду­ще­го абсо­лют­но­го само­дер­жа­вия для бри­тан­ских кол­лег. Обви­не­ни­ем в адрес сооте­че­ствен­ни­ков зву­чат стро­ки о воен­ном и эко­но­ми­че­ском «сотруд­ни­че­стве» с Рос­сий­ской империей:

«Когда нем­цы ста­ли про­ры­вать­ся к Пет­ро­гра­ду — через При­бал­ти­ку и морем, — бри­тан­ское адми­рал­тей­ство то ли из чистой тру­со­сти, то ли из-за интриг монар­хи­стов не при­шло на помощь России».

Англия, по мне­нию писа­те­ля, напря­мую вино­ва­та в гибе­ли тысяч рус­ских людей. Очень жёст­ко Уэллс кри­ти­ку­ет евро­пей­ских пуб­ли­ци­стов, кото­рые усмат­ри­ва­ли за рево­лю­ци­ей руку тай­но­го обще­ства, расист­ско­го заго­во­ра, франк­ма­сон­ско­го сго­во­ра или иезу­ит­ско­го подполья:

«На самом же деле нет ниче­го менее зага­доч­но­го, чем идеи, мето­ды и цели боль­ше­ви­ков, и их орга­ни­за­ция мень­ше все­го похо­дит на тай­ное обще­ство. Но у нас, в Англии, суще­ству­ет осо­бый образ мыш­ле­ния, настоль­ко невос­при­им­чи­вый к общим иде­ям, что даже самые про­стые чело­ве­че­ские реак­ции мы обя­за­тель­но объ­яс­ня­ем дея­тель­но­стью каких-то заговорщиков».

Извест­но, что Гер­берт Уэллс был актив­ным кри­ти­ком идей марк­сиз­ма, хотя откры­то сим­па­ти­зи­ро­вал евро­пей­ским соци­а­ли­стам. Непри­я­тие марк­сист­ской фило­со­фии нашло отра­же­ние и в тру­дах 1920 года:

«Я буду гово­рить о Марк­се без лице­мер­но­го почте­ния. Я все­гда счи­тал его скуч­ней­шей лич­но­стью. Его обшир­ный неза­кон­чен­ный труд „Капи­тал“, это нагро­мож­де­ние уто­ми­тель­ных фоли­ан­тов, в кото­рых он, трак­туя о таких нере­аль­ных поня­ти­ях, как „бур­жу­а­зия“ и „про­ле­та­ри­ат“, посто­ян­но ухо­дит от основ­ной темы и пус­ка­ет­ся в нуд­ные побоч­ные рас­суж­де­ния, кажет­ся мне апо­фе­о­зом пре­тен­ци­оз­но­го педантизма».

Пути­лов­ский завод, митинг рабо­чих. Июль 1920 года

При­ме­не­ние фило­со­фии Марк­са в РСФСР Уэлл­су заме­тить не уда­лось — про­ле­та­рий в жиз­ни был далёк от про­ле­та­рия в «Капи­та­ле». Субъ­ек­тив­ность сво­ей непри­яз­ни автор не отри­ца­ет, под­чёр­ки­вая ува­же­ние, кото­рое у него вызы­ва­ют люди, пыта­ю­щи­е­ся при­ме­нить на прак­ти­ке уче­ния фило­со­фа. Визи­тё­ра силь­но сму­ти­ло повсе­мест­ное при­сут­ствие скульп­тур­ных и живо­пис­ных изоб­ра­же­ний Маркса:

«Око­ло двух тре­тей лица Марк­са покры­ва­ет боро­да — широ­кая, тор­же­ствен­ная, густая, скуч­ная боро­да, кото­рая, веро­ят­но, при­чи­ня­ла сво­е­му хозя­и­ну мно­го неудобств в повсе­днев­ной жиз­ни. Такая боро­да не вырас­та­ет сама собой; её холят, леле­ют и пат­ри­ар­халь­но воз­но­сят над миром. Сво­им бес­смыс­лен­ным изоби­ли­ем она чрез­вы­чай­но похо­жа на „Капи­тал“; и то чело­ве­че­ское, что оста­ёт­ся от лица, смот­рит поверх неё сови­ным взгля­дом, слов­но желая знать, какое впе­чат­ле­ние эта рас­ти­тель­ность про­из­во­дит на мир».

Бри­та­нец участ­во­вал в горя­чих поли­ти­че­ских дис­кус­си­ях в квар­ти­ре Фёдо­ра Шаля­пи­на, где гла­ва дома спо­рил с пред­се­да­те­лем Пет­ро­град­ской ГубЧК Ива­ном Бака­е­вым. Оба они разой­дут­ся во мне­нии с основ­ной лини­ей пар­тии. Опер­ный певец уедет в эми­гра­цию, а крас­но­го комис­са­ра, ушед­ше­го в левую оппо­зи­цию, обви­нят на зна­ме­ни­том Пер­вом Мос­ков­ском про­цес­се. 24 авгу­ста 1936 года его вме­сте с Зино­вье­вым и Каме­не­вым при­го­во­рят к выс­шей мере нака­за­ния, а 25 авгу­ста расстреляют.

Ленин, Горь­кий и Зино­вьев (спра­ва от Горь­ко­го) на вто­ром кон­грес­се Комин­тер­на в Пет­ро­гра­де. Июль 1920 года

Уэллс отме­ча­ет, что соглас­но уче­нию Кар­ла Марк­са, соци­аль­ная рево­лю­ция долж­на была в первую оче­редь про­изой­ти не в Рос­сии. Это сму­ща­ет всех боль­ше­ви­ков, зна­ко­мых с тео­ри­ей. По Марк­су, соци­аль­ная рево­лю­ция долж­на была сна­ча­ла про­изой­ти в стра­нах с наи­бо­лее ста­рой и раз­ви­той про­мыш­лен­но­стью. Рево­лю­ция, кажет­ся бри­тан­цу, долж­на была начать­ся в Англии, охва­тить Фран­цию и Гер­ма­нию. Вме­сто это­го ком­му­ни­сты ока­за­лись у вла­сти в Рос­сии, где на фаб­ри­ках и заво­дах рабо­та­ют кре­стьяне, тес­но свя­зан­ные с дерев­ней, и где почти нет осо­бо­го рабо­че­го клас­са — марк­сов­ско­го про­ле­та­ри­а­та, кото­рый мог бы объ­еди­нить­ся с про­ле­та­ри­я­ми все­го мира.

В гла­ве «Сози­да­тель­ная рабо­та в Рос­сии», кото­рой пред­ше­ству­ет пере­сказ диа­ло­га о Пер­вом Съез­де наро­дов Восто­ка с его непо­сред­ствен­ным участ­ни­ком Зино­вье­вым, Уэллс кон­цен­три­ру­ет­ся на совет­ских пла­нах модер­ни­за­ции, не обхо­дя сто­ро­ной минусы:

«Часть боль­ше­ви­ков дей­стви­тель­но упря­мые, несго­вор­чи­вые док­три­нё­ры, фана­ти­ки, веря­щие в то, что одно лишь уни­что­же­ние капи­та­лиз­ма, отме­на тор­гов­ли и денег и сти­ра­ние всех клас­со­вых раз­ли­чий само по себе обес­пе­чит при­ход неко­е­го уны­ло­го „золо­то­го века“. Сре­ди них есть и такие тупи­цы, кото­рые спо­соб­ны отме­нить пре­по­да­ва­ние химии, если толь­ко не заве­рить их, что это „про­ле­тар­ская“ химия, или нало­жить запрет на любой орна­мент, как реак­ци­он­ный, если в нём не фигу­ри­ру­ет соче­та­ние букв РСФСР».

Уэллс рез­ко кри­ти­ку­ет необъ­ек­тив­ные рас­ска­зы рус­ских эми­гран­тов. По его мне­нию, луч­шая часть рус­ской интел­ли­ген­ции оста­лась на родине, неохот­но и мед­лен­но дви­га­ясь в сто­ро­ну сотруд­ни­че­ства с новой вла­стью. Людь­ми осо­бой твор­че­ской силы, с рабо­той кото­рых авто­ру уда­лось позна­ко­мить­ся, Уэллс назы­ва­ет Лени­на, Троц­ко­го, Луна­чар­ско­го, Рыко­ва, гла­ву тор­го­вой деле­га­ции в Лон­доне Кра­си­на и рево­лю­ци­о­нер­ку Лили­ну «из пет­ро­град­ско­го отде­ла народ­но­го обра­зо­ва­ния», вто­рую жену Зиновьева.

Силь­но пора­зил писа­те­ля визит в пет­ро­град­скую шко­лу, кото­рый для него устро­ил Кор­ней Чуков­ский. Обо­ру­до­ва­ние, счёл Уэллс, на уровне рядо­вой бри­тан­ской началь­ной шко­лы, если не выше. Когда он спро­сил детей о люби­мых писа­те­лях, то школь­ни­ки все как один назва­ли фан­та­сту его же фамилию:

«Опрос про­дол­жал­ся, и дети пере­чис­ли­ли назва­ния доб­рой дюжи­ны моих книг».

Уэллс поспе­шил рети­ро­вать­ся с меро­при­я­тия, силь­но раз­дра­жён­ный напуск­ным бла­го­об­ра­зи­ем. Како­во же было его удив­ле­ние, когда он, отправ­ля­ясь по соб­ствен­ной ини­ци­а­ти­ве и без сопро­вож­да­ю­щих, нашёл в слу­чай­ной шко­ле поря­док и отлич­ное общее состо­я­ние. Учи­те­ля, жен­щи­ны сред­них лет, были опрят­но оде­ты, дети дис­ци­пли­ни­ро­ва­ны, учеб­ные посо­бия в хоро­шем каче­стве. Осо­бую похва­лу заслу­жил обед, кото­рый Уэллс оце­нил выше того, что он отве­дал на офи­ци­аль­ном при­ё­ме в шко­ле. Как ни искал писа­тель свою фами­лии в биб­лио­те­ке, ему не уда­лось обна­ру­жить ни одной кни­ги за автор­ством Гер­бер­та Уэлл­са. Даже людей, кото­рым была бы зна­ко­ма такая фами­лия, он в шко­ле не встре­тил. На стра­ни­цах авто­био­гра­фи­че­ской кни­ги бри­та­нец слег­ка журит сво­е­го лите­ра­тур­но­го дру­га Чуков­ско­го за невин­ную инсценировку.

В шко­ле. 1920‑е годы

Поло­жи­тель­ную оцен­ку авто­ра снис­ка­ла рабо­та при­ём­ни­ка-рас­пре­де­ли­те­ля, куда при­во­ди­ли детей роди­те­ли, не име­ю­щие воз­мож­но­сти про­кор­мить их. Уэллс отме­тил, что про­све­ти­тель­ская рабо­та с под­рост­ка­ми ведёт­ся на выс­шем уровне, что тру­ды Лили­ной, уси­ли­я­ми кото­рой потом будет изда­на кни­га «Рес­пуб­ли­ка ШКИД», заслу­жи­ва­ют серьёз­ных поощ­ре­ний. Отме­тил автор и Пет­ро­град­ский дом отды­ха рабо­чих на Камен­ном острове:

«Это начи­на­ние пока­за­лось мне одно­вре­мен­но и пре­вос­ход­ным и доволь­но курьёз­ным. Рабо­чих посы­ла­ют сюда на 2–3 неде­ли отдох­нуть в куль­тур­ных усло­ви­ях. Дом отды­ха — пре­крас­ная дача с боль­шим пар­ком, оран­же­ре­ей и под­соб­ны­ми поме­ще­ни­я­ми. В сто­ло­вой — белые ска­тер­ти, цве­ты и т. д. И рабо­чий дол­жен вести себя в соот­вет­ствии с этой изящ­ной обста­нов­кой; это один из мето­дов его пере­вос­пи­та­ния. Мне рас­ска­зы­ва­ли, что, если отды­ха­ю­щий забу­дет­ся и, откаш­ляв­шись, по доб­рой ста­рой про­сто­на­род­ной при­выч­ке сплю­нет на пол, слу­жи­тель обво­дит это место мелом и пред­ла­га­ет ему выте­реть осквер­нен­ный паркет».

7 октяб­ря Гер­берт Уэллс посе­тил засе­да­ние Пет­ро­град­ско­го сове­та, кото­рое он опи­сал в гла­ве «Пет­ро­град­ский совет». Меро­при­я­тие про­хо­ди­ло в Таври­че­ском двор­це, где при цар­ском режи­ме засе­да­ла Госу­дар­ствен­ная дума. Писа­тель уже был здесь в 1914 году, в тот раз он сидел на местах для гостей и слу­шал докла­ды. В 1920 году Уэлл­са поме­сти­ли поза­ди сто­ла пре­зи­ди­у­ма, на воз­вы­ше­нии, где обыч­но сиде­ли чле­ны пра­ви­тель­ства и офи­ци­аль­ные посе­ти­те­ли. Атмо­сфе­ру собра­ния автор сухо оце­нил сле­ду­ю­щи­ми строками:

«По сво­ей неор­га­ни­зо­ван­но­сти, отсут­ствию чёт­ко­сти и дей­ствен­но­сти Пет­ро­град­ский совет так же отли­ча­ет­ся от англий­ско­го пар­ла­мен­та, как гру­да раз­роз­нен­ных часо­вых коле­си­ков от ста­ро­мод­ных, неточ­ных, но все ещё пока­зы­ва­ю­щих вре­мя часов».

Груп­па работ­ни­ков Пет­ро­град­ско­го сове­та на суб­бот­ни­ке. Июнь 1920 года

В нача­ле гла­вы «Крем­лёв­ский меч­та­тель» Уэллс не скры­ва­ет, что глав­ной целью поезд­ки из Пет­ро­гра­да в Моск­ву была встре­ча с Лени­ным. Мос­ков­ская атмо­сфе­ра была для писа­те­ля намно­го более при­ят­на, неже­ли давя­щее настро­е­ние угрю­мой север­ной сто­ли­цы. Дву­гла­вые орлы всё ещё свер­ка­ли под осен­ним солн­цем, а в хра­мы, на сте­нах кото­рых висе­ли транс­па­ран­ты «Рели­гия — опи­ум для наро­да», шли десят­ки тысяч верующих.

Уэллс посе­щал Кремль так же в 1914 году. Автор отме­ча­ет, что если рань­ше вход для бого­моль­цев и тури­стов был открыт, то сей­час необ­хо­ди­мо полу­чить огром­ное коли­че­ство про­пус­ков и печа­тей. Встре­ча состо­я­лась в каби­не­те Лени­на за его рабо­чим сто­лом, зава­лен­ным кни­га­ми и бума­га­ми. Бесе­до­ва­ли на англий­ском языке:

«Через весь наш раз­го­вор про­хо­ди­ли две — как бы их назвать — основ­ные темы. Одну тему вёл я: „Как вы пред­став­ля­е­те себе буду­щую Рос­сию? Какое госу­дар­ство вы стре­ми­тесь постро­ить?“. Вто­рую тему вёл он: „Поче­му в Англии не начи­на­ет­ся соци­аль­ная рево­лю­ция? Поче­му вы ниче­го не дела­е­те, чтоб под­го­то­вить её? Поче­му вы не уни­что­жа­е­те капи­та­лизм и не созда­ё­те ком­му­ни­сти­че­ское госу­дар­ство?“. Эти темы пере­пле­та­лись, стал­ки­ва­лись, разъ­яс­ня­ли одна дру­гую. Вто­рая тема воз­вра­ща­ла нас к пер­вой: „Что вам дала соци­аль­ная рево­лю­ция? Успеш­на ли она?“. А это, в свою оче­редь, при­во­ди­ло ко вто­рой теме: „Что­бы она ста­ла успеш­ной, в неё дол­жен вклю­чить­ся запад­ный мир. Поче­му это не происходит?“».

Ленин бесе­ду­ет с Гер­бер­том Уэлл­сом. Худож­ник Роман Под­обе­дов. 1984 год

Писа­тель-фан­таст обсуж­дал снос суще­ству­ю­щих горо­дов и воз­ве­де­ние новых, кото­рое потре­бу­ет гран­ди­оз­ной рабо­ты. Собо­ры и вели­че­ствен­ные зда­ния Пет­ро­гра­да, по его мне­нию, пре­вра­тят­ся в исто­ри­че­ские памят­ни­ки, как церк­ви и ста­рин­ные зда­ния Вели­ко­го Нов­го­ро­да, огром­ная часть совре­мен­но­го горо­да исчез­нет. Вла­ди­мир Ильич охот­но согла­шал­ся с этим. Автор не без хва­стов­ства заме­ча­ет, что Лени­ну было при­ят­но бесе­до­вать с чело­ве­ком, пони­мав­шим неиз­беж­ные послед­ствия отка­за от инди­ви­ду­а­лиз­ма, кото­рых не мог­ли пол­но­стью осо­знать даже мно­гие его совет­ские сторонники.

Уэллс отме­ча­ет, что Ленин во мно­гом уто­пист, как и боль­шин­ство марк­си­стов. Меч­та­тель­ные пла­ны появ­ля­ют­ся у Лени­на еже­днев­но, почти все он озву­чи­ва­ет, запи­сы­ва­ет. Почти все они выпол­ни­мы, необ­хо­ди­мы в новой стране, но тру­до­за­трат­ны. В тот момент Вла­ди­мир Ильич был охва­чен иде­ей элек­три­фи­ка­ции, поэто­му он выспра­ши­вал у писа­те­ля об опы­те подоб­ных работ в Англии и Голландии.

Ленин и Гер­берт Уэллс. Худож­ник Борис Лебе­дев. 1980 год

Уэллс в лицо Лени­ну кри­ти­ку­ет рез­кую и жёст­кую поли­ти­ку марк­сист­ской рево­лю­ции, ратуя за эво­лю­ци­он­ную кол­лек­ти­ви­за­цию. Собе­сед­ник бри­тан­ца без лиш­них чувств отме­ча­ет, что нынеш­ний капи­та­лизм в его гла­зах совер­шен­но глух к голо­су рас­суд­ка, неспо­со­бен услы­шать тре­бо­ва­ния рабо­че­го клас­са, невы­но­си­мо алчен и неве­ро­ят­но жаден, что капи­та­лизм все­гда будет сопро­тив­лять­ся исполь­зо­ва­нию при­род­ных богатств ради обще­го бла­га, что он будет неиз­беж­но порож­дать войны.

В тот же вечер, почти сра­зу после завер­ше­ния раз­го­во­ра с Лени­ным, Уэллс с сыном отпра­вил­ся в Пет­ро­град, а отту­да — в Ревель, что­бы не опоз­дать на паро­ход в Стокгольм.

Суха­рев­ская пло­щадь в Москве. 1920 год

В финаль­ной гла­ве «Заклю­че­ние» Гер­берт Уэллс под­во­дит итог крат­ко­му осмот­ру юной совет­ской стра­ны. Он под­чёр­ки­ва­ет, что его путе­ше­ствие было неве­ро­ят­но ском­кан­ным, а взгляд — чрез­вы­чай­но субъ­ек­тив­ным. Автор отме­ча­ет, что в послед­ней гла­ве он хотел бы под­ве­сти мак­си­маль­но пол­ный итог сво­им мыслям:

«Един­ствен­ное пра­ви­тель­ство, кото­рое может сей­час предот­вра­тить окон­ча­тель­ный крах Рос­сии, — это тепе­реш­нее боль­ше­вист­ское пра­ви­тель­ство, при усло­вии, что Аме­ри­ка и запад­ные дер­жа­вы ока­жут ему помощь. В насто­я­щее вре­мя ника­кое дру­гое пра­ви­тель­ство там немыс­ли­мо. Поэто­му мы долж­ны при­спо­со­бить­ся к боль­ше­вист­ско­му пра­ви­тель­ству, нра­вит­ся нам это или нет».

Писа­тель отме­ча­ет, что боль­ше­ви­ки про­во­дят очень жесто­кую поли­ти­ку, что часто дей­ству­ют необ­ду­ман­но, но в сво­их поступ­ках они, по мне­нию наблю­дав­ше­го, честны.

Гер­берт Уэллс при­зы­ва­ет стра­ны-побе­ди­тель­ни­цы обра­тить вни­ма­ние на новую Рос­сию, снять бло­ка­ду и начать ува­жать её прин­ци­пы. Для авто­ра оче­вид­но, что окон­ча­тель­ное паде­ние Рос­сии в пучи­ну хао­са, кото­рое задер­жа­ли боль­ше­ви­ки, но кото­ро­му спо­соб­ству­ет бло­ка­да, повле­чёт за собой гибель всех циви­ли­зо­ван­ных стран планеты.

Крас­ная пло­щадь в Москве. 1920‑е годы

Пол­но­стью кни­гу Гер­бер­та Уэлл­са «Рос­сия во мгле» читай­те в Биб­лио­те­ке Мак­си­ма Мош­ко­ва.

В экспозиции «Росатома» на ВДНХ будут манекены Берии

В пави­льоне атом­ной энер­ге­ти­ки на ВДНХ в Москве, в раз­де­лах, посвя­щён­ных совет­ско­му атом­но­му про­ек­ту, будут раз­ме­ще­ны мане­ке­ны Лав­рен­тия Берии. В 1945–1953 годах он был пред­се­да­те­лем Спе­ци­аль­но­го коми­те­та при Сове­те мини­стров СССР, кури­ро­вав­ше­го раз­ра­бот­ку ядер­но­го ору­жия. Сете­вое изда­ние «Откры­тые медиа» обра­ти­ло отдель­ное вни­ма­ние на заку­поч­ную сто­и­мость и подроб­но­сти созда­ния фигур Берии.

По дан­ным изда­ния, у каж­до­го мане­ке­на долж­ны быть «ван­да­ло­стой­кое стек­ло­пла­сти­ко­вое туло­ви­ще» и «сили­ко­но­вая голо­ва инди­ви­ду­аль­но­го изго­тов­ле­ния», их при­мер­ная сто­и­мость — око­ло 1 млн руб­лей за каж­дую фигу­ру, не счи­тая пошив­ки костю­мов. Все­го для музей­ной экс­по­зи­ции изго­то­вят 27 фигур, в чис­ле кото­рых ака­де­ми­ки Игорь Кур­ча­тов, Юлий Хари­тон и Вита­лий Хло­пин, гене­рал-лей­те­нант гос­бе­зо­пас­но­сти Авра­амий Заве­ня­гин, гене­рал-лей­те­нант НКВД Павел Судо­пла­тов и дру­гие участ­ни­ки совет­ско­го атом­но­го проекта.

Мане­ке­ны Берии будет раз­ме­ще­ны в двух зонах экс­по­зи­ции: «Бом­бар­ди­ров­ка япон­ских горо­дов и окон­ча­ние Вто­рой миро­вой вой­ны» и «Семи­па­ла­тин­ский поли­гон и испы­та­ние заря­да РДС‑1». Фигу­ры Берии игра­ют «важ­ную роль в созда­нии соот­вет­ству­ю­щей атмо­сфе­ры экс­по­зи­ци­он­но­го про­стран­ства», отме­ча­ет­ся в дизайн-про­ек­те выстав­ки. Сре­ди дру­гих пред­ме­тов рек­ви­зи­та мож­но най­ти макет «Царь-бом­бы» в мас­шта­бе 1:1.

Кайф в СССР 1970‑х

Тема нар­ко­ти­ков в Совет­ском Сою­зе счи­та­лась табу­и­ро­ван­ной. Уко­ре­ни­лось пред­став­ле­ние, буд­то бы в СССР вре­мён «застоя» не было нар­ко­ти­ков. VATNIKSTAN демон­стри­ру­ет обрат­ное. Мы уже рас­ска­зы­ва­ли, как совет­ское пра­ви­тель­ство боро­лось с нар­ко­ма­ни­ей. Теперь же пуб­ли­ку­ем уни­каль­ный мате­ри­ал — пере­вод ста­тьи Юрия Бро­хи­на «Dope in Russia», вышед­шей в октябрь­ском номе­ре жур­на­ла «High Times» в 1978 году.

Быв­ший кино­сце­на­рист, родив­ший­ся в Дне­про­пет­ров­ске, Юрий Бро­хин эми­гри­ро­вал в США в 1972 году. В Аме­ри­ке Юрий Бро­хин напи­сал две кни­ги — осно­ван­ную на лич­ном опы­те «Hustling on Gorky Street: sex and crime in Russia today» 1975 года и «The big red machine: The rise and fall of Soviet Olympic champions» в 1978 году. Пер­вая книж­ка при­нес­ла Бро­хи­ну бас­но­слов­ные 25 тысяч дол­ла­ров — он ходил на аме­ри­кан­ские теле­шоу, стал стар­шим това­ри­щем моло­до­го лите­ра­то­ра Эду­ар­да Лимо­но­ва (Бро­хин — глав­ный герой лимо­нов­ско­го рас­ска­за «Сту­дент»), ездил по Нью-Йор­ку на «бью­и­ке» или кадиллаке.

В 1982 году 48-лет­не­го Юрия Бро­хи­на най­дут застре­лен­ным в соб­ствен­ной квар­ти­ре Ман­хет­тене. О смер­ти писа­те­ля напи­шет «The New York Times», убий­ство будут свя­зы­вать с рус­ской мафи­ей, так­же будут цир­ку­ли­ро­вать слу­хи о вовле­чён­но­сти КГБ, а рабо­ты Юрия Бро­хи­на пре­вра­тят­ся в биб­лио­гра­фи­че­скую редкость.

Юрий Бро­хин

Неис­ку­шён­ный аме­ри­ка­нец, впер­вые сту­пив­ший в зал при­лё­та Мос­ков­ско­го меж­ду­на­род­но­го аэро­пор­та Шере­ме­тье­во, обыч­но и не подо­зре­ва­ет, где и что мож­но достать в сто­ли­це Соци­а­ли­сти­че­ско­го лаге­ря. Толь­ко от опыт­но­го взгля­да насто­я­ще­го вете­ра­на не смо­гут ускольз­нуть двое сим­па­тич­ных и оде­тых на запад­ный манер моло­дых людей, кото­рые шёпо­том в муж­ском туа­ле­те напра­вят в нуж­ную сто­ро­ну. Эти двое вовсе не диле­ры, а обыч­ные кар­точ­ные шуле­ра, и их малень­кое, но хлеб­ное дель­це поз­во­ля­ет им раз­жить­ся день­га­ми на дурь. Рис­ки, на кото­рые они идут, что­бы достать оче­ред­ную дозу, вполне спо­соб­ны обес­пе­чить им от вось­ми до деся­ти лет на нарах, но несмот­ря на это, они всё рав­но про­дол­жа­ют делать своё дело с мани­а­каль­ным усер­ди­ем и по несколь­ко раз в день.

Нехи­ло «ура­бо­тан­ные» и донель­зя манер­ные, двое муж­чин быст­ро вкли­ни­ва­ют­ся в тол­пу вновь при­быв­ших, где выис­ки­ва­ют себе новых потен­ци­аль­ных «поку­па­те­лей»: стро­и­те­ля, вер­нув­ше­го­ся, допу­стим, после двух лет рабо­ты в Бан­гла­деш; или армей­ско­го лей­те­нан­та, кото­рый слу­жил тех­ни­че­ским кон­суль­тан­том где-нибудь в Эфи­о­пии. Как толь­ко кли­ент най­ден, его бук­валь­но берут под руки и сопро­вож­да­ют до так­си, на кото­ром все вме­сте едут до цен­тра Моск­вы — а это, ни мно­го ни мало, минут 45 езды. Зад­нее сиде­нье маши­ны тут же ста­но­вит­ся свое­об­раз­ным сто­лом для игры в очко или блек-джек, где резуль­та­ты яко­бы зави­сят от слу­чая, но при этом на деле они поче­му-то все­гда в поль­зу кайфоманов.

За свой труд эти два про­хин­дея полу­ча­ют в сред­нем 1000 спе­ци­аль­ных руб­лё­вых сер­ти­фи­ка­тов, про­иг­ран­ных таки­ми при­ви­ле­ги­ро­ван­ны­ми по мест­ным мер­кам путе­ше­ствен­ни­ка­ми. Этот тип денег поз­во­ля­ет жите­лям Рос­сии ото­ва­ри­вать­ся в одном из спе­ци­аль­ных, экс­клю­зив­ных мага­зи­нов Моск­вы, кото­рые назы­ва­ют­ся «валют­ны­ми» и рабо­та­ют толь­ко с подоб­ны­ми сер­ти­фи­ка­та­ми и валю­та­ми кап­стран. На чёр­ном рын­ке один такой «сер­ти­фи­кат­ный» рубль сто­ит целых восемь насто­я­щих, а поэто­му выиг­рыш наших дель­цов взле­та­ет до бас­но­слов­ных 8000 руб­лей (12 000 дол­ла­ров). На мину­точ­ку, сред­няя зар­пла­та в Рос­сии состав­ля­ет око­ло $180, а поэто­му вряд ли сто­ит объ­яс­нять, какие день­ги тут сто­ят на кону.

Далее эти два това­ри­ща с пух­ну­щи­ми от денег кошель­ка­ми появ­ля­ют­ся на Цен­траль­ном рын­ке, где смуг­лые кав­каз­ские гор­цы шум­но и настой­чи­во впа­ри­ва­ют всем жела­ю­щим свои това­ры. На сто­ян­ке так­си им пере­да­ют 100-грам­мо­вые паке­ты с гаши­шем за 30 руб­лей и один грамм порош­ко­во­го мор­фи­на — за 18.

Гости­ни­ца «Инту­рист». 1980‑е годы

В под­зем­ном пере­хо­де меж­ду гости­ни­цей «Инту­рист» и Пло­ща­дью Рево­лю­ции длин­но­во­ло­сый моло­дой чело­век несёт дозор в ожи­да­нии ино­стран­цев и на лома­ном англий­ском бор­мо­чет: «кося­ки на раз­вес». Его товар — пустые трёх­дюй­мо­вые филь­тры для папи­рос «Каз­бек» (это такие мест­ные сига­ре­ты), напо­ло­ви­ну напол­нен­ные сме­сью таба­ка и ана­ши (так тут зовут коноплю).

Все ино­стран­цы, кото­рым посчаст­ли­ви­лось ока­зать­ся в бил­ли­ард-клу­бе «Ака­де­мия» в Пар­ке Горь­ко­го — насто­я­щем цен­тре мос­ков­ской нар­ко­жиз­ни, — бук­валь­но впа­да­ют в сту­пор от бью­ще­го в нос аро­ма­та све­жей дури. Здесь она доступ­на чуть ли не в опто­вых коли­че­ствах, а мест­ные мен­ты, кажет­ся, наме­ре­но отво­ра­чи­ва­ют­ся, пока рабо­та­ют дилеры.

Хотя нар­ко­ти­ки тут не настоль­ко мас­со­вый фено­мен, как, напри­мер, в Аме­ри­ке, совет­ские вла­сти раз­вер­ну­ли бур­ную запре­ти­тель­ную дея­тель­ность и за послед­нее деся­ти­ле­тие уве­ли­чи­ли сро­ки за свя­зан­ные с нар­ко­ти­ка­ми пре­ступ­ле­ния аж в три раза — до нынеш­них 15 лет, кото­рые при­дёт­ся отбы­вать в самых жёст­ких тюрь­мах мира. В стране, где насто­я­щие ново­сти нуж­но соби­рать по кру­пи­цам (они попро­сту отсут­ству­ют в масс-медиа), выужи­вая их из вити­е­ва­то­го язы­ка офи­ци­аль­ных речей, такие суро­вые нака­за­ния лишь пока­зы­ва­ют, что Кремль отча­ян­но пыта­ет­ся оста­но­вить рас­про­стра­не­ние нар­ко­ти­ков излюб­лен­ным и про­ве­рен­ным мето­дом — с помо­щью запу­ги­ва­ния и террора.

Несколь­ко недав­них ста­тей госу­дар­ствен­ных СМИ, посвя­щён­ных нар­ко­ти­кам в Москве, обру­ши­ва­ют целый шквал изби­тых кли­ше в адрес ЦРУ за то, что те яко­бы пыта­ют­ся при­не­сти в стра­ну эту «ино­стран­ную» зара­зу. Но прав­да в том, что ещё в кон­це пяти­де­ся­тых КГБ, абсо­лют­но убеж­дён­ный в раз­ла­га­ю­щем вли­я­нии нар­ко­ти­ков, начал мас­со­во рас­про­стра­нять мор­фин и геро­ин в Южной Корее и на Кубе, что долж­но было послу­жить плац­дар­мом для пла­но­мер­но­го «свер­же­ния» Америки.

Сей­час, дюжи­ну лет спу­стя, совет­ские вла­сти забро­си­ли это дело как слиш­ком затрат­ное, а гене­раль­ная линия Пар­тии огра­ни­чи­ва­ет­ся лишь анти­аме­ри­кан­ски­ми лозун­га­ми и подав­ле­ни­ем любых упо­ми­на­ний о рус­ской нар­ко­куль­ту­ре, кото­рая, вне вся­ких сомне­ний, стар­ше всей аме­ри­кан­ской нации вме­сте взятой.

В про­шлые века, вдоль южных гра­ниц Рос­сий­ской Импе­рии — в Тур­ке­стане и Казах­стане — на база­рах Самар­кан­да клу­бил­ся маня­щий дым опи­ум­ных тру­бок, сме­шан­ный со слад­ким кальян­ным дымом, в то вре­мя, как в чай­ха­нах (ноч­ных кафе) Буха­ры путе­ше­ству­ю­щие кня­зья и баро­ны про­во­ди­ли длин­ные ночи за куре­ни­ем бога­то укра­шен­ных чубу­ков — почти обя­за­тель­ная про­це­ду­ра для изу­че­ния восточ­ной экзотики.

В Петер­бур­ге нача­ла века насто­я­щим атри­бу­том ари­сто­кра­тии был кока­ин. Нико­лай, Алек­сандра, могу­чий ста­рец Гри­го­рий Рас­пу­тин и «золо­той маль­чик» Феликс Юсу­пов люби­ли поба­ло­вать­ся «снеж­ком» пря­мо с кар­ман­ных дра­го­цен­ных яиц, сде­лан­ных мод­ным в то вре­мя юве­ли­ром Кар­лом Фаб­ер­же. Попу­ляр­ный певец Алек­сандр Вер­тин­ский с чув­ством испол­нял для гостей каба­ре романс, начи­нав­ший­ся со слов:

«О, кока­ин, о, пыль серебряная…».

В дека­дент­ских лите­ра­тур­ных сало­нах поэ­ти­че­ские вече­ра Алек­сандра Бло­ка, Сер­гея Есе­ни­на, Вели­ми­ра Хлеб­ни­ко­ва и Анны Ахма­то­вой шли рука об руку с тру­боч­кой и ложкой.

Чле­ны дви­же­ния футу­ри­стов, шко­лы для моло­дых поэтов и худож­ни­ков, во гла­ве кото­рой сто­я­ли мест­ные «пло­хи­ши» Вла­ди­мир Мая­ков­ский и Давид Бур­люк, а так­же самые ярые про­тив­ни­ки бур­жу­аз­но­го искус­ства Петер­бур­га, регу­ляр­но нюха­ли перед тем, как вый­ти на теат­раль­ные под­мост­ки горо­да в ярких пиджа­ках и с разу­кра­шен­ны­ми лица­ми. В таком состо­я­нии они бук­валь­но «взры­ва­лись» и начи­на­ли с пылом метать свои тяжё­лые, гор­ло­вые риф­мы в тол­пу — пря­мо как апо­ло­ге­ты сего­дняш­не­го панк-движения.

Облож­ка кни­ги Юрия Брохина

После Вто­рой Миро­вой Вой­ны тыся­чи ране­ных совет­ских граж­дан под­са­ди­ли на иглу в боль­ни­цах по всей стране. У сотен обез­об­ра­жен­ных — без­ру­ких, без­но­гих, с тела­ми, пол­ны­ми остат­ков шрап­не­ли, — фор­ми­ро­ва­лась серьёз­ная зави­си­мость от обез­бо­ли­ва­ю­щих, поэто­му они штур­мо­ва­ли кли­ни­ки и апте­ки в поис­ках новой дозы. Одна­жды они даже угро­жа­ли взо­рвать зда­ние Мини­стер­ства здра­во­охра­не­ния. Пыта­ясь не допу­стить скан­дал, вла­сти сна­ча­ла немно­го поко­ле­ба­лись, но в ито­ге дали всем ране­ным вете­ра­нам вой­ны осо­бые рецеп­ты, кото­рые гаран­ти­ро­ва­ли им еже­не­дель­ную дозу пер­во­класс­но­го мор­фи­на. Неуди­ви­тель­но, что тут же воз­ник и весь­ма про­цве­та­ю­щий чёр­ный рынок: рецеп­ты под­де­лы­ва­ли, а из мор­фи­на дела­ли опас­ное и раз­бав­лен­ное подо­бие геро­и­на. Одна­ко этих порож­дён­ных вой­ной торч­ков и их постав­щи­ков в кон­це кон­цов ждал излюб­лен­ный «рецепт» от Иоси­фа Ста­ли­на — тру­до­вые лаге­ря. В нача­ле пяти­де­ся­тых, когда мил­ли­о­ны совет­ских граж­дан всё ещё отбы­ва­ли сро­ки за неиз­вест­ные им самим про­ступ­ки, нар­ко­ти­ки добра­лись и до ГУЛАГа.

И хотя пред­ста­ви­те­ли орга­ни­зо­ван­ной пре­ступ­но­сти, так назы­ва­е­мые «воры», име­ли чёт­кие пра­ви­ла (даже зако­ны), запре­ща­ю­щие упо­треб­лять нар­ко­ти­ки чле­нам их бан­ды, они быст­ро сори­ен­ти­ро­ва­лись в новой реаль­но­сти и моно­по­ли­зи­ро­ва­ли рынок поста­вок и про­даж. В Сиби­ри, пря­мо в соро­ко­гра­дус­ные моро­зы, води­те­ли-даль­но­бой­щи­ки, име­ю­щие доступ в лаге­ря, сотруд­ни­ча­ли с осуж­дён­ны­ми и умуд­ря­лись выво­зить дурь во внеш­ний мир: они заво­ра­чи­ва­ли гашиш или мор­фин в мок­рые тряп­ки и при­креп­ля­ли их к шинам фур — на силь­ном моро­зе посыл­ка мгно­вен­но при­мер­за­ла к резине.

Самой рас­про­стра­нён­ной болез­нью, кото­рую симу­ли­ро­ва­ли заклю­чён­ные в тюрем­ных боль­ни­цах, был гемор­рой: выда­ва­е­мые суп­по­зи­то­рии откла­ды­ва­лись в сто­рон­ку, что­бы потом быть рас­плав­лен­ны­ми до густо­го чёр­но­го осад­ка, кото­рый сме­ши­вал­ся с водой и вка­лы­вал­ся в вену как эда­кий само­дель­ный заме­ни­тель морфина.

Суще­ствен­ную часть офи­ци­аль­но раз­ре­шён­ных пай­ков состав­лял обыч­ный чай, и имен­но он в ито­ге стал глав­ным ингре­ди­ен­том в осо­бом лагер­ном напит­ке — чифи­ре. Пять­де­сят грам­мов чая, зава­рен­ные и насто­ян­ные в ста­кане кипя­щей воды, упо­треб­ля­лись три­жды в день и не толь­ко гре­ли оби­та­те­лей холод­ных тюрем­ных камер, но и дава­ли им неза­бы­ва­е­мые виде­ния жар­ких пля­жей и голых тел. Кайф, полу­чен­ный таким обра­зом, был весь­ма качественным.

Но удар по Желез­но­му Зана­ве­су реаль­но был нане­сён толь­ко в 1957 году, когда во вре­мя Меж­ду­на­род­но­го фести­ва­ля моло­дё­жи, моло­дые моск­ви­чи вдруг обна­ру­жи­ли, что «левай­сы» и Элвис Прес­ли были им милее, чем крас­ные гал­сту­ки и рево­лю­ци­он­ные песни.

Под конец 1960‑х годов уве­ли­чи­лось коли­че­ство вер­нув­ших­ся из-за гра­ни­цы моло­дых совет­ских людей, кото­рые при­вез­ли с собой целый спектр кон­тр­куль­тур­ных вещей. Танц­пло­щад­ки про­ле­тар­ских домов куль­ту­ры в бла­жен­ном экс­та­зе сотря­са­лись под бит­лов­кие «Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Bund», и всё это обя­за­тель­но сопро­вож­да­лось затяж­ка­ми «план­чи­ка» — индий­ской коноп­ли, выра­щи­ва­е­мой фер­ме­ра­ми совет­ской Грузии.

Одна­ко пра­ви­тель­ство раз­вер­ну­ло насто­я­щий кре­сто­вый поход про­тив ино­стран­ной пор­чи. Ста­ра­тель­но и упря­мо реза­ли на кус­ки узкие шта­ны, обре­за­ли длин­ные воло­сы и сти­ра­ли маки­яж. Лиде­ры ком­со­мо­ла так­же бро­са­ли все силы на про­ти­во­дей­ствие волне раз­ло­же­ния. Рос­сий­скую моло­дёжь вся­че­ски ста­ра­лись уми­ло­сти­вить и успо­ко­ить, а поэто­му в круп­ных горо­дах как гри­бы вырос­ли хип­по­вые кафе с назва­ни­я­ми вро­де: «Друж­ба», «Сине­шей­ка», «Косте­рок»; а в них гре­ме­ли рок-груп­пы «Гео­ло­ги», «Пат­ри­о­ты» или, к при­ме­ру, «Тру­ба­ду­ры». Самое забав­ное, что все эти груп­пы игра­ли исклю­чи­тель­но на запад­ном оборудовании.

Во вре­мя отте­пе­ли Москва ста­ла бла­го­дат­ной поч­вой для появ­ле­ния «Коман­ды» — груп­пы из око­ло 300 сбе­жав­ших детей вид­ных пар­тий­ных дея­те­лей, кото­рые под­ра­жа­ли аме­ри­кан­ским хип­пи. Чле­ны этой «Коман­ды» име­ли весь­ма высо­кое про­ис­хож­де­ние: в ней были вну­ки быв­ше­го пред­се­да­те­ля Полит­бю­ро Ана­ста­са Мико­я­на и извест­но­го писа­те­ля Кон­стан­ти­на Пау­стов­ско­го, дочь гла­вы Сою­за писа­те­лей Геор­гия Мар­ко­ва, а так­же при­ём­ный сын звез­ды кино Алек­сея Грибова.

Один из чле­нов «Коман­ды», ныне житель Нью-Йор­ка, а в те вре­ме­на — сту­дент заоч­но­го отде­ле­ния Мос­ков­ско­го уни­вер­си­те­та, рассказал:

«Мы соби­ра­лись в месте, кото­рое назы­ва­лось „Пси­ходром“. Это неболь­шой парк у ста­ро­го зда­ния уни­вер­си­те­та, пря­мо напро­тив Крем­лёв­ских стен и Манеж­ной пло­ща­ди. Без­дом­ные и без гро­ша в кар­ма­нах, мы наря­жа­лись, дели­лись на пары — маль­чи­ка и девоч­ку, — а потом шли про­чё­сы­вать окру­гу в поис­ках интел­ли­гент­но­го вида и хоро­шо оде­тых муж­чин сред­них лет. Мы лили им в уши вся­кую сен­ти­мен­таль­ную хрень, мол, бла-бла-бла, мы дети про­фес­со­ра из Ленин­гра­да, а тут были в гостях у дру­га, кото­ро­му при­шлось сроч­но уехать в коман­ди­ров­ку во Вла­ди­во­сток, и теперь у нас еды и денег, что­бы пере­кан­то­вать­ся в гости­ни­це и купить билет домой. В зави­си­мо­сти от того, как искренне у нас полу­ча­лось это делать, нам уда­ва­лось собрать что-то в рай­оне деся­ти таких пожерт­во­ва­ний за одну ночь. Все день­ги мы потом кла­ли в общую копил­ку, что­бы затем на них всем вме­сте обдол­бать­ся кока­и­ном, гаши­шем, мепро­ба­ма­том, цик­ло­до­лом, совет­ски­ми и вен­гер­ски­ми вер­си­я­ми нем­бу­та­ла и либ­ри­ума. А уж если нам вез­ло най­ти араб­ских сту­ден­тов, то доста­ва­ли и кис­ло­ту. Да и вооб­ще, мы про­кра­ды­ва­лись в Уни­вер­си­тет име­ни Пат­ри­са Лумум­бы, где наши дев­чон­ки встре­ча­лись со сту­ден­та­ми из Афри­ки и Ближ­не­го Востока.

Какое-то вре­мя, в тече­ние несколь­ких лет, мили­ция вро­де бы ста­ра­лась не обра­щать ни на что из это­го вни­ма­ния. А потом слу­чил­ся май 1972 года: с визи­том при­е­хал Ник­сон, и после его отъ­ез­да мы в откры­тую устро­и­ли что-то напо­до­бие мир­но­го мар­ша к аме­ри­кан­ско­му посоль­ству. Мы при­та­щи­ли с собой несколь­ко откры­ток в духе „силы цве­тов“ и пла­ка­ты с над­пи­ся­ми „янки, уби­рай­тесь домой“. Но как толь­ко мы свер­ну­ли на ули­цу Горь­ко­го, на нас сра­зу же набро­си­лись мен­ты — они кри­ча­ли на нас, раз­ма­хи­ва­ли рука­ми и в ито­ге затол­ка­ли нас в свои авто­бу­сы. В резуль­та­те мы были обре­че­ны попасть в пси­хуш­ку при Мат­рос­ской Тишине — извест­ной тюрь­ме. Всем, кто упо­треб­лял нар­ко­ти­ки, ста­ви­ли диа­гноз „рас­строй­ство цен­траль­ной нерв­ной систе­мы“ и под­вер­га­ли весь­ма спе­ци­фи­че­ско­му лече­нию, эда­ко­му совет­ско­му ноу-хау: инъ­ек­ци­ям инсу­ли­на. Счи­та­ет­ся, что инсу­лин спо­соб­ству­ет рез­ко­му отка­зу от нар­ко­ты, но толь­ко вот шту­ка в том, что почти все­гда он дей­ству­ет ров­но наоборот».

Ули­ца Горь­ко­го. Фото Вален­ти­на Хух­ла­е­ва. Вес­на 1972 года

Летом 1972 года 17-лет­ний Роберт Кал­лан­та вылил на себя две кани­стры бен­зи­на и совер­шил само­со­жже­ние на цен­траль­ной пло­ща­ди Кау­на­са в Лит­ве. Пред­по­ла­га­ют, что таким обра­зом он про­те­сто­вал про­тив отсут­ствия сво­бо­ды искус­ства в Рос­сии. Его смерть ста­ла триг­ге­ром для бун­тов, во вре­мя кото­рых юные про­те­сту­ю­щие забро­са­ли мусо­ром зда­ние Коми­те­та пар­тии, пере­вер­ну­ли несколь­ко гру­зо­ви­ков и даже кида­лись кам­ня­ми в вой­ска, при­быв­шие для их усми­ре­ния. Во вре­мя после­ду­ю­ще­го рас­сле­до­ва­ния пар­тий­ные пси­хи­ат­ры добра­лись до несколь­ких школь­ных сочи­не­ний Кал­лан­ты и оха­рак­те­ри­зо­ва­ли их как «стран­ные и несвяз­ные», что поз­во­ли­ло им при­знать его шизо­фре­ни­ком и пост­фак­тум исклю­чить из шко­лы. Всё, конец исто­рии. Толь­ко вот они умол­ча­ли, что ходил слу­шок о том, буд­то бы Кал­лан­та при­нял «кис­ло­ту»: перед тем, как зажечь спич­ку, он ска­зал несколь­ким дру­зьям, что теперь он нако­нец-то видит свет.

Сего­дня в Кау­на­се гре­мят дис­ко­те­ки, и этот биз­нес пря­мо про­цве­та­ет. Каж­дую ночь тыся­чи моло­дых людей рит­мич­но пля­шут под све­то­му­зы­ку, кото­рая вполне может кон­ку­ри­ро­вать с калей­до­ско­пом вспы­шек и зву­ков нью-йорк­ской «Сту­дии 54». Огра­ни­че­ние тут одно: музы­кан­ты долж­ны петь на рус­ском. Один литов­ский рокер, одна­ко, признаётся:

«Когда игра­ют пес­ни Элто­на Джо­на или Bee Gees, мы всё рав­но впи­хи­ва­ем ори­ги­наль­ные записи».

В бал­тий­ских «рес­пуб­ли­ках» анти­со­вет­ские настро­е­ния про­яв­ля­ют­ся даже в фут­бо­ле, но в аграр­ных реги­о­нах совет­ско­го юга балом пра­вят воро­ти­лы чёр­но­го рын­ка, кото­рые тор­гу­ют в том чис­ле и дурью. При­ме­ром мож­но назвать один из путей нар­ко­тра­фи­ка в Моск­ву — так назы­ва­е­мая «доро­га Фрунзе».

Город Фрун­зе, сто­ли­цу Кир­гиз­ской ССР, окру­жа­ют госу­дар­ствен­ные мако­вые план­та­ции, кото­рые суще­ству­ют для нужд совет­ской фар­ма­цев­ти­че­ской про­мыш­лен­но­сти. Несмот­ря на раз­лич­ные меры предо­сто­рож­но­сти, напри­мер, пере­нос­ные пуле­мё­ты и сол­да­ты с бинок­ля­ми на выш­ках, фер­ме­ры всё рав­но умуд­ря­ют­ся соби­рать немно­го мако­во­го моло­ка — то есть, само­го глав­но­го экс­трак­та для мор­фи­на — в неболь­шие поли­эти­ле­но­вые паке­ти­ки, кото­рые они сра­зу пря­чут у себя во рту. Там они затвер­де­ва­ют и пре­вра­ща­ют­ся в белые рези­но­об­раз­ные шари­ки. В таком виде их лег­ко выне­сти за пре­де­лы план­та­ции, при­кре­пив к тол­стой хлоп­ко­вой под­клад­ке тра­ди­ци­он­но­го кир­гиз­ско­го солн­це­за­щит­но­го костюма.

На окра­и­нах Таш­кен­та, круп­ней­ше­го горо­да совет­ской Сред­ней Азии, работ­ни­ки план­та­ций име­ют пра­во содер­жать неболь­шие кухон­ные сади­ки, где пря­мо меж­ду огур­ца­ми и поми­до­ра­ми, пыш­ным цве­том цве­тёт коноп­ля. Обыч­ная быто­вая тёр­ка лег­ко пре­вра­ща­ет све­же­со­бран­ную трав­ку в зелё­ное меси­во, из кото­ро­го затем дела­ют тон­кие блин­чи­ки. Гото­вые блин­чи­ки засо­вы­ва­ют внутрь мяг­ких кожа­ных чувя­ков (тра­ди­ци­он­ных боти­нок), что­бы целую неде­лю удоб­рять их потом: неде­ля такой ходь­бы пре­вра­ща­ет коноп­ля­ный блин­чик в вырвиглаз­ную ган­джу­бас­ную гра­на­ту. Недав­но одна мест­ная газе­та обви­ни­ла стар­ше­класс­ни­ков в чрез­мер­ной увле­чён­но­сти бота­ни­кой и пре­тво­ре­нии в жизнь тео­ре­ти­че­ских зна­ний: школь­ни­ки яко­бы куль­ти­ви­ро­ва­ли кан­на­бис пря­мо на школь­ном дво­ре, а затем почти откры­то про­да­ва­ли его на бли­жай­шем рынке.

В отли­чие от лагер­ных «кол­лег» про­фес­си­о­наль­ные пре­ступ­ни­ки за пре­де­ла­ми лаге­рей по боль­шей части были кар­ман­ни­ка­ми, мошен­ни­ка­ми, орга­ни­за­то­ра­ми азарт­ных игр, а так­же обыч­ны­ми вымо­га­те­ля­ми, кото­рые шан­та­жом выужи­ва­ли день­ги у неза­кон­ных про­из­во­ди­те­лей нар­ко­ти­ков. Такой орга­ни­зо­ван­ной пре­ступ­но­сти, подоб­ной аме­ри­кан­ской Мафии, в СССР нет: все эти начи­на­ния в Таш­кен­те и Фрун­зе носят ско­рее спон­тан­ный и бес­струк­тур­ный характер.

Самые круп­ные про­из­во­ди­те­ли мари­ху­а­ны в Совет­ском Сою­зе — это, конеч­но, гру­зи­ны. Уса­тых фер­ме­ров в широ­ко­по­лых шля­пах мож­но лег­ко узнать даже в таких отда­лён­ных угол­ках стра­ны, как Мага­дан или Норильск, а пото­му в послед­нее вре­мя они умуд­ри­лись раз­вить обшир­ную внут­рен­нюю тор­гов­лю. Если верить про­фес­со­ру пси­хо­ло­гии Бори­су Сега­лу, кото­рый про­вёл иссле­до­ва­ние с уча­сти­ем око­ло 500 серьёз­ных куриль­щи­ков в Гру­зии, то поло­ви­на стар­ше­класс­ни­ков и уче­ни­ков ПТУ в Тби­ли­си — заяд­лые торчки.

Облож­ка кни­ги Юрия Брохина

В Одес­се, кото­рая тра­ди­ци­он­но явля­ет­ся доволь­но про­бле­ма­тич­ным мор­ским пор­том, кока­ин зача­стую кра­дут из каби­не­тов все­мир­но извест­ной глаз­ной кли­ни­ки име­ни Фила­то­ва — там его исполь­зу­ют как один из ком­по­нен­тов ане­сте­зии для опе­ра­ций на гла­зах. Цены, кста­ти гово­ря, доста­точ­но уме­рен­ные. Мед­сёст­ры Льво­ва или Сверд­лов­ска обыч­но весь­ма пад­ки на взят­ки, а поэто­му через них мож­но достать мор­фин по цене в $7 за ампу­лу. Фар­цов­щи­ки заби­ра­ют их из несколь­ких уже усто­яв­ших­ся точек, напри­мер, в туа­ле­тах пря­мо в цен­тре горо­да. (Один из Львов­ских цени­те­лей мор­фи­на, ныне про­жи­ва­ю­щий в Бруклине, как-то с горе­чью при­зна­вал­ся, что аме­ри­кан­ский М. тащит не так класс­но, как его совет­ский собрат, а так­же, что «поль­за» коде­и­на тут прак­ти­че­ски стре­мит­ся к нулю: в шта­тах 12 таб­ле­ток сто­ят $20, в то вре­мя, как в СССР дюжи­ну пер­во­класс­ных колёс мож­но при­об­ре­сти все­го за $2,20).

С абсо­лют­ной уве­рен­но­стью мож­но ска­зать, что дурь про­сто не мог­ла не добрать­ся до тако­го огром­но­го горо­да как Москва. Пару лет назад в Кие­ве аре­сто­ва­ли одно­го извест­но­го во всех пре­ступ­ных лого­вах по все­му Сою­зу диле­ра. И его пре­ступ­ле­ние состо­я­ло даже не в том, что одна­жды он украл мор­фин с несколь­ких завод­ских скла­дов в Уфе и Крас­но­вод­ске, а в том, что он под­са­дил на него сво­е­го дру­га Вале­рия — 29-лет­не­го сына могу­ще­ствен­но­го Вла­ди­ми­ра Щер­биц­ко­го, пред­се­да­те­ля Ком­му­ни­сти­че­ской Пар­тии Укра­и­ны, чле­на Полит­бю­ро и веро­ят­но­го пре­ем­ни­ка Лео­ни­да Брежнева.

В социо­ло­ги­че­ском иссле­до­ва­нии 1976 года, каса­ю­щем­ся дури в Москве, был при­ве­дён такой ответ одно­го десятиклассника:

«Нам гово­рят, что каж­дый деся­тый школь­ник в Нью-Йор­ке курит тра­ву, и что каж­дый год от нар­ко­ти­ков там уми­ра­ют десят­ки чело­век. А ещё я слы­шал по радио, что каж­дый год в том же Нью-Йор­ке тыся­чи людей поги­ба­ют в авто­ка­та­стро­фах! Из это­го я делаю вывод, что поку­рить немно­го трав­ки гораз­до без­опас­нее, чем про­сто перей­ти улицу».

«Рус­ская пси­хо­де­ли­че­ская рево­лю­ция», поми­мо соб­ствен­но рево­лю­ции, при­ве­ла и к затя­ги­ва­нию гаек со сто­ро­ны Крем­ля. Мало кто зна­ет, но до недав­них пор ЛСД про­из­во­ди­ли в Мос­ков­ском физи­ко-тех­ни­че­ском инсти­ту­те, и, судя по все­му, ака­де­ми­че­ское сооб­ще­ство доста­точ­но дол­го пре­да­ва­лось кол­лек­тив­ным кис­лот­ным три­пам, пока один несчаст­ный док­тор наук не донёс об этом, а дру­гой не был пой­ман с кило­грам­мом пси­хо­де­ли­ков на руках. Ака­де­мия наук затем замя­ла появив­ши­е­ся в совет­ской прес­се ста­тьи, рас­ска­зы­ва­ю­щие о том, что эти три­пу­ю­щие ака­де­ми­ки уже полу­чи­ли доста­точ­но насме­шек и изде­ва­тельств на стра­ни­цах «New York Times» и «The Washington Post».

Ноч­ная Москва. Ули­ца Горь­ко­го. Фото Эду­ар­да Пен­со­на. 1975 год

Совет­ским отве­том на аме­ри­кан­ское Управ­ле­ние по кон­тро­лю за соблю­де­ни­ем зако­нов в обла­сти нар­ко­ти­ков (Управ­ле­ние по борь­бе с нар­ко­ти­ка­ми) ста­ло реше­ние пока­зать силу в этой обла­сти. В 1976 году совет­ское пра­ви­тель­ство задер­жа­ло 18 ино­стран­цев, вклю­чая тро­их аме­ри­кан­цев, и обви­ни­ло их в кон­тра­бан­де мари­ху­а­ны и геро­и­на, а в поло­вине слу­ча­ев — в исполь­зо­ва­нии Моск­вы как пере­ва­лоч­но­го пунк­та для тран­зи­та нар­ко­ти­ков из Гон­кон­га и Куа­ла-Лум­пу­ра на Запад. Но несмот­ря на то, что в 1975 году вла­сти отчи­та­лись об аре­сте за тор­гов­лю нар­ко­ти­ка­ми 20 чело­век в Арме­нии и ещё четы­рёх — в совет­ской Сред­ней Азии, подоб­ные и даже более круп­ные аре­сты всё ещё отно­си­тель­но ред­ки, осо­бен­но, в Москве.

Как пред­по­ла­га­ет, про­фес­сор М. Жел­тов­ский, быв­ший совет­ский иссле­до­ва­тель, став­ший перебежчиком:

«Боль­шая часть тор­гов­ли нар­ко­ти­ка­ми про­ис­хо­дит в кафеш­ках про­спек­та Кали­ни­на [Новый Арбат], и зани­ма­ет­ся этим моло­дёжь с сосед­не­го Куту­зов­ско­го про­спек­та, где рас­по­ло­же­ны дома самых высо­ко­по­став­лен­ных пар­тий­ных чинов: напри­мер, само­го ген­се­ка Лео­ни­да Ильи­ча Бреж­не­ва, гла­вы КГБ Андро­по­ва, началь­ни­ка МВД Щело­ко­ва, офи­це­ров-меж­ду­на­род­ни­ков и судей — сло­вом, всех сли­вок совет­ской вла­сти. Эти люди вряд ли поз­во­лят, что­бы их отпрыс­ка поса­ди­ли за решётку».

Если дурь когда-нибудь ста­нет в Рос­сии по-насто­я­ще­му мас­со­вой шту­кой, соци­аль­ные и поли­ти­че­ские послед­ствия это­го слож­но даже пред­ста­вить. Один быв­ший моск­вич сказал:

«Здесь, в Нью-Йор­ке, ты про­сто идёшь в парк и, ска­жем, поку­па­ешь всё, что хочешь, если есть день­ги, конеч­но. Но там, в Сою­зе, этой импе­рии тос­ки, подоб­ные вещи срод­ни насто­я­ще­му приключению».


Читай­те так­же авто­био­гра­фи­че­ский рас­сказ Эду­ар­да Лимо­но­ва о появ­ле­нии его скан­даль­но­го рома­на «Это я — Эдич­ка».

Началась реставрация Музея-квартиры Достоевского в Москве

В Музее-квар­ти­ре Ф. М. Досто­ев­ско­го в зда­нии быв­шей Мари­ин­ской боль­ни­цы для бед­ных в Москве нача­лись рестав­ра­ци­он­ные рабо­ты. В этом зда­нии в 1821 году, в год рож­де­ния писа­те­ля, жила семья его отца, быв­ше­го воен­но­го вра­ча Миха­и­ла Досто­ев­ско­го. Музей-квар­ти­ра рас­по­ла­га­ет­ся во фли­ге­ле, куда семья Досто­ев­ских пере­еха­ла в 1823 году. Сей­час музей вхо­дит в состав Госу­дар­ствен­но­го лите­ра­тур­но­го музея име­ни В. И. Даля (ГМИРЛИ).

Руко­во­ди­тель Депар­та­мен­та куль­тур­но­го насле­дия Моск­вы Алек­сей Еме­лья­нов отме­тил, что рестав­ра­ция при­уро­че­на к празд­но­ва­нию 200-летия со дня рож­де­ния Досто­ев­ско­го, и рас­ска­зал о подроб­но­стях работ:

«Глав­ная зада­ча — сохра­нить уни­каль­ный исто­ри­че­ский облик фли­ге­ля. Отдель­ное вни­ма­ние будет уде­ле­но рестав­ра­ции израз­цо­вых печей, а так­же деко­ра­тив­ных эле­мен­тов. Пла­ни­ру­ет­ся, что рабо­ты будут закон­че­ны в этом году».

Музей-квар­ти­ра Досто­ев­ско­го в Москве — ста­рей­ший в мире музей, посвя­щён­ный это­му рус­ско­му писа­те­лю, он был открыт 11 нояб­ря 1928 года. Так­же он счи­та­ет­ся одним из пер­вых лите­ра­тур­ных музеев Моск­вы. В 1936 году во дво­ре зда­ния боль­ни­цы уста­но­ви­ли памят­ник Досто­ев­ско­му скуль­пто­ра Сер­гея Мер­ку­ро­ва. В 1954 году в честь Досто­ев­ско­го пере­име­но­ва­ли и саму ули­цу, на кото­рой сто­ит зда­ние Мари­ин­ской боль­ни­цы, до это­го она носи­ла назва­ние Новая Божедомка.

Серафимович и литературное творчество. Ко дню рождения писателя

В 1863 году, 19 янва­ря (7 янва­ря по ста­ро­му сти­лю) в ста­ни­це Нижне-Кур­мо­яр­ская Обла­сти Вой­ска Дон­ско­го, в семье каза­чье­го еса­у­ла Сера­фи­ма Попо­ва родил­ся маль­чик Саша, впо­след­ствии став­ший Алек­сан­дром Сера­фи­мо­ви­чем, извест­ным все­му миру писа­те­лем. Автор леген­дар­но­го «Желез­но­го пото­ка», лите­ра­тур­ный отец Шоло­хо­ва, жив­ший и тво­рив­ший настоль­ко «от и до», что даже умер в день сво­е­го рож­де­ния, он устра­нен из школь­ной про­грам­мы и эта­пи­ро­ван в небытие.

Алек­сандр Серафимович

В совре­мен­ном лите­ра­тур­ном мире он не может быть моден. Ни одна Creative writing school не будет реко­мен­до­вать его ори­ен­ти­ром для начи­на­ю­щих авторов.

Успеш­ный писа­тель — это быст­рый и моло­дой, извест­ность в рай­оне трид­ца­ти, ну а еже­ли вдруг писа­те­лю под сорок, то он про­сто обя­зан быть при­знан вли­я­тель­ны­ми кри­ти­ка­ми, да так, что от его тек­стов «клас­си­ки под­ни­ма­ют­ся из гро­бов и пус­ка­ют­ся в пляс».

Сера­фи­мо­вич, выпу­стив­ший пер­вый сбор­ник рас­ска­зов и очер­ков в 38 лет, писал воз­му­ти­тель­но мед­лен­но для наших дней. В осно­ве его твор­че­ско­го мето­да лежа­ли чест­ность и досто­вер­ность. Что­бы лите­ра­то­ру быть чест­ным, утвер­ждал он, нуж­ны сме­лость и бес­по­щад­ность к себе. Досто­вер­ность и вовсе при­хо­дит с жиз­нен­ным опы­том. Раз­но­сто­рон­ним и, жела­тель­но, тра­ги­че­ским. Такие прин­ци­пы — обу­за и для лите­ра­тур­ных звёзд, и для тех, кто их зажигает.

… Пер­вым лите­ра­тур­ным про­из­ве­де­ни­ем его была листовка.

Сов­мест­но с груп­пой това­ри­щей 25-лет­ний Саша (тогда ещё Попов), сту­дент Петер­бург­ско­го уни­вер­си­те­та, пишет воз­зва­ние, объ­яс­ня­ю­щее при­чи­ны и смысл неудав­ше­го­ся поку­ше­ния на госу­да­ря-импе­ра­то­ра. Того само­го поку­ше­ния, кото­рое гото­вил в 1887 году стар­ший брат Улья­но­ва-Лени­на — Алек­сандр Ильич Ульянов.

Такое твор­че­ство вла­стям не понра­ви­лось. Сашу сосла­ли в Архан­гель­скую губер­нию. За это реше­ние он цар­ско­му режи­му остал­ся, что назы­ва­ет­ся, по гроб жиз­ни благодарен.

Имен­но там, под тяжё­лым и низ­ким небом, сре­ди сне­гов, у Ледо­ви­то­го оке­а­на, рож­да­ет­ся его пер­вый рас­сказ — «На льдине».

Саша пишет его, про­жи­вая в «ком­муне» ссыль­ных. Рабо­та­ет дня­ми и ноча­ми, не щадя сво­е­го пра­ва на сон, отре­ка­ясь от внеш­не­го мира. Он может мол­ча под­нять­ся из-за обще­го сто­ла за ужи­ном и уйти в свою ком­нат­ку. Закро­ет дверь на крю­чок, сядет за стол и сно­ва при­мет­ся писать, вычёр­ки­вать, переписывать.

Това­ри­щей в какой-то момент охва­ты­ва­ют обос­но­ван­ные подо­зре­ния. Они осто­рож­но под­хо­дят к две­ри, дер­га­ют за ручку.

— Что с тобой, Сера­фи­мыч? Пьёшь ты там в оди­ноч­ку, что ли …

«Поче­му я запи­рал­ся, нико­му не гово­рил? — вспо­ми­нал писа­тель. ¬¬— Пото­му, что мне каза­лось, если рас­ска­жу, что взял­ся за рас­сказ, так они умрут от хохо­та и будут изде­вать­ся: „Писа­тель нашёлся“».

Спу­стя год (!) рас­сказ написан.

Саша сво­ра­чи­ва­ет бума­гу в тру­боч­ку и выхо­дит из сво­ей комор­ки к това­ри­щам. Вот-вот, он взо­рвёт­ся от эмо­ций. Недав­ний затвор­ник реша­ет рас­крыть перед кол­лек­ти­вом душу, поде­лить­ся тем, что не дава­ло жить спо­кой­но целый год.

Кол­лек­тив реа­ги­ру­ет вяло.

— Рас­сказ? — позё­вы­вая, пере­спра­ши­ва­ют това­ри­щи. — Ну, валяй, читай.

Саша слег­ка оша­ра­шен рав­но­ду­ши­ем. Но всё-таки он наби­ра­ет в грудь воз­ду­ха и читает:

— Мох­на­тые сизые тучи… точ­но раз­би­тая стая испу­ган­ных птиц… низ­ко несут­ся над морем…

Саша крас­не­ет. Голос его дро­жит. Он заи­ка­ет­ся и мыс­лен­но бичу­ет себя: как я мог напи­сать такую чепу­ху? Чте­ние пре­вра­ща­ет­ся в пытку.

И вот, к огром­ней­ше­му его удив­ле­нию, послед­ние сло­ва тонут в пото­ке вос­тор­жен­ных апло­дис­мен­тов и одоб­ри­тель­ных возгласов.

Рас­сказ он под­пи­сы­ва­ет псев­до­ни­мом «Сера­фи­мо­вич», отда­вая дань ста­рин­ной каза­чьей тра­ди­ции — брать фами­лию по отче­ству. Отправ­ля­ет в газе­ту «Рус­ские ведо­мо­сти». В 1889 году текст опубликован.

Один из това­ри­щей выре­за­ет нуж­ный кусок газе­ты и кле­ит на сте­ну. Саша подол­гу сто­ит у сте­ны и не может пове­рить в свою побе­ду. Кажет­ся, что на радо­стях он сой­дет с ума.

Спу­стя три десят­ка лет писа­тель признается:

«В этом рас­ска­зе я раб­ски под­ра­жал Короленко».

… Ссыл­ка закан­чи­ва­ет­ся в 1890 году, и Сера­фи­мо­вич при­ез­жа­ет в ста­ни­цу Усть-Мед­ве­диц­кую. Там он про­дол­жа­ет писать, живя за счёт част­ных уроков.

Пишет же он по-преж­не­му мучи­тель­но и муторно.

«Не с кем было посо­ве­то­вать­ся, — жало­вал­ся лите­ра­тор в одном из интер­вью, — неко­му было подсказать».

Ско­рее, при­чи­на кры­лась в дру­гом. Что­бы инте­рес­но писать, ему сле­до­ва­ло инте­рес­но жить. Нуж­ны были новые впе­чат­ле­ния, кипя­щий котёл жиз­ни, новые зна­ния жиз­ни, а тихий ста­нич­ный уклад дать ему это­го не мог.

Сера­фи­мо­вич без­оши­боч­но точ­но уга­ды­ва­ет спо­соб про­ник­но­ве­ния в тол­щу све­жих впе­чат­ле­ний — жур­на­ли­сти­ка. Он пере­ез­жа­ет в Ново­чер­касск, где сотруд­ни­ча­ет с несколь­ки­ми изда­ни­я­ми. Ста­тьи и фелье­то­ны дают­ся ему куда про­ще. Они лако­нич­ны, дерз­ки, ост­ро-соци­аль­ны. Трид­ца­ти­лет­ний жур­на­лист, неко­гда спо­кой­ный, рых­лый моло­дой чело­век (так он гово­рил о себе сам) пре­вра­ща­ет­ся в медий­но­го каза­ка-раз­бой­ни­ка. Его мате­ри­а­лы бьют не в бровь, а в глаз, Алек­сандр под­вер­га­ет кри­ти­ке мест­ных воро­тил от капи­та­ла, бичу­ет нра­вы бур­жу­а­зии, реши­тель­но наез­жа­ет на зна­ме­ни­тость госу­дар­ствен­но­го мас­шта­ба — адво­ка­та Плевако.

Что же худо­же­ствен­ная про­за? Эта вред­ная деви­ца про­дол­жа­ет кокет­ни­чать, остав­ляя толь­ко роб­кую надеж­ду на про­дол­же­ние отно­ше­ний. Новые рас­ска­зы по-преж­не­му рож­да­ют­ся в муках.

Лишь к 1901 году он, уже муж и отец, полу­ча­ет новый пода­рок судь­бы — первую кни­гу сво­их очер­ков и рас­ска­зов. Она не ста­ла гром­ким лите­ра­тур­ным собы­ти­ем, нет, но её немно­го­слов­но хва­лит Вла­ди­мир Галак­ти­о­но­вич Коро­лен­ко. Этой ску­пой похва­лы доста­точ­но, что­бы на Сера­фи­мо­ви­ча обра­ти­ли внимание.

В 1902 году он при­ез­жа­ет в Моск­ву, Лео­нид Андре­ев пред­ла­га­ет ему сов­мест­ную рабо­ту в газе­те «Курьер». Чуть ли не в пер­вые мину­ты обще­ния писа­те­ли ста­но­вят­ся дру­зья­ми. В честь выда­ю­щей­ся лыси­ны Андре­ев наре­ка­ет Сера­фи­мо­ви­ча Лысо­го­ром. Сера­фи­мо­вич лас­ко­во назы­ва­ет дру­га «Лео­ни­душ­ко». Неде­ля-дру­гая, и Лысо­го­ра зна­ко­мят с лите­ра­тур­ным бомондом.

«Я сра­зу попал в сре­ду луч­ших масте­ров, — вспо­ми­нал Сера­фи­мо­вич, — я отчёт­ли­во почув­ство­вал, что худо­же­ствен­но стал расти».

Луч­шие масте­ра — это сам Андре­ев, чуть поз­же — Горь­кий. Худо­же­ствен­ный рост дей­стви­тель­но нали­цо: из-под пера его выле­та­ет стая вели­ко­леп­ных и раз­но­об­раз­ных по сти­ли­сти­ке и темам рас­ска­зов. Это и сати­ра на малень­ко­го, но все­гда воро­ва­то­го и ничтож­но­го внут­ренне чело­ве­ка («Пре­ступ­ле­ние»); и прон­зи­тель­ная исто­рия влюб­лён­но­сти, разо­ча­ро­ва­ния и неожи­дан­но вос­тор­жен­ной люб­ви в «Надень­ке»; и рас­сказ «В бурю», где герои — внук и дед, рыба­ки, дед жесток в вос­пи­та­нии до садиз­ма, но в бушу­ю­щем море он спа­са­ет ребен­ку жизнь, и нет для маль­чи­ка чело­ве­ка люби­мее, а люби­мый чело­век поги­ба­ет. Осо­бен­но хорош рас­сказ «Степ­ные люди». В нём раз­во­ра­чи­ва­ет­ся мисти­че­ский вестерн в сте­пи. В роли ков­боя — дон­ской казак, а в роли индей­ца — ста­рая кал­мыч­ка. Одна­ко не в мисти­ке суть, не в набро­шен­ном на каза­ка аркане и дья­воль­ской скач­ке, и даже не в убий­стве здо­ро­вым муж­чи­ной пусть ковар­ной, но ста­рой жен­щи­ны. Суть в том, что день­ги важ­нее жиз­ни людей. И не будет про­сто­му чело­ве­ку в цар­ской Рос­сии счастья.

Сера­фи­мо­вич уже сме­ло может назвать­ся силь­ным писа­те­лем. Но тако­вым он себя опять не счи­та­ет. Кол­лег — да, себя — нет.

Из пись­ма Лео­ни­ду Андре­еву в 1904 году:

«… У меня сон­ный мозг, мед­лен­ный, и я с насла­жде­ни­ем заря­жал­ся у тебя. Доб­ров гово­рит, что у тебя наслед­ствен­ная нев­ра­сте­ния. Я думаю — это отлич­но. Может быть, толь­ко бла­го­да­ря ей и 77 болез­ням мозг так бес­по­кой­но рабо­та­ет. Какая, брат, шту­ка. Вот ста­рость, и нуж­ны люди, а я их не знаю… И думаю, лите­ра­ту­ре моей конец…»

Уны­ние как рукой сни­мет Пер­вая Рус­ская рево­лю­ция. Появ­ля­ют­ся новые люди и новые темы, кото­рые дают поч­ву для твор­че­ства на несколь­ко лет впе­ред. «Бом­бы», «Мать», «На пло­ща­ди», «На Пресне», «Оце­нён­ная голо­ва», «Пес­ки» — всё это мощ­ней­шие по пси­хо­ло­гиз­му и без­упреч­ные по напи­са­нию вещи.

Потом насту­пит отно­си­тель­ное поли­ти­че­ское зати­шье и поко­ре­ние Петер­бур­га, шок от него: сто­ли­ца, в отли­чие от Моск­вы, хму­ра и непри­вет­ли­ва. Но Сера­фи­мо­вич уже не тот роб­кий степ­няк-про­вин­ци­ал. Он быст­ро пони­ма­ет лите­ра­тур­ные нра­вы Север­ной Пальмиры.

«Народ тут шиб­ко живёт, — напи­шет он одно­му из това­ри­щей, — бега­ет, мечет­ся, дума­ет, пьян­ству­ет и дья­воль­ски рабо­та­ет. Это — не Москва. Как с цепи сорва­лись. Пуб­ли­ка соби­ра­ет­ся в раз­ных местах и для пьян­ства, и для раз­го­во­ров. Я зара­зил­ся и тоже… пьян­ствую и рабо­таю. Кажет­ся, напи­шу пье­су, черт зна­ет, что такое! Видел Куп­ри­на, Чири­ко­ва, Най­де­но­ва; сияют…»

В пись­мах жене в Ново­чер­касск будет отчи­ты­вать­ся сдер­жан­нее: «пишу», «устаю», «рабо­таю до изнеможения».

… Богем­ный отре­зок жиз­ни сме­нит­ся Пер­вой миро­вой. Сера­фи­мо­вич, кото­ро­му уже за пять­де­сят, будет про­сить­ся жур­на­ли­стом на пози­ции, но в шта­бах прес­су жалу­ют изби­ра­тель­но, и ему при­дёт­ся поехать туда фельд­ше­ром. Рас­ска­зов он при­ве­зёт с вой­ны немно­го, но это будут силь­ные рас­ска­зы, клей­мя­щие бес­смыс­лен­ность импе­ри­а­ли­сти­че­ской бойни.

Фев­раль 1917 года Сера­фи­мо­вич при­мет с радо­стью, Октябрь — с вос­тор­гом. Он будет рабо­тать в «Изве­сти­ях» и «Прав­де», мотать­ся воен­ным кор­ре­спон­ден­том по фрон­там Граж­дан­ской войны.

Своё глав­ное про­из­ве­де­ние — «Желез­ный поток» Сера­фи­мо­вич нач­нет писать в 1921 году, в воз­расте пяти­де­ся­ти вось­ми лет и закон­чит в 1924‑м.

В кни­ге опи­сы­ва­ет­ся поход Таман­ской армии под коман­до­ва­ни­ем Епи­фа­на Иови­ча Ковтю­ха (в романе автор назо­вет его Кожух) летом 1918 года, вдоль Чер­но­мор­ско­го побе­ре­жья. И здесь не так важ­но, о чём напи­са­на кни­га, важ­но совер­шен­но дру­гое — как она напи­са­на и как рож­да­лась идея.

Участ­ни­ки того похо­да, про­чи­тав её, были изум­ле­ны: до мель­чай­шей дета­ли всё похо­же, до само­го малень­ко­го уще­лья, до тра­вин­ки! А мы как похо­же даны! Несо­мнен­но, писа­тель был с нами!

А он, ока­зы­ва­ет­ся, не был.

Слу­чи­лось всё мно­го слож­нее и одно­вре­мен­но про­ще. Задол­го до Граж­дан­ской вой­ны Сера­фи­мо­вич побы­вал в тех местах со стар­шим сыном Ана­то­ли­ем. Путе­ше­ствуя, отец и сын про­сле­до­ва­ли чуть ли не тем же марш­ру­том, что и Ковтюх со сво­ей арми­ей деся­ти­ле­тие спустя.

… шли мы по водо­раз­де­лу Кав­каз­ско­го хреб­та, — напи­шет он в очер­ке «Из исто­рии „Желез­но­го пото­ка“», — гро­ма­дой поды­мал­ся он над морем, над степями…

Пей­заж надол­го вре­зал­ся в писа­тель­скую память. Он напо­ми­нал о себе регу­ляр­но, дол­гие годы, воз­ни­кая то в свер­ка­ю­щем Петер­бур­ге, то в серой, уже после­ре­во­лю­ци­он­ной Москве. Пей­заж тре­бо­вал лите­ра­тур­но­го воплощения.

Не полу­ча­лось.

«Хожу ли по обо­дран­ным ули­цам, спо­ты­ка­юсь ли мол­ча в сугро­бах под обвис­ши­ми трам­вай­ны­ми про­во­да­ми… я одно чув­ствую: эти серые ска­лы, нагнув­ши­е­ся над без­дон­ны­ми про­ва­ла­ми, отку­да мгли­сто всплы­ва­ет веч­ный рокот неви­ди­мо­го пото­ка, беле­ю­щие сне­го­вые маков­ки, и по ним — синие тени; эти непро­хо­ди­мые леса, густые и синие, где жите­ля­ми лишь зверь да пти­ца: всё это, как чаша, тре­бу­ет напол­нить себя. Чем? Какое содер­жа­ние я волью?».

И тут при­хо­дят на помощь изве­стия о Таман­ском походе.

Мето­дич­но и упор­но Сера­фи­мо­вич отыс­ки­ва­ет одно­го участ­ни­ка за дру­гим, со вре­ме­нем зна­ко­мит­ся и с самим Ковтю­хом, бесе­ду­ет, дела­ет необ­хо­ди­мые запи­си, нахо­дит новых сви­де­те­лей, устра­и­ва­ет «пере­крест­ные допро­сы», одна­ко собран­ны­ми све­де­ни­я­ми не ограничивается.

В опре­де­лён­ный момент он пони­ма­ет, что его зада­ча — не про­сто опи­сать поход, как тако­вой, но дать «обоб­щён­ную и син­те­ти­че­скую прав­ду», пока­зать пере­рож­де­ние «защит­ни­ков рево­лю­ции» из раз­бой­ни­ча­ю­щей народ­ной мас­сы в созна­тель­ных и геро­и­че­ских бой­цов Крас­ной армии.

На помощь при­хо­дят выез­ды в Первую и Вто­рую кон­ные армии. Там он тоже видел сол­дат в обо­рван­ном тря­пье, с откро­вен­но бан­дит­ски­ми рожами.

Мож­но ли ждать рево­лю­ци­он­ной созна­тель­но­сти от таких типов? — сомне­вал­ся писатель.

Убе­дил­ся, что мож­но. Если пра­виль­но объ­яс­нит коман­дир смысл борь­бы, увле­чёт при­ме­ром, где надо про­явит жест­кость, вся эта брат­ва, вся эта «сарынь ни кич­ку» пре­об­ра­жа­ет­ся на гла­зах. Таких при­ме­ров в «Желез­ном пото­ке» предо­ста­точ­но. И Кожух выве­ден тем самым командиром.

Он писал эту вещь так, как и про­чие, — точ­но в пер­вый раз.

Боль­ше все­го «боял­ся впасть в кра­си­вость», вспо­ми­нал свой пер­вый рас­сказ «На льдине» и чер­ты­хал­ся: до него дошло, что при­ро­да там засло­ни­ла всё остальное.

В этот раз тако­го быть не должно.

Сера­фи­мо­вич непре­стан­но пом­нил про это всё два с поло­ви­ной года рабо­ты, рабо­ты, завер­шив­шей­ся пол­ней­шей «гар­мо­ни­ей».

При­ро­да в «Желез­ном пото­ке» не про­сто созда­ёт кар­тин­ку, но и вдох­нов­ля­ет дей­ствие. Герои — живые. Идут, вою­ют, шутят, любят, сквер­но­сло­вят. Всё там рабо­та­ет, цеп­ля­ет­ся одно за дру­гое, ника­ких сюжет­ных про­ва­лов, ни одно­го ненуж­но­го слова.

Кни­га про­гре­ме­ла. Насто­я­щая эпо­пея, не усту­па­ю­щая по силе «Тара­су Буль­бе», она изда­ва­лась и пере­из­да­ва­лась в СССР десят­ки раз, выхо­ди­ла в Евро­пе, остер­ве­не­ло швы­ря­лась гит­ле­ров­ски­ми молод­чи­ка­ми в костёр.

Алек­сандр Сера­фи­мо­вич. Фото Вла­ди­ми­ра Савостьянова

… Теперь она лежит пере­до мной. Тон­кая, но креп­кая, в твёр­дой корич­не­вой облож­ке. А рядом сине­ют четы­ре тома очер­ков, ста­тей и рас­ска­зов, тоже — дале­ко не тол­стые и уве­си­стые тома.

Их про­да­ют мало в каких мага­зи­нах, раз­ве что на раз­ва­лах или в ста­рых буки­ни­сти­че­ских. Но в биб­лио­те­ках они есть.

Иди­те в биб­лио­те­ку! Возь­ми­те хотя бы одну, открой­те на любой стра­ни­це, и ста­рый доб­рый казак пока­жет вам насто­я­щую лите­ра­ту­ру и рас­ска­жет, как её делать.

С Днём рож­де­ния, Алек­сандр Серафимович!


Пуб­ли­ка­цию под­го­то­вил писа­тель Сер­гей Пет­ров, автор книг «Баку­нин. Пер­вый панк Евро­пы», «Хро­ни­ка его раз­во­да» и «Мен­ты и люди». Сотруд­ни­ча­ет с изда­тель­ством «Пятый Рим» и пишет для жур­на­ла «Рус­ский пионер».

Читай­те наше интер­вью с Сер­ге­ем Пет­ро­вым «Баку­нин был поря­доч­ным чело­ве­ком».

Готовится к изданию книга об истории арт-группы «Митьки»

Изда­тель­ство «Новое лите­ра­тур­ное обо­зре­ние» («НЛО») гото­вит к выпус­ку кни­гу Алек­сан­да­ра Миха­и­ло­ви­ча «„Мить­ки“ и искус­ство пост­мо­дер­нист­ско­го про­те­ста в Рос­сии» в серии «Очер­ки визу­аль­но­сти». Это пере­вод­ная рабо­та с англий­ско­го языка.

Кни­га посвя­ще­на исто­рии груп­пы «Мить­ки» на фоне совет­ско­го нон­кон­фор­мист­ско­го искус­ства 1980‑х годов. Как отме­ча­ет изда­тель­ская анно­та­ция, в сво­их сати­ри­че­ских сти­хах и про­зе, поп-музы­ке, кино и пер­фор­ман­се «Мить­ки» сфор­ми­ро­ва­ли куль­тур­ное дви­же­ние, близ­кое к евро­пей­ско­му аван­гар­ду и аме­ри­кан­ской кон­тр­куль­ту­ре. Без мить­ков­ско­го опы­та не было бы совре­мен­но­го рос­сий­ско­го про­тестно­го акционизма.

Автор кни­ги опи­ра­ет­ся не толь­ко на лите­ра­ту­ру, пуб­ли­ци­сти­ку и искус­ство­вед­че­ские рабо­ты, но и на соб­ствен­ные интер­вью с «мить­ка­ми», сре­ди кото­рых были Дмит­рий Шагин, Вла­ди­мир Шин­ка­рёв, Оль­га и Алек­сандр Фло­рен­ские, Вик­тор Тихо­ми­ров. Эти интер­вью затра­ги­ва­ли про­бле­мы госу­дар­ствен­но­го авто­ри­та­риз­ма, мили­та­риз­ма и соци­аль­ных огра­ни­че­ний с бреж­нев­ских вре­мен до наших дней.

Алек­сан­дар Миха­и­ло­вич — почёт­ный про­фес­сор ком­па­ра­ти­ви­сти­ки и руси­сти­ки в Уни­вер­си­те­те Хоф­ст­ра (США, Нью-Йорк) и при­гла­шён­ный про­фес­сор лите­ра­ту­ры в Бен­нинг­тон­ском кол­ле­дже (США).

Правила семейной жизни Афанасия Фета. Переписка с Марией Боткиной

Вокруг лич­но­сти Афа­на­сия Фета сло­жи­лось мно­го мифов, кото­рые под­час дале­ки от реаль­но­сти. Один из них каса­ет­ся тай­ны женить­бы поэта, кото­рая почти еди­но­глас­но счи­та­ет­ся бра­ком по рас­чё­ту. Но, обра­тив­шись к пере­пис­ке Фета с буду­щей женой — Мари­ей Бот­ки­ной, чита­тель смо­жет открыть для себя мно­го фак­тов о лич­но­сти вели­ко­го поэта.

Доб­рей­шая Марья Пет­ров­на… моя доб­рая, бес­цен­ная Мари… доб­рое, пре­крас­ное созда­ние… доб­рый мой дру­жок… голу­буш­ка… моя крош­ка… моё сокро­ви­ще, радость моя… моё сол­ныш­ко… моя ненаглядная…


Фет-человек и Фет-поэт: брак по расчёту

Миф о том, что суще­ству­ет «два» Афа­на­сия Фета: Фет-чело­век и Фет-поэт, дав­но утвер­дил­ся в созна­нии чита­те­лей и иссле­до­ва­те­лей. Уже совре­мен­ни­ки отме­ча­ли двой­ствен­ность его нату­ры. Напри­мер, вот что Яков Полон­ский писал Фету по пово­ду сти­хо­тво­ре­ния «Упрё­ком, жало­стью внушённым…»:

Что ты за суще­ство — не пости­гаю; ну, ска­жи, ради бога и всех анге­лов его, и всех чер­тей его, отку­да у тебя берут­ся такие елей­но-чистые, такие воз­вы­шен­но-иде­аль­ные, такие юно­ше­ствен­но-бла­го­го­вей­ные сти­хо­тво­ре­ния <…> Сти­хи эти так хоро­ши, что я от вос­тор­га готов ругать­ся. Гора может родить мышь, но чтоб мышь роди­ла гору, это­го я не пости­гаю. Это паче всех чудес, тобою отвер­га­е­мых. Тут не ты мышь, а мышь — твоя вера, во имя кото­рой муза твоя готова.

Себя и мир забыть
И под­сту­па­ю­щих рыданий
Горя­чий сдер­жи­вать порыв.

Какой Шопен­гау­эр, да и вооб­ще какая фило­со­фия объ­яс­нит тебе про­ис­хож­де­ние или пси­хи­че­ский про­цесс тако­го лири­че­ско­го настро­е­ния? Если ты мне это­го не объ­яс­нишь, то я запо­до­зрю, что внут­ри тебя сидит дру­гой, нико­му не види­мый, и нам, греш­ным, неви­ди­мый, чело­век, окру­жён­ный сия­ни­ем, с гла­за­ми из лазу­ри и звёзд, и окры­лён­ный. Ты соста­рил­ся, а он молод! Ты все отри­ца­ешь, а он верит!.. Ты пре­зи­ра­ешь жизнь, а он, коле­но­пре­кло­нён­ный, зары­дать готов перед одним из её вопло­ще­ний… *

Так, с одной сто­ро­ны, — кира­сир, улан, миро­вой судья, рас­чёт­ли­вый поме­щик, автор ста­тей о сель­ском хозяй­стве. С дру­гой — лирик, пишу­щий воз­вы­шен­ные ирра­ци­о­наль­ные сти­хо­тво­ре­ния, пред­ста­ви­тель направ­ле­ния «искус­ство ради искусства».

Какая ночь! Все звёз­ды до единой
Теп­ло и крот­ко в душу смот­рят вновь,
И в воз­ду­хе за пес­нью соловьиной
Раз­но­сит­ся тре­во­га и любовь.

После про­чте­ния этих строк труд­но пред­ста­вить, что в жиз­ни Фет мог быть «сухим» и излишне прак­тич­ным. И всё же, для боль­шин­ства иссле­до­ва­те­лей поэт был имен­но таким. В част­но­сти, брак с Мари­ей Пет­ров­ной Бот­ки­ной рас­це­ни­вал­ся не ина­че как брак по рас­чё­ту. Отча­сти такое мне­ние сло­жи­лось бла­го­да­ря бра­ту Льва Нико­ла­е­ви­ча Тол­сто­го — Сер­гею, кото­рый писал:

«Труд­но пред­по­ло­жить, что Афа­на­сий Афа­на­сье­вич был когда-то влюб­лён в неё. Думаю, этот брак был заклю­чён по рас­чё­ту. Жили они мир­но. М. П. Забо­ти­лась о муже, а он был с ней пре­ду­пре­ди­те­лен, по край­ней мере на людях».


Жизненный путь Афанасия Фета

Афа­на­сий Афа­на­сье­вич — сын нем­ки Шар­лот­ты Бек­кер, бежав­шей от мужа Фёта из Гер­ма­нии с рус­ским дво­ря­ни­ном Шен­ши­ным, кото­рый и усы­но­вил маль­чи­ка. Но Фет родил­ся ещё до офи­ци­аль­но­го бра­ка, поэто­му был лишён титу­ла. В буду­щем ему при­дёт­ся через мно­гое прой­ти, что­бы добить­ся воз­вра­ще­ния ста­ту­са потом­ствен­но­го дворянина.

Афа­на­сий Фет

Обра­зо­ва­ние полу­чал сна­ча­ла в пан­си­оне Крюм­ме­ра в горо­де Вер­ро, потом в Мос­ков­ском уни­вер­си­те­те. Учил­ся пло­хо, зато горя­чо увле­кал­ся лите­ра­ту­рой, писал сти­хо­тво­ре­ния. В 1840 году вышел его пер­вый сбор­ник «Лири­че­ский Пан­те­он», имев­ший ско­рее под­ра­жа­тель­ный харак­тер, так ска­зать, «про­ба пера». Несмот­ря на раз­ную оцен­ку сбор­ни­ка совре­мен­ни­ка­ми, с это­го момен­та сти­хо­тво­ре­ния Фета начи­на­ют посто­ян­но печа­тать. Сле­ду­ю­щие сбор­ни­ки вышли в 1850, 1856 и 1863 годах и име­ли боль­шой успех.

После это­го Фет пол­но­стью отхо­дит от лите­ра­тур­ной жиз­ни — совсем не пишет сти­хи. Зато выхо­дит мно­же­ство его ста­тей о сель­ском хозяйстве.

С 1883 по 1891 год поэт воз­вра­ща­ет­ся к лири­ке, изда­ёт четы­ре выпус­ка сбор­ни­ка «Вечер­ние огни», а так­же ряд авто­био­гра­фи­че­ских книг.


«Чистое искусство»

Одна из глав­ных осо­бен­но­стей лири­ки Фета — дистан­ци­ро­ван­ность от соци­аль­но-поли­ти­че­ских про­блем. Поэт не был к ним рав­но­ду­шен, что отра­жа­ет­ся в пуб­ли­ци­сти­че­ских ста­тьях и пись­мах. Но для твор­че­ства он счи­тал эти темы непод­хо­дя­щи­ми, «непо­э­тич­ны­ми». Такую уста­нов­ку Белин­ский в ста­тье «Сти­хо­тво­ре­ния М. Лер­мон­то­ва» оха­рак­те­ри­зо­вал так: «Поэ­зия не име­ет ника­кой цели вне себя, но сама себе есть цель», что и было одним из глав­ных черт направ­ле­ния «искус­ство для искусства».

Фет изло­жил взгля­ды на поэ­зию и прин­ци­пы сво­е­го твор­че­ства в ста­тье «О сти­хо­тво­ре­ни­ях Тют­че­ва», где он писал:

…худо­же­ство, есть чистое вос­про­из­ве­де­ние не пред­ме­та, а толь­ко одно­сто­рон­не­го его иде­а­ла; вос­про­из­ве­де­ние само­го предмета;

худож­ни­ку доро­га толь­ко одна сто­ро­на пред­ме­тов: их кра­со­та, кото­рая «раз­ли­та по все­му мирозданию;

… что такое поэ­ти­че­ское содер­жа­ние, мысль? <…> мож­но быть вели­чай­шим худож­ни­ком-поэтом, не будучи мыс­ли­те­лем, в смыс­ле житей­ском или философском.

Фет счи­тал, что для поэта важ­но нали­чие «шесто­го чув­ства», зор­ко­сти, уме­ние отре­шить­ся от быто­во­го и житей­ско­го ради созер­ца­ния кра­со­ты, под­нять идею до мак­си­маль­но обоб­щён­но­го уров­ня, сохра­няя при этом субъективность.


Мария Петровна Боткина

На момент зна­ком­ства с Фетом Марии Пет­ровне было уже 28 лет — она счи­та­лась ста­рой девой, к тому же ещё не слы­ла кра­са­ви­цей. По вос­по­ми­на­ни­ям того же Сер­гея Николаевича:

«Жена Фета была не пер­вой моло­до­сти, некра­си­ва и неин­те­рес­на, но доб­рей­шая жен­щи­на и пре­крас­ная хозяй­ка»*.

Дей­стви­тель­но, Бот­ки­на не обла­да­ла выда­ю­щей­ся внеш­но­стью. Изве­стен так­же порт­рет Бот­ки­ной, напи­сан­ный Вален­ти­ном Серо­вым. Но изоб­ра­же­на на нём не Мария Пет­ров­на, а Мария Пав­лов­на, дочь извест­но­го созда­те­ля музея — Тре­тья­ко­ва. Схо­жесть ини­ци­а­лов часто ста­но­вит­ся при­чи­ной пута­ни­цы. Извест­но, что ни одно­го руко­пис­но­го порт­ре­та жены Фета до нас не дошло.

Мария Бот­ки­на
Порт­рет М. П. Бот­ки­ной. Вален­тин Серов. 1899 год

По мне­нию иссле­до­ва­те­лей, Фета инте­ре­со­ва­ла родо­ви­тость буду­щей невест­ки. Дина­стия Бот­ки­ных была одной из самых извест­ных и вли­я­тель­ных в Рос­сии, сре­ди них были дея­те­ли нау­ки, искус­ства, меди­ки, пред­при­ни­ма­те­ли. К тому же за Марию Пет­ров­ну дава­ли непло­хое при­да­ное — 35 тысяч руб­лей. Таки­ми же день­га­ми вла­дел и сам Фет. Конеч­но, это была не малень­кая сум­ма, но всё же не настоль­ко, что­бы при­вле­кать вни­ма­ние охот­ни­ков лёг­кой нажи­вы. Но ста­ли ли эти при­чи­ны бра­ка Фета и Боткиной?


Взглянул — и пылкое навстречу сердце рвётся!

Позна­ко­мив­шись в кон­це мар­та — нача­ле апре­ля 1857 года, уже 16 авгу­ста они сыг­ра­ли сва­дьбу. Васи­лий Пет­ро­вич Бот­кин, дав­ний при­я­тель Фета, как-то при­гла­сил его на семей­ный обед, где поэт и встре­тил­ся с буду­щей женой. 8 апре­ля была Пас­ха, и Фет с буке­та­ми явил­ся к Бот­ки­ным, а на сле­ду­ю­щий день запи­сал в аль­бо­ме Марии Пет­ров­ны стихотворение:

Побе­да! Без­оруж­на злоба.
Вес­на! Хри­стос вста­ёт из гроба, —
Чело огнём озарено. —
Всё, что мани­ло, обмануло

И в серд­це стих­нув­шем уснуло
Лоб­за­ньем вновь пробуждено.
Забыв зимы душев­ный холод,
Хотя на миг горяч и молод,

Навстре­чу серд­цем к Вам лечу,
Почуя неги дуновенье,
Ни в смерть, ни в груст­ное забвенье
Сего­дня верить не хочу.

Фет ста­но­вит­ся частым гостем родо­ви­той семьи. В мае он писал Боткину:

«Мне понра­ви­лась девуш­ка — я ста­рал­ся с ней сбли­зить­ся, полю­бил её…»*.

Но доволь­но ско­ро Мария Пет­ров­на пла­ни­ро­ва­ла ехать за гра­ни­цу, нель­зя было мед­лить. Фет решил­ся задать роко­вой вопрос:

«Нель­зя ли нам помочь друг дру­гу, всту­пая в союз, спо­соб­ный вполне воз­на­гра­дить чело­ве­ка за все­сто­рон­нее безучастие».

В кни­ге «Мои вос­по­ми­на­ния», кото­рую Фет писал в пре­клон­ном воз­расте, этот роко­вой эпи­зод пере­ска­зы­ва­ет­ся сухо, вни­ма­ние уде­ле­но боль­ше денеж­ным вопро­сам, чем лич­ным чув­ствам*, что ещё раз под­твер­жда­ло мысль о том, что брак был неис­крен­ним. Но нуж­но пом­нить, что после этих собы­тий про­шло уже более 20 лет. Тем более в позд­ние годы твор­че­ства Фету был свой­стве­нен кри­ти­че­ский взгляд на вещи, выра­же­ние недо­воль­ства все­ми и вся.

Так или ина­че, согла­сие было полу­че­но, невест­ка уеха­ла за гра­ни­цу, а Фет при­нял­ся за обу­строй­ство буду­ще­го семей­но­го гнёз­дыш­ка. Их свя­зы­ва­ла пере­пис­ка, от кото­рой до нас дошли толь­ко пись­ма Фета, но даже они мно­гое могут рас­ска­зать об отно­ше­ни­ях буду­щих супру­гов. Какие же темы затра­ги­вал поэт в сво­их письмах?

Услы­шу ли слово
Тво­ей недо­вер­чи­вой речи, —
И серд­це готово
Стре­мить­ся до буду­щей встречи.

«Все мои пись­ма, кото­рым я дав­но поте­рял счёт, гуля­ют, к мое­му отча­я­нию, где-то по све­ту и ни к кому не дохо­дят. В каж­дом из них про­све­чи­ва­ет тот чистый, ясный иде­ал, кото­рый я себе состав­ляю о при­лич­ной, испол­нен­ной доволь­ства семей­ной жизни».

Дей­стви­тель­но, часто Фет раз­мыш­ля­ет о том, какой долж­на быть семей­ная жизнь, какие долж­ны быть отно­ше­ния меж­ду мужем и женой, какие у каж­до­го из них пра­ва и обязанности.

Так мож­но пред­ста­вить неболь­шой «рецепт» пра­виль­ной и счаст­ли­вой жиз­ни по Фету:

1. Надо все­гда объ­яс­нить­ся, а не копить на душе ни малей­ших непри­ят­но­стей, кото­рые, раз­рас­та­ясь, могут со вре­ме­нем отра­вить жизнь.
2. Да, ты пра­ва, желая мне, что­бы я все­гда любил тебя, как люб­лю теперь, я и сам это­го желаю и наде­юсь на тебя и на себя. Мы долж­ны — это наша свя­тая обя­зан­ность питать и под­дер­жи­вать друг в дру­ге это чувство.
3. Без­от­чёт­но дове­рить­ся чело­ве­ку, кото­рый идёт к вам навстре­чу с вол­ной верой и любовью.
4. …в его инте­ре­сах видеть собственные.
5. В семей­ном быту — обста­нов­ка почти поло­ви­на дела.
6. Кто может знать, где его ждёт чёр­ный день. А чело­век, кото­рый не берёт это­го в сооб­ра­же­ние, не дол­жен жениться.
7. Если мы не будем видеть друг в дру­ге людей, то мы не можем видеть друг в дру­ге друзей.

По всей види­мо­сти, Фет осно­ва­тель­но гото­вил­ся к семей­ной жиз­ни, мно­го раз­мыш­лял и был настро­ен серьёз­но. Этот спи­сок сви­де­тель­ству­ет о том, насколь­ко Фет был готов к тако­му важ­но­му шагу, насколь­ко готов при­нять на себя ответ­ствен­ность за дру­го­го чело­ве­ка. Он стре­мил­ся к искрен­ним и дове­ри­тель­ным отно­ше­ни­ям в буду­щей семей­ной жиз­ни, к гар­мо­нии и вза­и­мо­по­ни­ма­нию. Имен­но таким и был их брак.


Любовь на расстоянии

Кто ныне в забве­ньи горит тобой, милая,
Наде­ясь на вер­ность твою и любовь.

Фет стра­да­ет. Рас­ста­ва­ние на такой дол­гий срок сеет в его мыс­лях сомне­ния и стра­хи: уве­ре­на ли неве­ста в реше­нии? Не пожа­ле­ет ли она потом о сво­ём выбо­ре? Досто­ин ли он её? Может, он дела­ет что-то не так? Сомне­ния — крас­ной нитью про­хо­дят через всю переписку:

«Если Вы дей­стви­тель­но меня не люби­те и любить не може­те — ска­жи­те пря­мо — не губи­те меня».

«Если что-либо в моих пись­мах, сло­вах или поступ­ках Вам не нра­вит­ся, нико­гда не таи­те на душе, а гово­ри­те прямо».

«…в день по сту раз мне при­хо­дит в голо­ву: а ну как она вдруг мне откажет?»

«Умо­ляю тебя — напи­ши мне, что у тебя на душе? Любишь ли ты меня? так, как я тебя люб­лю. Спо­соб­на ли ты на всю жизнь отдать­ся мне совершенно…»

«Если не можешь меня любить — я не ска­жу тебе полу­сло­ва упрёка».

«Если ты не веришь, что я чело­век дели­кат­ный, любя­щий тебя искрен­но и спо­соб­ный вести наши общие дела, то не выхо­ди замуж за меня».

«Напи­ши мне тот­час, что ты хочешь быть моей женой, умни­цей и послушной.»

«Я знаю без фраз, что если ты будешь моим доб­рым, довер­чи­вым дру­гом, то я всё, что бы ни слу­чи­лось со мной, пере­не­су лег­че. А ты? Вот вопрос и вопрос страшный».

До само­го дня сва­дьбы Фет писал неве­сте о сво­их стра­хах, до послед­не­го дня сно­ва и сно­ва про­сил её напи­сать ему, что она любит, что она вер­на ему и оста­нет­ся с ним на всю жизнь. Её пись­ма дохо­ди­ли очень ред­ко, с пере­бо­я­ми, но в них она отве­ча­ла Фету, что «любит мно­го, много».

Мария Бот­ки­на

А ты, летя в эфир неизмеримой,
Лепе­чешь: «Я люблю».

Сча­стье поэта — без­мер­но. Насколь­ко силь­но он доро­жит буду­щим бра­ком, насколь­ко неж­ные и лас­ко­вые сло­ва под­би­ра­ет в пись­мах, насколь­ко вели­ка его любовь и при­вя­зан­ность к Марии Петровне!

«С насто­я­щей мину­ты и на всю мою жизнь — жен­щи­ны, кро­ме Вас, для меня не существуют».

«Может быть, это дет­ство, но какое высо­кое насла­жде­ние быть влюб­лён­ным в свою неве­сту!!! …Что Вы со мной сде­ла­ли? Я так счаст­лив <…> Как мне и чем бла­го­да­рить Вас за то, что я Вас люб­лю все­ми сила­ми моей души. Ведь это жизнь и жизнь такая пол­ная, что за неё надо Бога бла­го­да­рить. Голу­буш­ка! не забудь­те меня. Поверь­те, что никто Вас не может так искрен­но любить, как я. Я сам знаю, что пишу то, что Вы сами зна­е­те, но ино­гда отрад­но писать Вам тыся­чу раз сло­во: люблю».

«Я как дитя раду­юсь наше­му мило­му гнёз­дыш­ку, кото­рое я отде­лы­ваю даже с рос­ко­шью по нашим средствам».

«При одной мыс­ли о тебе серд­це моё бьёт­ся, как голубь, и я не нахо­жу слов выска­зать тебе всё, всё».

«Всё ты же вино­ва­та, зачем влю­би­ла в себя сво­е­го жени­ха. Целую тыся­чу раз твои глаз­ки, руч­ки и губки.»

«Я пишу к тебе, моя душа, да ты дей­стви­тель­но душа моей тепе­реш­ней жиз­ни — я дышу тобой, как воз­ду­хом, я пишу к тебе, как пья­ни­цы пьют, запоем».

«Как я её буду любить-то и беречь! Про­сти меня, душа моя, я дела­юсь невы­но­си­мо глуп, как толь­ко поду­маю о тебе, а когда пишу, то тем более. Мной овла­де­ва­ет непо­нят­ное ребячество».

Испы­ты­ва­е­мое чув­ство Фет не зря срав­ни­ва­ет с «ребя­че­ством», дет­ской радо­стью. Она не может быть лож­ной, наиг­ран­ной. Сча­стье ребён­ка все­гда искрен­нее и исхо­дит от чисто­го сердца.

Нет, это не мог быть брак по рас­чё­ту. Это брак, осно­ван­ный, по край­ней мере в самом нача­ле, на неж­ной люб­ви и без­гра­нич­ной при­вя­зан­но­сти поэта. Толь­ко поис­ти­не увле­чён­ный, вдох­нов­лён­ный чело­век мог написать:

«Люб­лю тебя по-преж­не­му и все­гда буду тебя любить всё более и более…»*.


Читай­те так­же наш мате­ри­ал «„Гого­лев­ские типы“ в иллю­стра­ци­ях жур­на­ла „Пче­ла“».

В Якутии предполагают, что возраст их первобытной стоянки больше миллиона лет

В Якутске прошёл научный семинар, участники которого приняли решение провести работу по уточнению возраста стоянки Диринг-Юрях.

В Йошкар-Оле поисковики передали родственникам солдата ВОВ его «смертный» медальон

На базе Марийского государственного университета участники студенческого поискового отряда «Воскресение» передали «смертный» медальон родственникам солдата Красной армии Андрея Никитина.

В экспозиции «Росатома» на ВДНХ будут манекены Берии

В павильоне атомной энергетики на ВДНХ в Москве будут размещены манекены Лаврентия Берии.

Началась реставрация Музея-квартиры Достоевского в Москве

В Музее-квартире Достоевского в здании бывшей Мариинской больницы для бедных в Москве начались реставрационные работы.

Готовится к изданию книга об истории арт-группы «Митьки»

Издательство «Новое литературное обозрение» готовит к выпуску книгу Александара Михаиловича «„Митьки“ и искусство постмодернистского протеста в России» в серии «Очерки визуальности».