Булат Гале­ев, анде­гра­унд­ный писа­тель родом из Татар­ста­на, пре­зен­ту­ет 4 апре­ля под пат­ро­на­жем книж­но­го мага­зи­на «Рупор» в заве­де­нии «Пиво­те­ка 465» сбор­ник сво­их сти­хов «Над Каза­нью». Преж­де из-под пера Була­та Гале­е­ва и его дру­га Алек­сея Мака­ро­ва вышел роман «Хро­ни­ка пики­ру­ю­ще­го аппа­рат­чи­ка». В пред­две­рии меро­при­я­тия VATNIKSTAN рас­спро­сил Була­та Гале­е­ва о темах его твор­че­ства, род­ном горо­де и рабо­те на заводе.

— Чем для тебя явля­ет­ся Казань? Это твой род­ной город? Какие отли­чи­тель­ные осо­бен­но­сти Казани?

— Хоть я родил­ся в горо­де Казань, но дет­ство про­вёл в Казах­стане до вто­ро­го клас­са, где слу­жил по направ­ле­нию в воен­ном город­ке мой отец, кото­рый пере­вёз туда нашу семью. Затем пошёл про­цесс рас­па­да СССР, отцу оста­ва­лось слу­жить несколь­ко лет до выхо­да на пен­сию, а я сме­нил ещё две шко­лы в Татар­стане, в деревне и в посёл­ке город­ско­го типа, кото­рый затем при­об­рёл ста­тус горо­да. Поэто­му Казань для меня ста­ла местом посто­ян­но­го про­жи­ва­ния с момен­та поступ­ле­ния в инсти­тут. До это­го были поезд­ки с роди­те­ля­ми в Парк Горь­ко­го на аттрак­ци­о­ны и на вьет­нам­ский рынок, где стоя на кар­тон­ке под рёв из кас­сет­но­го ларь­ка «Сек­то­ра Газа» я мерил джин­сы к нача­лу учеб­но­го года.

Город для меня — это люди, кото­рые мне в нём инте­рес­ны. Нали­чие инте­рес­ных людей и сооб­ществ все­гда опре­де­ля­ет, нра­вит­ся ли тебе город и сколь­ко ты в нём хочешь находиться.

Пом­ню Казань с нача­ла учё­бы в инсти­ту­те (в 2000‑х — Ред.), вре­ме­ни, когда фор­ми­ру­ют­ся твои основ­ные соци­аль­ные свя­зи на всю жизнь. Пери­од созда­ния этих свя­зей, когда людей слов­но при­тя­ги­ва­ет друг к дру­гу. Ты зада­ёшь алго­рит­мы собы­тий, даже не пони­мая это­го, кото­рые потом рас­кру­чи­ва­ют­ся на про­тя­же­нии тво­ей жизни.

«Инсти­тут был за спиною
Впе­ре­ди заво­да клетки
Наблю­дав­шие за мною
Дом, роди­те­ли, повестки»

Новые впе­чат­ле­ния после гоп­ни­че­ских, пусть и роман­ти­че­ских реа­лий рабо­че­го посёл­ка, — это поход на кон­церт «Граж­дан­ской Обо­ро­ны» в 2002‑м году в ДК Хими­ков, зна­ком­ство после кон­цер­та с мест­ны­ми нац­бо­ла­ми и пан­ка­ми. Когда закон­чи­лось выступ­ле­ние «ГО», мы с бра­том, у кото­ро­го я жил в Каза­ни, бежа­ли на оста­нов­ку авто­бу­са, в пар­ке воз­ле ДК собра­лись гопы со всех рай­о­нов горо­да, что­бы подрать­ся с «нифе­ра­ми».

Пом­ню Казань пери­о­да заво­да. Когда мы с дру­гом нача­ли рабо­тать на одном заво­де, вме­сте пости­гать его атмо­сфе­ру, его нра­вы, про­мыш­лен­ную эсте­ти­ку и сов­мест­ную мифо­ло­гию. Тогда же про­изо­шли зна­ком­ства с близ­ки­ми по духу и твор­че­ству людь­ми из дру­гих горо­дов. Напри­мер, поезд­ка зимой в Сара­тов на поез­де, где дол­жен был прой­ти кон­церт групп The Cold Dicks, «Лени­на Пакет» и «Боро­вик Ера­лаш». После этой поезд­ки Жиль­цов, Боро­вик и Айван при­ез­жа­ли в Казань, пер­вый кон­церт про­хо­дил в офи­се архи­тек­тур­ной кон­то­ры, при­ез­жа­ли зна­ко­мые и дру­зья из раз­ных городов.
Пом­ню Казань, из кото­рой хоте­лось уехать. Когда нача­ло казать­ся, что всё, что мож­но было иссле­до­вать и сде­лать, было прой­де­но. В Москве жда­ли друзья…

— Как дав­но ты зани­ма­ешь­ся поэ­зи­ей? Что тебя вдох­нов­ля­ет? Как про­ис­хо­дит твор­че­ский процесс?

— Сти­хи я начал писать бла­го­да­ря зна­ком­ству с дру­гом Лёхой (Алек­се­ем Мака­ро­вым — Ред.), с кото­рым мы учи­лись в одной груп­пе в инсти­ту­те. Нас быст­ро сбли­зи­ли общие инте­ре­сы в плане музы­ки, схо­жие настро­е­ния и взгляд на жизнь. Он был с депрес­сив­но­го рай­о­на Теп­ло­кон­троль, извест­но­го сво­и­ми «ули­ца­ми». В нуле­вые они ещё пыш­ным цве­том цве­ли. Мы не пита­ли радуж­ных иллю­зий отно­си­тель­но наше­го буду­ще­го, и через какое-то вре­мя, поми­мо обме­на кас­се­та­ми, нача­ли пере­да­вать друг дру­гу при встре­че в инсти­ту­те напи­сан­ные дома еже­днев­ные пись­ма. В пись­мах содер­жа­лись какие-то наблю­де­ния за реаль­но­стью, за окру­жа­ю­щи­ми нас людь­ми (мы всем дали сек­рет­ные пого­ня­ла, что­бы мож­но было о них писать и гово­рить), а так­же в этих пись­мах ста­ли посте­пен­но появ­лять­ся пер­вые чет­ве­ро­сти­шия, сна­ча­ла шуточ­ные и посвя­щён­ные каким-то собы­ти­ям дня, а затем целые стихотворения.

Каж­дый день с утра мы обме­ни­ва­лись эти­ми запис­ка­ми, в кото­рых содер­жа­лись отзы­вы на сти­хи друг дру­га, потом эти сти­хи ста­ли носить отте­нок либо депрес­сив­но­го жиз­не­опи­са­ния, либо это была смесь тре­ша, нашей внут­рен­ней мифо­ло­гии, кото­рую мы созда­ва­ли вокруг себя. Затем мы ста­ли писать сти­хи на парах, каж­дый по три строч­ки, порой без­бож­но запус­кая лек­ции по неор­га­ни­че­ской химии. И в какой-то момент мы нача­ли соби­рать все свои сов­мест­ные тво­ре­ния в тет­ра­дях, пере­пи­сы­вая туда их от руки, дава­ли им назва­ния, Лёха щед­ро иллю­стри­ро­вал эти сбор­ни­ки, их коли­че­ство росло.

Даль­ше мы нашли какую-то типо­гра­фию на окра­ине горо­да, и зака­за­ли пер­вый тираж сам­из­да­та. С короб­кой, в кото­рой лежа­ло сто экзем­пля­ров мы доволь­ные шли по кол­до­би­нам в асфаль­те в рай­оне фаб­ри­ки по про­из­вод­ству мою­щих средств «Нэфис». Впо­след­ствии мы выпу­сти­ли штук пять таких сбор­ни­ков, сре­ди кото­рых вспо­ми­на­ют­ся «Достой­ные люб­ви», «Нема­тод­ные ска­зоч­ки», «Сти­хи про Завод». В этих сбор­ни­ках все­гда были наши общие сти­хи, а под­пи­сы­ва­лось это всё как «Крот» и «Анти­крот». Шло назва­ние несу­ще­ству­ю­щей типо­гра­фии, ста­ви­лись какие-то года от бал­ды, ино­гда 80‑е…

Нема­лое зна­че­ние раз­ви­тию наше­го твор­че­ства при­да­ло появ­ле­ние услу­ги без­ли­мит­ных смс у мест­но­го сото­во­го опе­ра­то­ра Татин­ком. Огром­ные, в четы­ре-пять куп­ле­тов сти­хи при­хо­ди­ли на теле­фон, про­гру­жа­ясь фраг­мен­та­ми, ино­гда в тече­ние все­го дня…

Сбор­ни­ки мы раз­да­ва­ли дру­зьям, они уез­жа­ли в дру­гие горо­да. Мы ещё не зна­ли тако­го сло­ва как «фан­зин». Всё напи­сан­ное тогда и потом уже в Москве я и собрал в этом году в сбор­ник «Над Казанью».

— Сле­дишь ли ты за совре­мен­ным поэ­ти­че­ским про­цес­сом? Кто твои люби­мые поэты?

За совре­мен­ным поэ­ти­че­ским про­цес­сом не сле­жу. Мне нра­вит­ся сбор­ник сти­хов Лимо­но­ва «Ноль часов», нра­вит­ся поэ­зия Андрея «Лит­ла» Хан­жи­на, мы пере­пи­сы­ва­лись с ним, когда он сидел в тюрь­ме, а я рабо­тал на хим­за­во­де. При­сы­ла­ли друг дру­гу при помо­щи смс свои стихи.

«Ниче­го не будет, ни вой­ны, ни мира.
Ста­рая пла­стин­ка сто­нет на игле.
В сига­рет­ном дыме съем­ная квартира
Лижет под­окон­ник сол­неч­ным желе.

В сига­рет­ном дыме мотыль­ки и проза,
Талия и сле­зы, пер­вая тетрадь.
Бес­тол­ко­вый лепет крап­ча­той березы.
Вре­мя нена­ви­деть. Вре­мя танцевать.

Ниче­го не будет, ни дождя, ни лета.
Лужи разо­бьют­ся каб­лу­ком зимы.
В паль­цах у май­о­ра тле­ет сигарета.
Пепел вме­сто све­та. Кон­че­но. Увы.

Чер­ная Заре­ма, белая Земфира.
Кла­ви­ши и клеш­ни, небо и вода.
Окна­ми на Мек­ку съем­ная квартира
По деви­чьим венам тянет провода.

Чер­ная Зем­фи­ра, белая Зарема.
Анге­лы по лужам бега­ют, смеясь.
Не берет­ся нота, не кон­та­чит клемма,
Выпол­за­ет жиз­ни под­лая змея.

Тан­го Сер­жень-Юрта, рек­ви­ем Буйнакска,
Валь­сы Вол­го­дон­ска, яблоч­ко Москвы.
На пла­стин­ке кро­ви точеч­ные кляксы.
Пепел вме­сто серд­ца. Кон­че­но. Увы.

Ниче­го не будет, ни муж­чин, ни женщин,
Ни пес­ка, ни сне­га, ни люб­ви, ни сна.
Исти­на — forever, изло­же­нье — fashion.
На пла­стин­ке неба кру­жит­ся Беслан.

На пла­стин­ке ретро — сте­ны Палестины,
Пау­зы Зем­фи­ры, кош­ки в парандже,
Мания Заре­мы, про­ру­би в крестинах…
Пепел вме­сто песен. Кон­че­но уже».

Я отпра­вил ему стих «Сон на заводе».

«Глад­кий слов­но линь бес
Скольз­нул плав­но через шторы
Под оде­я­ло к бабуш­ке влез
Чёр­ный как негр с Гоморры
Гру­бые пят­ки ей щекотал
Совал язык в её ухо
Со све­чой над нею летал
Как боль­шая наряд­ная муха
Бабуш­ка виде­ла сон
Как в саду вол­но­ва­лись осины
Как гля­де­ла герань из окон
На пере­лёт воробьиный
Бес разо­рвал подушку
И устро­ил вдруг снегопад
Перья садят­ся в кружку
Где челю­сти баб­ки лежат
Баб­ка как мерт­вая кукла
Вско­чи­ла и бро­си­лась в пляс
И лишь когда свеч­ка затухла,
Рух­ну­ла на матрац».

Одна­жды я шёл на сме­ну (я сни­мал неда­ле­ко от заво­да ком­на­ту у баб­ки) и нашёл выбро­шен­но­го, види­мо, из дет­ско­го сада огром­но­го с чело­ве­че­ский рост Чебу­раш­ку. Я взва­лил его на спи­ну и пота­щил на завод. «Я нашёл огром­но­го Чебу­раш­ку», — напи­сал я Хан­жи­ну. «Это знак. Этот Чебу­раш­ка — я», — напи­сал он в ответ.

Откры­ти­ем была поэ­зия груп­пы «Ожог», близ­кая по духу. Пом­ню, как поехал в тот пери­од на фести­валь «Под­зем­ка» в Ростов-на-Дону, где игра­ли «Анти­му­зы­ка», «Ожог», Сан­тим, «Цер­ковь Детства».

Ещё к нам в Казань заез­жал Все­во­лод Еме­лин, мы с дру­гом после его чте­ний подо­шли к нему, сосла­лись на общих зна­ко­мых и пошли пить вод­ку «Пар­ла­мент» в несу­ще­ству­ю­щее уже кафе «Тал». Потом Еме­лин спо­ткнул­ся на льду и упал.

— «Над Каза­нью» — это твоя вто­рая кни­га. Пер­вой кни­гой был ваш сов­мест­ный с Алек­се­ем Мака­ро­вым роман «Хро­ни­ка пики­ру­ю­ще­го аппа­рат­чи­ка». Как про­хо­ди­ла сов­мест­ная рабо­та над текстом?

— Закон­чив вме­сте инсти­тут, через какое-то вре­мя мы с Лёхой так­же оба ока­за­лись в одном цеху казан­ско­го хим­за­во­да «Тасма». Сна­ча­ла туда устро­ил­ся я на долж­ность масте­ра сме­ны с каким-то смеш­ным окла­дом. Потом, заску­чав сре­ди этих руин и гигант­ских ста­лак­ти­тов-сосу­лек, кис­ло­го запа­ха кси­ло­ла в огром­ных бес­ко­неч­ных кори­до­рах с облу­пив­шей­ся целы­ми пла­сти­на­ми блед­но-зелё­ной крас­ки, по кото­рым я бро­дил слу­шая в пле­е­ре «Зазер­ка­лье» и читая у само­дель­ной элек­тро­печ­ки Мамле­е­ва, я позвал к себе Лёху, кото­рый к тому вре­ме­ни уже под­за­дол­бал­ся вязать арма­ту­ру на строй­ке само­го боль­шо­го в Каза­ни высот­но­го элит­но­го дома «Лазур­ные небе­са», где пред­по­ла­га­лась вер­то­лёт­ная пло­щад­ка на кры­ше. Он поки­нул эту строй­ку, навер­но, эта­же на вось­мом, и мы ста­ли бро­дить по это­му пост­со­вет­ско­му запо­вед­ни­ку в испач­кан­ных лип­ким обой­ным кле­ем спе­цов­ках вместе.

Был ноябрь, хим­за­вод «Тасма» пере­жи­вал не луч­шие свои вре­ме­на, тут и там тор­ча­ли осто­вы былых совет­ских цехов, обтя­ну­тые зелё­ной сет­кой. Экс­ка­ва­тор ковы­рял кус­ки бето­на и тон­ны фото­плён­ки, сви­сав­шей, све­тясь на солн­це, с его ков­ша. Вокруг бега­ли живу­щие на заво­де стаи собак. Соба­ки тусо­ва­лись в цехах, сер­до­боль­ные жен­щи­ны носи­ли им в паке­тах жижу с остат­ка­ми обе­дов. Соба­ки пры­га­ли за тобой по сугро­бам в тем­но­те, когда ты шёл с ноч­ной сме­ны. Завод про­из­во­дил фото­плён­ку и плён­ку для рент­ге­нов метал­лов. Был цех, в кото­ром надо было рабо­тать пол­ной тем­но­те. Люди пере­ме­ща­лись по кори­до­рам, и гром­ко шеп­та­ли: «Тих-тихо-тихо», что­бы не столк­нуть­ся лбами.

Пом­ню такое вооду­шев­лён­но-мрач­ное настро­е­ние, отсут­ствие каких-то пер­спек­тив, обгло­дан­ные соба­ка­ми кры­лья ворон на завод­ских дорож­ках, «про­пал инте­рес к соблю­де­нию гра­ниц и зако­нов» (Сан­тим). «Мрач­ные пей­за­жи, отло­жив­шие личин­ки в наши души, — смска от Лёхи, он едет на двух «Пази­ках» с Теп­ло­кон­тро­ля, с пере­сад­ка­ми, что­бы к вось­ми утра при­нять у меня сме­ну. Лёг­кое утрен­нее ощу­ще­ние похме­лья после воз­ли­я­ний в цеху пусто­го завода.

«У пусто­го ноч­но­го завода
Мно­го малень­ких тайн.
Их зна­ют соба­ки бро­дя­чей породы,
Бега­ю­щие в мете­ли окраин.
Над горя­щей боч­кой бли­ку­ет пламя.
Скри­пят арма­ту­ры на высо­те руин.
Эти пей­за­жи навеч­но с нами,
Как в серд­це Кая оско­лок поляр­ных льдин».

Не пом­ню, писа­ли мы эти строч­ки вме­сте или я один. В наших сбор­ни­ках мы их не под­пи­сы­ва­ли, про­сто Krot I Antikrot.

И так в какой-то момент, воро­чая вила­ми остат­ки склиз­ко­го обой­но­го клея, кото­рый места­ми под­го­рал и дымил­ся в мусор­ных меш­ках и заки­ды­вая всё это в раз­дол­бан­ный кузов трак­то­ра, мы нача­ли сни­мать на свои сото­вые теле­фо­ны, кото­рые у нас были оди­на­ко­вые, я купил свой по реко­мен­да­ции Лёхи — Nokia 6233 — друг дру­га и окру­жа­ю­щих нас псов, людей, сни­ма­ли испод­тиш­ка пья­ные раз­бор­ки в раз­де­вал­ке, сни­ма­ли рабо­чие про­цес­сы. Всё это копи­лось в пап­ках на ком­пе, пока одна­жды не было смон­ти­ро­ва­но в фильм «Псы завода».

Завод был для нас тер­ри­то­ри­ей сво­бо­ды. Мы жили в нём как герои филь­ма «Дети Чугун­ных Богов», там спле­та­лись подоб­но огром­но­му мице­лию под кор­ня­ми елей сот­ни при­чуд­ли­вых свя­зей меж­ду людь­ми, там у горя­щей боч­ки мы пили пиво, заво­дя через про­ход­ную дру­зей, там сни­ма­ли кино, и писа­ли по оче­ре­ди по гла­ве повесть «Хро­ни­ки пики­ру­ю­ще­го аппаратчика».

— «Хро­ни­ка пики­ру­ю­ще­го аппа­рат­чи­ка» име­ет под­за­го­ло­вок «Исто­рия одно­го цеха». Про­из­ве­де­ние рас­ска­зы­ва­ет о рабо­те на совре­мен­ном заво­де. Это ты пере­ра­бо­тал свой лич­ный опыт?

— Это лич­ный опыт наблю­де­ния нами за при­креп­лён­ны­ми к нам на сме­ну дву­мя аппа­рат­чи­ка­ми — один в мою сме­ну, дру­гой в его. Аппа­рат­чи­ков зва­ли Айрат и Наиль. Им было к тому момен­ту немно­го за трид­цать. Они, подоб­но бес­печ­ным херу­ви­мам, рез­ви­лись сре­ди реак­то­ров на смер­тель­но опас­ном и вред­ном хими­че­ском про­из­вод­стве, всё им было трын-тра­ва и нака­за­ние все­гда закан­чи­ва­лось для них «послед­ним китай­ским». Они достав­ля­ли нам порой неза­бы­ва­е­мые мину­ты, путая ком­по­нен­ты в ноч­ную сме­ну, а так­же накап­ли­ва­ли впе­чат­ле­ния, кото­рые потом ока­за­лись в нашей кни­ге. Конеч­но, этот роман с алко­го­лем имел в себе глу­бо­ко тра­гич­ную исто­рию для каж­до­го из них, и они уме­ло это скры­ва­ли от самих себя. Нас они упря­мо назы­ва­ли «сту­ден­ты», хотя мы явля­лись закон­чив­ши­ми инсти­тут уже под­на­то­рев­ши­ми на про­из­вод­стве, но види­мо, стран­ны­ми для них пер­со­на­жа­ми, непо­нят­но зачем про­дол­жав­ши­ми рабо­тать. Писать вдво­ём нам было не впер­вой, из плю­сов такой рабо­ты — воз­мож­ность под­го­нять друг дру­га, что в оди­ноч­ку в кру­го­во­ро­те жиз­ни не все­гда уда­ёт­ся сделать.

— Лейт­мо­ти­вы рома­на — безыс­ход­ность и алко­голь. Но есть какие-то поло­жи­тель­ные сто­ро­ны в завод­ской жизни?

— Не думаю, что эту кни­гу опре­де­ля­ют безыс­ход­ность и алко­голь, хотя и то, и дру­гое, без­услов­но, явля­ют­ся неотъ­ем­ле­мой её частью. Для нас это была весё­лая хро­ни­ка курьё­зов, на кото­рую мы нани­зы­ва­ли зача­стую какие-то свои раз­мыш­ле­ния того времени.

Мы мно­го дума­ли, хотим ли мы сме­нить место рабо­ты, и аль­тер­на­ти­ва в виде офи­са все­гда каза­лась более убо­гим вари­ан­том. Впо­след­ствии мы ста­ли смот­реть на мир через марк­сист­скую опти­ку и посте­пен­но меня­лось отно­ше­ние к про­ле­та­ри­а­ту, к себе, к про­мыш­лен­но­сти и тру­ду, хотя не имея лич­но­го опы­та наблю­дать и участ­во­вать в собы­ти­ях, кото­рые бы мог­ли пока­зать рабо­чий класс как субъ­ек­та исто­рии, дви­га­ю­ще­го за собой всё обще­ство, труд­но раз­гля­деть через те реа­лии, в кото­рых нам при­шлось ока­зать­ся на заводе.

В любом слу­чае, мы пони­ма­ли с само­го нача­ла, что то, что мы дела­ем, тот про­дукт, что мы про­из­во­дим, и харак­тер наше­го тру­да нам гораз­до цен­нее и даёт боль­шее чув­ство само­удо­вле­тво­ре­ния, чем рабо­та «в офи­се». Да и поми­мо заво­да, наша жизнь гораз­до актив­нее кру­ти­лась по ту сто­ро­ну вер­туш­ки про­ход­ной. (Об этом будет наша сле­ду­ю­щая кни­га). И завод все­гда был для нас воз­мож­но­стью жить свою жизнь и зани­мать­ся тем, что нам нра­ви­лось и было для нас важ­ным. Завод (меж­ду собой мы назы­ва­ли его Цита­дель) в этом отно­ше­нии был очень тер­пим к нам, дели­ка­тен и про­щал нам мно­гие «ощип­ки». И мно­го­му нас научил. Всё это было ухо­дя­щей фор­мой на сты­ке вре­ме­ни и нико­гда боль­ше не повто­рит­ся. Новые вре­ме­на сме­ли сво­и­ми ново­вве­де­ни­я­ми и опти­ми­за­ци­ей этот запо­вед­ник людей и меха­низ­мов вме­сте с пса­ми, фото- и кино­плен­кой и нами прежними.

Кни­гу Алек­сея Мака­ро­ва и Була­та Гале­е­ва «Хро­ни­ка пики­ру­ю­ще­го аппа­рат­чи­ка» мож­но купить в книж­ном мага­зине «Рупор».

Читай­те далее: «Чело­век, кото­рый хочет зани­мать­ся ради­каль­ной поли­ти­кой, всё рав­но най­дёт себе при­ме­не­ние». Осно­ва­тель «Напиль­ни­ка» Васи­лий Кузьмин