Вес­на 1911-го, фран­цуз­ская полу­за­бы­тая дере­вень­ка Лон­жю­мо, куда почти не загля­ды­ва­ют посто­рон­ние. Инес­са Арманд вме­сте с несколь­ки­ми помощ­ни­ка­ми наво­дит поря­док в недав­но арен­до­ван­ной сто­ляр­ной мастер­ской — нуж­но быст­рее пре­вра­тить поме­ще­ние в учеб­ный класс. В углу скла­ды­ва­ют ста­рые инстру­мен­ты, в цен­тре ста­вят длин­ный стол, ска­мей­ки и несколь­ко табу­ре­тов, а из ещё одно­го малень­ко­го сто­ла и соло­мен­но­го сту­ла соби­ра­ют «кафед­ру». Совсем ско­ро почти два десят­ка рево­лю­ци­о­не­ров будут слу­шать здесь лек­ции от само­го Вла­ди­ми­ра Лени­на и писать воз­зва­ния под руко­вод­ством Надеж­ды Крупской.

Пар­тий­ная шĸо­ла в Лон­жю­мо была во мно­гом уни­каль­ной: здесь обу­ча­лись рабо­чие из Рос­сий­ской импе­рии и про­фес­си­о­наль­ные рево­лю­ци­о­не­ры, вынуж­ден­ные эми­гри­ро­вать. Про­грам­ма вклю­ча­ла поли­ти­че­скую эко­но­мию, исто­рию запад­ных рево­лю­ций и фило­со­фий, а пре­по­да­вать эти пред­ме­ты дол­жен был не толь­ко сам Вла­ди­мир Ильич, но и почти деся­ток дру­гих лиде­ров пар­тий и дру­же­ствен­ных орга­ни­за­ций. На прак­ти­ке вышло ина­че, что в целом всё же не ума­ля­ет зна­че­ние лета в Лон­жю­мо для двух десят­ков партийцев.

Суще­ство­ва­ние шко­лы и её «класс­ный жур­нал» были стро­го закон­спи­ри­ро­ва­ны — доби­рать­ся до Фран­ции и учить­ся под руко­вод­ством Лени­на при­хо­ди­лось в усло­ви­ях посто­ян­ной слеж­ки, кото­рая за рубе­жом велась так же настой­чи­во, как и внут­ри импе­рии. Зна­чи­тель­ная часть доку­мен­тов, свя­зан­ных со шко­лой, была засек­ре­че­на (во вто­рой поло­вине ХХ века иссле­до­ва­те­ли почти пол­но­стью рас­шиф­ро­ва­ли их). Несмот­ря на все меры предо­сто­рож­но­сти, в класс про­ник­ли сра­зу два поли­цей­ских аген­та, но все­рьёз навре­дить обу­че­нию или узнать что-либо сек­рет­ное им не удалось.

Рас­ска­зы­ва­ем, чему Ленин учил сорат­ни­ков в Лон­жю­мо и как сло­жи­лись их судьбы.

Зачем взрослым революционерам садиться за парту

Идея о том, что рево­лю­ци­о­не­ры долж­ны обла­дать хоро­шим кру­го­зо­ром и знать тео­рию марк­сиз­ма, при­шла к Вла­ди­ми­ру Лени­ну ещё на заре поли­ти­че­ской дея­тель­но­сти, в 1890‑е годы. Так, в 1895‑м, в ста­тье «О чём дума­ют наши мини­стры», он кри­ти­ко­вал огра­ни­че­ния на посе­ще­ние вос­крес­ных школ, кото­рые кулу­ар­но обсуж­да­ли меж­ду собой Дур­но­во и Побе­до­нос­цев, и при­зы­вал рабо­чих учить­ся, учить­ся и ещё раз учиться:

«Рабо­чие! Вы види­те, как смер­тель­но боят­ся наши мини­стры соеди­не­ния зна­ния с рабо­чим людом! Пока­жи­те же всем, что ника­кая сила не смо­жет отнять у рабо­чих созна­ния! Без зна­ния рабо­чие — без­за­щит­ны, со зна­ни­ем они — сила!»

В сле­ду­ю­щие годы Вла­ди­мир Ильич поль­зо­вал­ся любой воз­мож­но­стью, что­бы повы­сить уро­вень обра­зо­ва­ния всех при­част­ных к делу рево­лю­ции. Напри­мер, про­во­дил заня­тия в рабо­чих круж­ках и читал лек­ции для боль­ше­ви­ков-эми­гран­тов. Одна­ко орга­ни­зо­вать обу­че­ние систем­но и на посто­ян­ной осно­ве дол­гие годы не пред­став­ля­лось ника­кой воз­мож­но­сти. У запад­ных соци­ал-демо­кра­тов были соб­ствен­ные пар­тий­ные шко­лы, лек­ции в кото­рых чита­ли замет­ные рево­лю­ци­о­не­ры, а на их рабо­ту тра­ти­лись суще­ствен­ные сум­мы. У их рос­сий­ских кол­лег ни таких воз­мож­но­стей, ни бюд­же­тов не было.

В декаб­ре 1907 года, после завер­ше­ния Пер­вой рус­ской рево­лю­ции, Ленин сно­ва уехал за гра­ни­цу — сна­ча­ла в Швей­ца­рию, а затем, в декаб­ре 1908-го, в Париж. Город был выбран не слу­чай­но, Ленин писал, что это:

«…самый боль­шой эми­грант­сĸий центр, где чита­ют­ся посто­ян­но пуб­лич­ные рефе­ра­ты всех фраĸ­ций, про­ис­хо­дят дисĸус­сии, ведут­ся раз­но­об­раз­ные ĸру­жĸи, име­ют­ся две-три недур­ных рус­сĸих биб­лио­теĸи, име­ют­ся десятĸи дол­го дей­ство­вав­ших в пар­тии с.-д. орга­ни­за­то­ров и т. д.».

Кро­ме поли­ти­чесĸих эми­гран­тов, в рабо­чих ĸвар­та­лах Пари­жа жили сот­ни или даже тыся­чи рабо­чих, поки­нув­ших Рос­сий­скую импе­рию из-за рево­лю­ции и еврей­ских погромов.

Обста­нов­ка внут­ри РСДРП в это вре­мя раз­об­щён­ная: неуда­чи Пер­вой рус­ской рево­лю­ции обост­ри­ли внут­рен­ние про­ти­во­ре­чия. Ока­за­лось, что быв­шие сорат­ни­ки по-раз­но­му смот­рят на буду­щее, часть из них уве­ре­на, что легаль­ная борь­ба исчер­па­ла себя, а един­ствен­ный пер­спек­тив­ный путь ведёт на бар­ри­ка­ды. В то же вре­мя мно­гие были не соглас­ны с этой пози­ци­ей и наста­и­ва­ли на сов­ме­ще­нии легаль­ной и под­поль­ной борь­бы. Зимой 1910 года Боль­ше­вист­ский центр рас­пу­сти­ли, газе­ту «Про­ле­та­рий» — закры­ли, что в неко­то­рой сте­пе­ни мож­но счи­тать поли­ти­че­ским пора­же­ни­ем Вла­ди­ми­ра Лени­на. В таких усло­ви­ях он реша­ет вер­нуть­ся к сво­ей дав­ней идее — начать осмыс­лен­но и целе­на­прав­лен­но гото­вить новые кадры.

Первые эксперименты и их проблемы

Идея «пар­тий­ных школ» в неко­то­ром смыс­ле вита­ла в воз­ду­хе. В 1909 году на ост­ро­ве Капри рабо­та­ла шко­ла, где гото­ви­ли про­па­ган­ди­стов-аги­та­то­ров. Эта шко­ла была фрак­ци­он­ной, пре­по­да­ва­ли в ней преимущественно:

• отзо­ви­сты (ради­каль­ные боль­ше­ви­ки, тре­бо­ва­ли отка­за от легаль­ных форм пар­тий­ной рабо­ты и отзы­ва депу­та­тов соци­ал-демо­кра­тов из Тре­тьей Госу­дар­ствен­ной думы);
• уль­ти­ма­ти­сты (ещё одна груп­па внут­ри РСДРП, высту­па­ли за уль­ти­ма­тум всё тем же депу­та­там Тре­тьей Госу­дар­ствен­ной думы с тре­бо­ва­ни­ем под­чи­нять­ся ЦК)
• и даже бого­стро­и­те­ли (марк­си­сты, уве­рен­ные, что бога мож­но «постро­ить» из кол­лек­ти­ва — к ним отно­сят и Мак­си­ма Горького).

Спон­со­ра­ми каприй­ской шко­лы высту­па­ли Мак­сим Горь­кий и Мария Андре­ева, Фёдор Шаля­пин и Алек­сандр Амфи­те­ат­ров. Высту­пить с лек­ци­я­ми здесь пред­ла­га­ли и Лени­ну, одна­ко он кате­го­ри­че­ски отка­зал­ся. Дело в том, что Вла­ди­мир Ильич, а вме­сте с ним и редак­ция «Про­ле­та­рия» осуж­да­ли каприй­скую шко­лу за фрак­ци­он­ность. В совет­ской исто­рио­гра­фии эту шко­лу и вовсе назы­ва­ли анти­пар­тий­ной, что всё же явля­ет­ся слиш­ком ради­каль­ной оценкой.

Похо­жая исто­рия повто­ри­лась и в Боло­нье, где отзо­ви­сты так­же пыта­лись орга­ни­зо­вать свою шко­лу, но в целом потер­пе­ли неуда­чу. Ленин же был уве­рен, что новая шко­ла долж­на быть не фрак­ци­он­ной, а обще­пар­тий­ной, и открыть её необ­хо­ди­мо имен­но во Фран­ции. Неслож­но сде­лать вывод, что орга­ни­за­ция соб­ствен­ной шко­лы была вопро­сом не толь­ко про­све­ще­ния, но и поли­ти­че­ской борь­бы, да и всей стра­те­гии Ленина.

Наконец-то: общепартийная школа

Орга­ни­за­ци­ей пар­тий­ной шко­лы зани­мал­ся Школь­ный коми­тет, создан­ный в янва­ре 1910 года. На все цели коми­те­ту Загра­нич­ное бюро ЦК выде­ли­ло толь­ко 1500 фран­ков в надеж­де, что дру­гие фрак­ции не оста­нут­ся в сто­роне. Школь­ный коми­тет актив­но искал сред­ства, но успе­хов не достиг.

Для новой шко­лы тре­бо­ва­лось тихое, непри­мет­ное место — всё же здесь пла­ни­ро­ва­лось собрать буду­щих под­поль­щи­ков. В боль­ших горо­дах по сосед­ству с рус­ски­ми эми­гран­та­ми жили и тай­ные аген­ты, чьей зада­чей было сле­дить за рево­лю­ци­о­не­ра­ми. В таких усло­ви­ях никак нель­зя было рас­кры­вать «уче­ни­ков». Поэто­му Ленин и Круп­ская, соче­тая при­ят­ное с полез­ным, отправ­ля­лись на вело­си­пед­ные про­гул­ки и иска­ли неда­ле­ко от Пари­жа место, где, не при­вле­кая ничье­го вни­ма­ния, мож­но посе­лить и обу­чить око­ло двух десят­ков чело­век. Такое место нашлось доволь­но ско­ро — им ста­ла нико­му до это­го не извест­ная дерев­ня Лон­жю­мо, мэру и жите­лям кото­рой не было ника­ко­го дела ни до марк­сиз­ма, ни до рус­ской рево­лю­ции. По счаст­ли­во­му сов­па­де­нию здесь как раз закры­лась боль­шая сто­ляр­ная мастер­ская, а вла­де­лец Леон Дюшон с удо­воль­стви­ем сдал поме­ще­ние новым арендаторам.

Быв­шая сто­ляр­ная мастер­ская пред­став­ля­ла собой боль­шое, почти квад­рат­ное поме­ще­ние с застек­лён­ны­ми фаса­да­ми, сво­бод­но про­пус­кав­ши­ми мно­го есте­ствен­но­го све­та. Ста­ра­ни­я­ми уже упо­мя­ну­той Инес­сы Арманд мастер­ская пре­об­ра­зи­лась в скром­ный учеб­ный класс, спо­соб­ный вме­стить два­дцать слу­ша­те­лей. У того же Дюшо­на Ленин снял часть жило­го дома для сто­ло­вой и ком­нат уче­ни­ков. Неко­то­рые из них жили здесь, рядом с местом учё­бы, дру­гие — в одном из сосед­них домов на этой же улице.

Лени­ну уда­лось орга­ни­зо­вать имен­но обще­пар­тий­ную шко­лу: здесь про­хо­ди­ли под­го­тов­ку и боль­ше­ви­ки (хотя их было боль­шин­ство), и мень­ше­ви­ки-пар­тий­цы, и те, кто опре­де­лял себя как «нефрак­ци­он­ных». «Уче­ни­ки» не были нович­ка­ми, боль­шин­ство из них уже зани­ма­ли вид­ные посты в мест­ных орга­ни­за­ци­ях и мно­го лет состо­я­ли в пар­тии. Изна­чаль­но слу­ша­те­лей отби­ра­ли на местах, то есть внут­ри пар­тий­ных орга­ни­за­ци­ях в раз­ных горо­дах импе­рии. Пред­по­ла­га­лось, что на местах прой­дут выбо­ры, кото­рые помо­гут опре­де­лить достой­ных. Одна­ко на прак­ти­ке эта идея ока­за­лась нежиз­не­спо­соб­ной из-за при­сталь­но­го поли­цей­ско­го наблю­де­ния за потен­ци­аль­ны­ми рево­лю­ци­о­не­ра­ми. В Рос­сию даже деле­ги­ро­ва­ли аген­та Школь­но­го коми­те­та, но и его живое при­сут­ствие не пере­ло­ми­ло ситу­а­цию. Не все жела­ю­щие и не все ото­бран­ные смог­ли попасть в Лон­жю­мо, а сбор уче­ни­ков был сопря­жён с опас­но­стя­ми. Так, в Кие­ве упол­но­мо­чен­ный Школь­но­го коми­те­та едва не попал в заса­ду: на месте явки его ожи­да­ла поли­ция, но ему уда­лось скрыть­ся. По схо­жей при­чине не полу­чи­лось про­ве­сти выбо­ры и на Урале.

Все­го в клас­се было 20 слу­ша­те­лей (изна­чаль­но 21), толь­ко одна жен­щи­на. В это чис­ло вхо­дят так­же два аген­та поли­ции, вклю­чая Рома­на Мали­нов­ско­го (впро­чем, фигу­ра неод­но­знач­ная: есть мне­ние, что Ленин не верил в его «про­во­ка­тор­ство»). Поэто­му в исто­рио­гра­фии чаще все­го пишут, что уче­ни­ков было толь­ко 18.

Исто­рия вто­ро­го аген­та ещё более печаль­на. От Ива­но-Воз­не­сен­ской пар­тий­ной орга­ни­за­ции на учё­бу отпра­ви­ли С. Искря­ни­сто­ва (Васи­лия), кото­рый так­же ока­зал­ся аген­том поли­ции. Круп­ская рас­ска­зы­ва­ла, что учил­ся он хоро­шо, но в то же вре­мя дер­жал­ся обособ­лен­но. Ока­за­лось, что Искря­ни­сто­ва из-за уча­стия в рево­лю­ци­он­ном дви­же­нии дол­гое вре­мя не бра­ли на рабо­ту, он бед­ство­вал и пото­му поли­ции уда­лось под­ку­пить его. Вер­нув­шись из Лон­жю­мо, он покон­чил с собой.

Око­ло меся­ца в шко­ле зани­мал­ся некий Алек­сандр-поэт — иссле­до­ва­те­лям так и не уда­лось выяс­нить, кто скры­вал­ся под этим про­зви­щем. Извест­но, что обу­че­ние ему при­шлось пре­кра­тить из-за пло­хой под­го­тов­ки, Алек­сандр-поэт не успе­вал за остальными.

Доби­рать­ся до Фран­ции было нелег­ко. Бело­стоц­кий поз­же рассказывал:

«Напра­ви­ли нас в Сувал­ки, местеч­ко вбли­зи гер­ман­ской гра­ни­цы, дали нам адрес к одно­му жите­лю. Побы­ли мы у него два дня, а потом на фур­ман­ке с дву­мя поля­ка­ми отпра­ви­лись к гер­ман­ской гра­ни­це. Подъ­е­ха­ли мы к границе
рано утром и попа­ли пря­мо на погра­нич­ный пост. Гра­ни­ца пред­став­ля­ла собой доволь­но глу­бо­кую кана­ву, и в ней малень­кая зем­лян­ка сол­да­та-погра­нич­ни­ка. Мы боя­лись, что погра­нич­ник нас аре­сту­ет, но он постлал на боковину
зем­лян­ки свою шинель и пред­ло­жил нам прой­ти по ней через гра­ни­цу, что­бы не оста­ва­лось сле­дов от сапог.

Перей­дя гра­ни­цу, мы сра­зу попа­ли “в объ­я­тия” немец­ко­го жан­дар­ма. Ни мы его, ни он нас понять не мог­ли. Рус­ский погра­нич­ник крик­нул нем­цу, что мы поли­ти­че­ские и что у нас нет ни мяса, ни спир­та (пред­ме­ты кон­тра­бан­ды). Жан­дарм отпу­стил нас. Пошли мы по гер­ман­ской зем­ле. Сели затем в поезд и, через Бер­лин, Кёльн, Брюс­сель, при­е­ха­ли нако­нец в Париж».

Дру­гие уче­ни­ки доби­ра­лись ана­ло­гич­ным обра­зом, мно­гие при­бы­ли во Фран­цию за несколь­ко меся­цев до нача­ла заня­тий и жда­ли осталь­ных. Все уче­ни­ки при­бы­ли во Фран­цию под кон­спи­ра­тив­ны­ми име­на­ми и дали обя­за­тель­ство сра­зу после завер­ше­ния обу­че­ния поехать в Россию.

Чему учат в школе

Учеб­ную про­грам­му состав­ля­ли кол­лек­тив­но: у «школь­ни­ков» была воз­мож­ность пред­ло­жить идеи пред­ме­тов и даже при­гла­сить лек­то­ров. Пред­по­ла­га­лось, что упор будет сде­лан на прак­ти­ку, но в то же вре­мя лек­ции помо­гут рабо­чим луч­ше понять имен­но марк­сист­ский под­ход к рево­лю­ции. Один из уче­ни­ков отме­чал, что несколь­ко меся­цев в Лон­жю­мо — един­ствен­ное его обра­зо­ва­ние, за исклю­че­ни­ем двух клас­сов школы.

Яков Зевин писал другу:

«Здрав­ствуй, доро­гой това­рищ!.. Поĸу­да идут под­го­то­ви­тель­ные заня­тия, Ленин чита­ет с нами Ком­му­ни­сти­чесĸий Мани­фест… В шĸо­ле будут читать Пле­ха­нов о мате­ри­а­ли­сти­чесĸом пони­ма­нии исто­рии, Ленин о поли­ти­чесĸой эĸо­но­мии, Ряза­нов о проф­со­юз­ном дви­же­нии и др. Роза Люĸ­сем­бург, ĸажет­ся, будет. Спи­соĸ леĸто­ров будет состав­лять­ся сооб­ща с нами… Когда при­мем про­грам­му, тогда я её при­шлю. <…> Город я ещё не осмат­ри­вал, в восĸре­се­нье пой­дём в Лувр. И, навер­ное, будем ĸаж­дое восĸре­се­нье осмат­ри­вать его исто­ри­чесĸие редĸости…»

Одна­ко реаль­ность дик­то­ва­ла свои усло­вия: ни Пле­ха­нов, ни Люк­сем­бург, ни Горь­кий так и не смог­ли про­ве­сти заня­тия в Лон­жю­мо из-за нехват­ки сво­бод­но­го вре­ме­ни и огра­ни­чен­но­сти в сред­ствах на доро­гу (Школь­ный коми­тет не мог ком­пен­си­ро­вать все затра­ты). Мень­ше­ви­ки — Дан, Мар­тов, Мас­лов — кол­лек­тив­но отка­за­лась от чте­ния лек­ций в пар­тий­ной шко­ле из-за раз­но­гла­сий со Школь­ным комитетом.

В резуль­та­те зна­чи­тель­ную часть лек­ций Ленин про­чи­тал лич­но, и уче­ни­ки были вполне этим доволь­ны. Вла­ди­мир Ильич умел доход­чи­во объ­яс­нять для любой пуб­ли­ки и удер­жи­вать вни­ма­ние ауди­то­рии. Анна Ива­но­ва поэ­тич­но харак­те­ри­зо­ва­ла их так:

«От его леĸ­ций вея­ло дыха­ни­ем революции».

При­мер­но того же он тре­бо­вал и от сопартийцев:

«гово­рить про­сто и ясно, доступ­ным мас­се язы­ком, отбро­сив реши­тель­но прочь тяжё­лую артил­ле­рию муд­рё­ных тер­ми­нов, ино­стран­ных слов, заучен­ных, гото­вых, но непо­нят­ных ещё мас­се, незна­ко­мых ей лозун­гов, опре­де­ле­ний, заключений».

Заня­тия в шĸо­ле не сво­ди­лись ĸ леĸ­ци­ям и тяго­те­ли к прак­ти­ке — всё же здесь гото­ви­ли под­поль­щи­ков, а не науч­ных сотруд­ни­ков. Слу­ша­те­ли само­сто­я­тель­но рабо­та­ли над пер­во­ис­точ­ниĸа­ми, дела­ли доĸла­ды, высту­па­ли на семи­на­рах, а так­же учи­лись писать газет­ные замет­ки и кор­ре­спон­ден­цию под руко­вод­ством Надеж­ды Круп­ской. Так­же в шко­ле мно­го ана­ли­зи­ро­ва­ли марк­сист­скую лите­ра­ту­ру: после каж­до­го заня­тия Ленин зада­вал слу­ша­те­лям десять и более вопро­сов, на кото­рые необ­хо­ди­мо было отве­тить пись­мен­но. Борис Бре­слав рассказывал:

«Нам при­хо­ди­лось осно­ва­тель­но рабо­тать. Как-то стыд­но было “оскан­да­лить­ся” перед Ильичом».

В сво­бод­ное от заня­тий вре­мя — его было немно­го — «уче­ни­ки» и Ленин про­дол­жа­ли гово­рить на рево­лю­ци­он­ные, да и на про­стые быто­вые темы. Для Лени­на обще­ние с ними было одной из немно­гих воз­мож­но­стей узна­вать реаль­ную обста­нов­ку в Рос­сии. Все рево­лю­ци­о­не­ры, кото­рым повез­ло опи­сать свои вос­по­ми­на­ния об этом лете, отзы­ва­лись о шко­ле с исклю­чи­тель­ной теплотой.

Из Лонжюмо в российскую ссылку

Обу­че­ние про­дол­жа­лось несколь­ко меся­цев. Для одних это лето оста­лось един­ствен­ным «уни­вер­си­те­том», для дру­гих — сту­пе­нью к высо­ким долж­но­стям и все­ми свя­зан­ны­ми с ними рис­ка­ми. Уже в кон­це авгу­ста 1911 года слу­ша­те­ли, как и обе­ща­ли, выеха­ли на неле­галь­ную пар­тий­ную рабо­ту в Рос­сию. Их даль­ней­шая судь­ба пока­зы­ва­ет, насколь­ко опас­ным было это дело и как стро­го поли­ция сле­ди­ла за революционерами.

Ива­на Чугу­ри­на аре­сто­ва­ли сра­зу после воз­вра­ще­ния из Фран­ции — при пере­хо­де гра­ни­цы. Сна­ча­ла его сосла­ли в Нарым­ский край, отку­да он бежал, но почти сра­зу был сно­ва аре­сто­ван и отправ­лен в Сибирь до 1916 года.

Ива­на Бело­стоц­ко­го и Анну Ива­но­ву аре­сто­ва­ли за рас­про­стра­не­ние боль­ше­вист­ской газе­ты «Прав­да» и сосла­ли в Архан­гель­скую губер­нию. Ива­на При­ся­ги­на так­же почти сра­зу задер­жа­ли и высла­ли в Нарым­ский край, а уже в 1912 году он бежал в Бар­на­ул, где неко­то­рое вре­мя жил по под­дель­ным доку­мен­там — вплоть до сле­ду­ю­ще­го ареста.

Борис Бре­слав тоже был аре­сто­ван и нахо­дил­ся в ссыл­ке до 1917 года. Васи­лия Ман­це­ва сосла­ли в Воло­год­скую губер­нию, Алек­сандра Дога­до­ва — в Вят­скую, а в 1914‑м и вовсе моби­ли­зо­ва­ли, он вое­вал вплоть до 1918 года.

Сер­го Орджо­ни­кид­зе вес­ной 1912 года аре­сто­ва­ли в Петер­бур­ге, при­го­во­ри­ли к трём годам катор­ги, кото­рую он отбы­вал в Шлис­сель­бург­ской кре­по­сти. Затем он был выслан в Якутск, где рабо­тал вра­чом. Вер­нул­ся в сто­ли­цу толь­ко летом 1917 года.

Семё­на Сем­ко­ва аре­сто­ва­ли поз­же осталь­ных, в 1913‑м, но почти сра­зу он сумел бежать и уехать за гра­ни­цу. Сле­ду­ю­щие три года про­вёл в США — с 1914 до 1917 был чле­ном Рус­ско­го отде­ла Соци­а­ли­сти­че­ской пар­тии США, сек­ре­та­рём нью-йорк­ской сек­ции РСДРП. В нояб­ре 1917 вер­нул­ся в Россию.

Впро­чем, пусть и со все­ми огра­ни­че­ни­я­ми, поли­ти­че­ская рабо­та про­дол­жа­лась. Ещё до аре­стов часть деле­га­тов успе­ла поучаст­во­вать в под­го­тов­ке VI (Праж­ской) Все­рос­сий­ской кон­фе­рен­ции РСДРП (январь 1912 года, когда был избран новый Цен­траль­ный коми­тет), пяте­ро из них ста­ли делегатами.

Вла­ди­мир Ленин вплоть до апре­ля 1917 года оста­вал­ся за гра­ни­цей и про­дол­жал почти еже­днев­но писать ста­тьи и пись­ма, дистан­ци­он­но руко­во­дить дея­тель­но­стью боль­ше­ви­ков в IV Госу­дар­ствен­ной думе, пред­став­лять РСДРП во II Интер­на­ци­о­на­ле. Хотя опыт Лон­жю­мо был удач­ным, шко­ла так и оста­лась еди­но­ра­зо­вым экс­пе­ри­мен­том: средств не хва­та­ло, рас­ко­лы внут­ри пар­тии толь­ко углуб­ля­лись, а вско­ре миро­вая вой­на и вовсе изме­ни­ла рас­клад сил в Евро­пе и России.

Читай­те далее: Фор­пост в крас­ном гал­сту­ке: как «Пио­нер­ская прав­да» вос­пи­ты­ва­ла юных ленинцев