В 2026 году отмечается 200 лет со дня рождения Михаила Салтыкова-Щедрина. В юности он отмечался «небрежностью в одежде», «курением», «стихами неодобрительного содержания». В зрелые годы был дерзким чиновником-вольнодумцем, в преклонном возрасте — редактором «Отечественных записок». После смерти — классиком русской литературы.
Рассказываем о жизненном пути и творчестве Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина.
Мрачный лицеист
«Я вырос на лоне крепостного права, вскормлен молоком крепостной кормилицы, воспитан крепостными мамками и, наконец, обучен грамоте крепостным грамотеем. Все ужасы этой вековой кабалы я видел в их наготе».
Михаил Салтыков-Щедрин, «Мелочи жизни». 1886—1887 годы
Михаил Салтыков (знаменитым Салтыковым-Щедриным он станет позже) — потомственный дворянин и шестой ребёнок в семье, появившийся на свет в 1826 году. Родители — коллежский советник Евграф Салтыков и купеческая дочь Ольга Забелина, жившие под Тверью, в Спас-Угле. С первых дней жизни в доме мужа мать будущего писателя была вынуждена взять в руки управление поместьем. С годами её характер становился всё более властным и жестоким, её боялись и дети, и крепостные, ведь любое неудовольствие хозяйки вело к порке. Вообще детей Ольга делила на любимых и нелюбимых — разница заключалась лишь в том, что вторых пороли чаще. Мише, хоть и относившемуся к «любимцам», тоже доставалось.
И всё же мальчик получил в родительском доме хорошее домашнее образование, выучил французский и немецкий языки. Его первым учителем стал крепостной живописец Соколов, также с ним занимались сестра, гувернантка и учитель-студент духовной академии.
Достаточно образованный для десяти лет Миша поступает в Московский дворянский институт, одно из старейших учебных заведений России — и сразу попадает в третий класс. Подросток теплится надеждой поступить в Московский университет, потому прилежно учится. В классном журнале рядом с фамилией «Салтыков» стояла пометка: «Отличен в успехах и достоин в поведении».
Окончить дворянский институт не удалось. Успехи в учёбе были столь заметны, что уже в феврале 1838 года Салтыкова, как одного из лучших учеников, переводят в элитный Царскосельский лицей. Это противоречит планам юноши — он пытается избежать прямого пути к чиновничьей карьере, пути наверх. Но в дело вмешивается властная мать и переубеждает сына, который в итоге становится воспитанником XIII курса Лицея.
Со времён Пушкина каждый курс имел своего поэта, и на XIII курсе им становится Салтыков — некоторые его стихотворения публикуются в «Библиотеке для чтения» (1841–1842) и «Современнике». Лирика не отличается особым талантом, он быстро понимает свою нерасположенность к поэзии, и увлечение стихами остаётся в прошлом как неприятное воспоминание. Но для любого литератора каждый текст — это упражнение перед следующим, и даже в тренировочных виршах видны ещё незрелые, но всё же явные черты будущего языка писателя, меланхолия и искренность. Не зря в тот период он был знаком многим как «мрачный лицеист», а учителя отмечали скверный характер учащегося, «грубость», «курение», «небрежность в одежде» и стихи «неодобрительного содержания».
В 1844 году «мрачный лицеист» успешно завершает обучение, получив чин X класса. Царское Село давало путёвку наверх с гарантией карьеры, а также полезные связи. Среди однокашников Салтыкова был, например, будущий министр финансов Михаил Рейтерн, который впоследствии не раз помогал приятелю юности. Там же, в Лицее, будущий писатель познакомился с опасным социалистом Михаилом Буташевичем-Петрашевским.
«Запутанное дело»
В августе 1845 года недавнего выпускника зачисляют на службу в канцелярию военного министра в Петербурге, хотя штатное место он получает лишь через два года. 20-летний Михаил Евграфович — коллежский секретарь, но статус не вызывает большой радости. В канцелярии у него формируется неприязнь к формальности, рутине и социальной несправедливости. Чиновничий Петербург предстаёт перед ним местом, где «везде долг, везде принуждение, везде скука и ложь».
Служба его тяготит, и Салтыков стремится к общению с литераторами, участвуя в собраниях кружка «пятниц» Буташевича‑Петрашевского. Позже, на следствии по «делу петрашевцев», он утверждал, что посещал кружок лишь пару раз и признал свои «заблуждения», объясняя их «скорее результатом юношеского увлечения и неопытности, нежели обдуманным желанием распространять вред».
Свои первые серьёзные литературные шаги Салтыков сделал в либеральном журнале «Отечественные записки», с которым сотрудничали Белинский, Герцен, Огарёв, Тургенев, Некрасов. В будущем этот журнал на долгие годы станет делом его жизни, но пока он только начинающий автор, ищущий свой голос и оттачивающий сатирическую манеру. Поначалу он публиковал библиографические заметки, но вскоре представил более масштабные работы: в 1847 году — повесть «Противоречия», а в 1848‑м — «Запутанное дело». Последняя оказалась для молодого писателя роковой.
«Россия — государство обширное, обильное и богатое; да человек-то глуп, мрёт себе с голоду в обильном государстве».
Михаил Салтыков, «Запутанное дело». 1848 год
Как некстати, в 1848 году во Франции прогремела Февральская революция, и недавно созданный Бутурлинский комитет цензоров активно искала крамолу в литературе. Члены комитета обратили внимание на подозрительное «Запутанное дело» в «Отечественных записках» за подписью «М. С.».
«…вредный образ мыслей и пагубное стремление к распространению идей, потрясших уже всю Западную Европу и ниспровергших власти и общественное спокойствие…»
Из отношения военного министра князя Александра Чернышёва главноуправляющему III отделением графу Алексею Орлову. 27 апреля 1848 года
Издателя журнала, Краевского, сразу же вызвали в III отделение, где потребовали изменить редакционную политику, а самого «М.С.» 28 апреля 1848 года после гауптвахты сослали в Вятку.
Ссылка продлилась восемь лет, за которые Салтыков ничего не написал, зато продвинулся по карьерной лестнице. Начав чиновником при губернаторе, вскоре он получил повышение до старшего чиновника особых поручений. Впоследствии дважды занимал должность правителя губернаторской канцелярии, и с 1850 года стал советником губернского правления.
Вятские годы, формально бывшие наказанием, стали для Салтыкова временем не только служебного успеха, но и семейного. Сблизившись с вице-губернатором города Болтиным, на одном из обедов молодой чиновник знакомится с его двенадцатилетней дочерью Лизаветой и проникается к ней глубоким чувством. Салтыков даёт слово дождаться совершеннолетия девушки, и в 1856 году они венчаются.
Семья жениха принципиально против его выбора: невеста без большого приданого — не ровня обеспеченному дворянскому сыну с чином. К тому же юная Болтина «не очень соответствует по уму», говорит 30-летнему Михаилу мать, но он не слушает родительницу.
К концу года молодожёны окончательно уезжают из Вятки, хотя когда-то Салтыков думал, что останется там навечно. Несколько раз он подавал прошения об освобождении, но их отклоняли, пока в дело не вмешалась Наталья Ланская. Вдова Пушкина прибыла в город вместе с новым мужем-генералом как раз в 1856‑м — тогда Петра Ланского командировали в Вятскую губернию для формирования ополчения к Крымской войне.
Ланские впечатлились личностью и творчеством писателя-чиновника, и стали хлопотать о его судьбе. Их старания увенчались успехом: новоиспечённый император Александр II (Николай I умер в 1855‑м) позволил ссыльному выехать. Салтыков возвращается в Петербург и получает назначение на должность чиновника особых поручений при Министерстве внутренних дел.
«Губернские очерки»
В ссыльные годы Салтыков встретил множество людей, наблюдал, как живут в провинции разные сословия. В архиве писателя сохранилась служебная записка о земельных беспорядках в Слободском уезде, свидетельствующая о масштабе проблем, с которыми сталкивались крестьяне:
«Крестьяне, все вообще, находятся в самом бедном положении, и хотя и есть между ними некоторые довольно зажиточные, но и они кажутся таковыми только сравнительно с другими, которые не имеют почти никаких средств к существованию.
<…>
Земля, находящаяся во владении крестьян, самого посредственного качества; хлеба родятся едва-едва сам-третей, а большею частью сам-друг и сам-друг с половиной; сенокосов хороших нет вовсе <…> само собою разумеется, что при недостатке лугов скотоводство крестьян находится в самом жалком положении, а от этого необходимо должно страдать и самое хлебопашество».
Истории о жизни в тени столичного блеска легли в основу «Губернских очерков» (1856). Рассказы, вышедшие серией, писатель опубликовал сразу по возвращении в Петербург в журнале «Русский вестник», для перестраховки используя псевдоним «Н. Щедрин». Биографы исключают, что эта фамилия — тоже отголосок ссыльных лет: во время рабочей поездки в Казанскую губернию Салтыков встретил купца-старовера Щедрина, который очень его впечатлил.
Очерки о предреформенном провинциальном быте имели оглушительный успех. Благодаря им почти неизвестный госслужащий становится знаменитым литератором и больше не прячется за псевдонимом «Щедрин», а присваивает его. Салтыков-Щедрин продолжает публиковаться: в «Русском вестнике», «Атенее», «Библиотеке для чтения», «Московском вестнике», с 1860 года — почти исключительно в «Современнике». 1861 год — несколько его статей включают в «Московские ведомости», 1862 год — рассказы в журнале «Время».
Служба тоже идёт своим чередом. В марте 1858 Салтыков становится рязанским вице-губернатором, но из-за конфликта с губернатором Муравьёвым переходит в Тверскую и Владимирскую губернии на ту же должность. Здесь он изучает делопроизводство комитетов ополчения недавно окончившейся Крымской войны. В записях Салтыков указывает: дворянские губернии предстали перед ним не в лучшем виде — куча злоупотреблений при снаряжении ополчения. Позже он составляет записку об устройстве градских и земских полиций, подчёркивая недостатки существовавших порядков.
В феврале 1862 года Салтыков первый раз подаёт в отставку в чине статского советника и пытается обосноваться со своим журналом в Москве, но удачной эта попытка не была. Он переезжает в Петербург и с 1863 года становится одним из редакторов «Современника». В течение двух лет издаёт беллетристику, хроники, статьи, письма и рецензии. Тогда же Салтыков делает замечания к проекту устава о книгопечатании, составленного комиссией под председательством князя Оболенского, где пишет:
«проект “ограничивается заменой одной формы произвола, беспорядочной и хаотической, другой, систематизированной и формально узаконенной”».
Что касается семейной жизни, предостережения матери Салтыкова со временем оправдались: супруги оказались слишком разными. Детей у пары долго не было, характер Лизаветы становился тяжелее. Она теряет интерес к мужу и с пренебрежением называет его сочинения «Мишелевыми глупостями».
«У жены моей идеалы не весьма требовательные. Часть дня в магазине просидеть, потом домой с гостями прийти и, чтоб дома в одной комнате много-много изюма, в другой много-много винных ягод, в третьей — много-много конфет, а в четвертой — чай и кофе. И она ходит по комнатам и всех потчует, а по временам заходит в будуар и переодевается…»
Из письма Александру Боровиковскому. 1 июня 1883 года
Позже у супругов всё же появляются долгожданные Костя и Лиза, но атмосфера в семье всё равно царит странная. Папа восхищённо смотрит на маму, мама приходит к папе, только когда ей нужны деньги. Несмотря на романы жены и слухи о том, что дети нажиты ею от любовников, Салтыков остаётся преданным и продолжает баловать свою Елизавету. Она же платит ему лишь презрением, называя мужа «неудачником» и «мерзавцем» даже в присутствии детей и знакомых.
Правда, существует и другая версия семейной истории Салтыкова, изложенная Константином Михайловичем в мемуарах «Интимный Щедрин». Согласно ей, молодая супруга всё же была не столь резкой, относилась с добротой и пониманием и даже была помощницей в литературных делах.
«<…>Я должен отметить, что многие совершенно неправильно утверждали, что эти отношения были плохие. Некоторые лица утверждали также, что моя мать — холодная кокетка, <…> что она только нарядами интересуется. Были инсинуации и похуже. Всё это — выдумки досужих людей.
<…> Безропотно следовала она за ним из Вятки в Тулу, из Тулы в Рязань и т. д., не имея нигде постоянной оседлости, безропотно сносила все его капризы, зная, что они являются результатом его болезненного состояния. А когда он падал духом, ободряла и утешала его. <…> мама терпеливо занималась перепиской мужниных рукописей, которые в переделанном ею виде и попадали в наборные типографий. Этот труд стоил ей почти полной потери зрения».
Константин Салтыков, «Интимный Щедрин». 1923 год
Два генерала
После неудач с «Современником» Салтыков возвращается на службу в ноябре 1864 года. Теперь он идёт по финансовой части и становится управляющим Пензенской казённой палатой, а два года спустя едет в Тулу. Ему, как действительному статскому советнику, присваивают высший оклад содержания: 2000 рублей годового жалованья, 600 рублей столовых и 571,8 рубля квартирных. Это были огромные деньги — для сравнения, квартальный надзиратель тульской городской полиции жил всего на 59 рублей в год.
Через полтора месяца после назначения Михаил Евграфович прибывает в здание Тульской казенной палаты. В тот день сонная рутина служащих нарушилась твёрдой и громкой поступью нового управляющего. Старший делопроизводитель палаты Мерцалов вспоминал:
«Является он сам, суровый и мрачный на вид, быстро проходит в присутствие, застает там чиновников с кипою бумаг на столе.
— Вы знаете, что теперь управляющий один своею властью решает все дела, при чем же тут общее присутствие ваше и зачем будут торчать здесь другие члены?
<…> К чему этот тон, резкий и раздражительный? Из-за чего было так кипятиться при отсутствии каких-либо возражений с нашей стороны, когда и сами мы хорошо понимали, что заседания общего присутствия с преобразованием палат потеряли своё значение».
На официальных документах Салтыков ставит резолюции вроде «Что за чушь?!» или «Галиматья!», выгоняет за дверь казначея и швыряет документы вдогонку. Приехавший с ним в Тулу из Пензы чиновник Офросимов успокаивает служащих — «грубые выходки управляющего не более, как мимолетные вспышки желчной и нервной натуры».
Позже все сотрудники признали, что новый управляющий требователен, но знает толк в делах. Он тщательно проверяет и редактирует документы, прежде чем написать «Что за чушь!?».
По свидетельствам Мерцалова, Салтыков был строгим, но справедливым начальником. Однажды кустарь-оружейник попросил его не обязывать покупать дорогое свидетельство и платить штраф — в мастерской работают не чужие люди, а крестники. После проверок полиции Салтыков освобождает оружейника и от штрафа, и от необходимости покупать документ.
В другой раз в казённую палату заявилась целая толпа рыночных торговок, оштрафованных за «невыборку» билетов на торговлю. Салтыкова «сумасшедшие бабы» разжалобили, и он в обход закона освободил их от штрафа и пошлин — по «безнадежности поступления».
Проходимцев не жаловал. Так, горожанин переодетый бедняком просил освобождения от необходимости покупать гильдейские документы для лавки мелочного торга. Салтыков изучил бумаги и увидел, что у мнимого бедняка имелась вторая лавка и амбар для торговли старыми самоварами. Управляющий «пригрозил содрать с жалобщика три шкуры и выгнал взашей», приказав тут же отправиться в управу, купить и принести гильдейские документы.
Мерцалов подмечал:
«Генерал от литературы за столь короткое время своей энергичною, неутомимою деятельностью оставил неизгладимый след в делах палаты».
Работа не позволяла Салтыкову-Щедрину активно заниматься литературой — если не считать публикации памфлета, на который его «вдохновил» конфликт с тульским губернатором Шидловским. Спор начался из-за резкой критики чиновничьей небрежности на заседании и быстро перерос во вражду, усугублённую колкостями сатирика и скандалом с пьяным градоначальником.
В итоге Салтыков выпустил инвективу «Губернатор с фаршированной головой», окрестив Шидловского «тульским помпадуром», и пожаловался министру финансов Рейтерну на давление и вмешательство губернаторских чиновников в работу. Министр поддержал своего лицейского однокашника Салтыкова и написал тульскому голове:
«Отдавая полную справедливость Вашего превосходительства о взыскании следующих казне платежей и о благоустройстве этой части вообще, отвлечение делопроизводителей казенной палаты от занятий справкам и требованиями, которые не предоставляют ничего особо важного, не желательно».
Шидловский не отступил: он представил Рейтерну свою версию событий, подчёркивая, что Салтыков даже его, «главнокомандующего губернией», не пускает в палату, считая посторонним, и поставил под сомнение возможность дальнейшей карьеры управляющего.
Разбирательства в Туле стали финальной точкой чиновничьей карьеры Михаила Салтыкова. 13 октября 1867 года его перевели в Рязань, где он сумел повздорить и с тамошним губернатором. Через год мятежный бюрократ отправляется в отставку с пенсией 1000 рублей в год и по приглашению Николая Некрасова едет в Петербург, чтобы стать соредактором и ведущим автором журнала «Отечественные записки». Следующие 16 лет будут самыми сложными и одновременно самыми важными в литературной карьере Салтыкова-Щедрина.
«Отечественные записки»
Обновлённые «Отечественные записки» под редакторством двух писателей достигли пика популярности. Тираж вырос до восьми тысяч экземпляров, с ними сотрудничали Александр Островский, Фёдор Достоевский, Дмитрий Писарев, Дмитрий Мамин-Сибиряк и другие литераторы, философы, журналисты, учёные. Именно в «Записках» впервые были опубликованы «Бесприданница», «На всякого мудреца довольно простоты», «Подросток», «Русские женщины», а также появилось одно из первых в России сообщений о выходе немецкой новинки — «Капитала» Карла Маркса. С 1867-го и до закрытия в 1884‑м Салтыков-Щедрин был главным автором журнала и публиковался исключительно в нём.
В 1869–1870 годах выходит его «История одного города». В квази-хронике вымышленного города Глупова сатирик высмеял всех одновременно: от российских монархов, князей и сановников до утопистов и революционеров. Реакция публики на произведение была бурной и неоднозначной. Дошло до того, что публицист Алексей Суворин на страницах «Вестника Европы» обвинил автора в глумлении над народом и искажении истории. Салтыков-Щедрин не мог пропустить эти абсурдные обвинения и направил главному редактору журнала, Пыпину, разгромный ответ, в котором методично разобрал аргументы критика:
«Взгляд рецензента на мое сочинение как на опыт исторической сатиры совершенно неверен. Мне нет никакого дела до истории, и я имею в виду лишь настоящее. Историческая форма рассказа была для меня удобна потому, что позволяла мне свободнее обращаться к известным явлениям жизни. <…> Конечно, для простого читателя не трудно ошибиться и принять исторический прием за чистую монету.
<…> что касается до моего отношения к народу, то мне кажется, что в слове “народ” надо отличать два понятия: народ исторический и народ, представляющий собою идею демократизма. Первому, выносящему на своих плечах Бородавкиных, Бурчеевых и т. п., я действительно сочувствовать не могу. Второму я всегда сочувствовал, и все мои сочинения полны этим сочувствием».
В 1875–1876 годах Салтыков-Щедрин выпускает серию «Господа Головлёвы». Изначально это были отдельные рассказы цикла «Благонамеренные речи», впоследствии объединённые в роман. Мрачный сюжет строится вокруг истории семьи помещиков Головлёвых, которые начинают с суда над промотавшим состояние сыном, а заканчивают полным моральным разложением. Здесь заметно использование автобиографического материала: черты матери писателя угадываются в образе Арины Петровны Головлёвой, властной и склонной к стяжательству. (Характер Ольги Забелиной позднее достанется также Анне Павловне Затрапезной, героине последнего романа сатирика «Пошехонская старина»).
Фигура Иудушки Головлёва во многом восходит к брату автора Дмитрию, которого Салтыков-Щедрин в частной переписке как раз называл Иудушкой. Мотив деления детей на «любимчиков» и «постылых» также отражает воспоминания писателя о собственной семье. Отдельной книгой «Господа Головлёвы» выйдут в 1880 году в издательстве того самого Алексея Суворина: через несколько лет после инцидента с «Историей одного города» оппоненты сблизились (хотя позже сатирик едко окрестит газету Суворина «Новое время» — за её угодливость — прозвищем «Чего изволите?», с которым она войдёт в историю).
После смерти Некрасова в 1877 году Салтыков-Щедрин становится единственным руководителем «Отечественных записок». Теперь он, как главный редактор, несёт личную ответственность за публикации и вынужден искать обходные пути для защиты от цензоров, пристально следящих за изданием. В это же время литератор обращается к сатире под видом сказок для детей и пишет «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил», «Премудрый пискарь», «Дикий помещик».
В начале 1883 года власти вынесли издателям строгое предупреждение за статьи Николая Николадзе, в которых цензура усмотрела «восхваление одного из французских коммунаров». Подлинной же причиной стали донесения провокатора об усилении связей сотрудников журнала с революционным движением. Ситуацию усугубили аресты и репрессии против редакции: например, следствие установило связь ведущего работника Сергея Кривенко с «Народной волей» и арестовало его. Всё это подорвало положение журнала и пошатнуло здоровье Михаила Евграфовича, которому тогда было под 60 лет.
«Думал, что я на здоровье отечеству пописывал, а выходит, что на погибель. Думал, что я своим лицом действую, а выходит, что я начальником банды был. И всё это я делал не с разумением, а по глупости, за что и объявлен публично всероссийским дураком <…> Прежде, бывало, живот у меня заболит — с разных сторон телеграммы шлют: живите на радость нам! а нынче — вон, с божьею помощью, какой переворот! — и хоть бы одна либеральная свинья выразила сочувствие! Даже из литераторов — ни один не отозвался».
Из письма Павлу Анненкову после закрытия «Отечественных записок». 3 мая 1884 года
Свои впечатления от скандалов, связанных с журналом, он описал в сказке «Приключение с Крамольниковым», который «однажды утром, проснувшись, совершенно явственно ощутил, что его нет», а также в одном из «Пёстрых писем», которое начинается словами «несколько месяцев тому назад я совершенно неожиданно лишился употребления языка».
28 апреля 1889 года Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин скончался от закупорки мозговых сосудов. 2 мая он был, согласно завещанию, похоронен в Москве на Ваганьковском кладбище. Жестокая Лизонька, несмотря на все разногласия, на всю жизнь осталась для писателя «светом в окошке», и перед смертью он попросил детей беречь матушку. Елизавета Болтина пережила супруга на двадцать лет и больше замуж не выходила.
«Неизменным предметом моей литературной деятельности был протест против произвола, лганья, хищничества, предательства, пустомыслия и т. д. Ройтесь, сколько хотите во всей массе мною написанного, — ручаюсь, ничего другого не найдёте».
Михаил Салтыков-Щедрин, «Автобиография». 1889 год
Читайте далее: Лидия Чарская: писательница, которую критиковали взрослые и обожали дети
