Пётр Чаадаев. Самый знаменитый «сумасшедший» XIX века

Пётр Яко­вле­вич Чаа­да­ев — рус­ский фило­соф, пуб­ли­цист, одна из самых про­ти­во­ре­чи­вых и зага­доч­ных фигур обще­ствен­но-поли­ти­че­ско­го дви­же­ния в импе­ра­тор­ской Рос­сии. Пред­ста­ви­тель древ­не­го дво­рян­ско­го рода, друг декаб­ри­стов, член тай­ных обществ и масон­ских лож, тот самый «това­рищ» Алек­сандра Сер­ге­е­ви­ча Пуш­ки­на, чьё имя по образ­но­му выра­же­нию поэта долж­но было быть напи­са­но «на облом­ках само­вла­стия». Он все­гда шёл сво­им путём, выби­вал­ся из общей колеи, даря празд­ной пуб­ли­ке повод для спле­тен и домыс­лов, и, тем не менее, силь­но вли­ял на умы этой самой пуб­ли­ки. Отка­зы­ва­ясь идти в ногу с мас­са­ми, сли­вать­ся с тол­пой, Пётр Яко­вле­вич, кажет­ся, сде­лал сво­им кре­до зна­ме­ни­тое изре­че­ние из Кни­ги Экклезиаста:

«Видел я все дела, какие дела­ют­ся под солн­цем, и вот, всё — суе­та и том­ле­ние духа!».

VATNIKSTAN рас­ска­зы­ва­ет о жиз­ни рус­ско­го фило­со­фа, кото­рый был объ­яв­лен сума­сшед­шим, но чей един­ствен­ный опуб­ли­ко­ван­ный при жиз­ни труд послу­жил ката­ли­за­то­ром идей­но­го рас­ко­ла запад­ни­ков и сла­вя­но­фи­лов, и зало­жил осно­вы фило­со­фии в нашей стране.


Детские и юношеские годы

Родо­слов­ная Пет­ра Яко­вле­ви­ча сули­ла ему бле­стя­щую карье­ру и без­за­бот­ное буду­щее, Чаа­да­е­вы — древ­ний дво­рян­ский род. Его отец, Яков Пет­ро­вич Чаа­да­ев был рус­ским офи­це­ром, мать, Ната­лья Михай­лов­на, доч­ка кня­зя Миха­и­ла Михай­ло­ви­ча Щер­ба­то­ва, авто­ра семи­том­но­го изда­ния «Исто­рии Рос­сий­ской от древ­ней­ших вре­мён». Пётр Яко­вле­вич был вто­рым ребён­ком в семье, его стар­ший брат Миха­ил родил­ся в 1792 году, оба бра­та по семей­ной тра­ди­ции с дет­ских лет чис­ли­лись в лейб-гвар­дии Семё­нов­ский полк. Отно­ше­ния бра­тьев дол­гие годы оста­ва­лись дру­же­ски­ми и тёп­лы­ми, но со вре­ме­нем ста­ли холо­деть. При­чи­ной это­му явля­лись рас­стро­ен­ные денеж­ные дела Пет­ра Яко­вле­ви­ча, реше­ние кото­рых он посто­ян­но воз­ла­гал на Михаила.

Герб дво­рян­ско­го рода Чаадаевых

К сожа­ле­нию, семей­но­му сча­стью не суж­де­но было слу­чить­ся. Отец Пет­ра Яко­вле­ви­ча умер на сле­ду­ю­щий год после его рож­де­ния, а мать — в 1797 году. Чаа­да­е­ву испол­ни­лось все­го три года. Бра­тьев из Ниже­го­род­ской губер­нии в Моск­ву забра­ла тёт­ка — княж­на Анна Михай­лов­на Щер­ба­то­ва, кото­рая вос­пи­ты­ва­ла маль­чи­ков с мате­рин­ской любо­вью и лас­кой, окру­жив их, как пола­га­ет­ся, огром­ным коли­че­ством нянек и гувер­нё­ров. Фак­ти­че­ским опе­ку­ном бра­тьев стал Дмит­рий Михай­ло­вич Щер­ба­тов. Его сын, Иван Щер­ба­тов, в буду­щем ста­нет чле­ном Сою­за бла­го­ден­ствия, а после вос­ста­ния Семё­нов­ско­го пол­ка в 1820 году будет аре­сто­ван по подо­зре­нию в орга­ни­за­ции бун­та, раз­жа­ло­ван в сол­да­ты и отправ­лен на Кав­каз, где в 1829 году погибнет.

В доме Щер­ба­то­вых Чаа­да­ев полу­чил бле­стя­щее свет­ское обра­зо­ва­ние. Сре­ди его учи­те­лей были декан фило­соф­ско­го факуль­те­та Мос­ков­ско­го уни­вер­си­те­та про­фес­сор Пётр Ива­но­вич Стра­хов, гума­ни­та­рий и биб­лио­граф про­фес­сор Иоган Буле, про­фес­сор поли­ти­че­ских наук Хри­сти­ан Авгу­сто­вич Шлё­цер, про­фес­сор нату­раль­ной исто­рии Гри­го­рий Ива­но­вич Фишер*. Пётр Яко­вле­вич вла­дел евро­пей­ски­ми язы­ка­ми и мог читать в ори­ги­на­ле про­из­ве­де­ния древ­них авто­ров на гре­че­ском и латыни.

Уже в юные годы Чаа­да­ев отли­чал­ся от сверст­ни­ков боль­шей серьёз­но­стью и само­сто­я­тель­но­стью. Миха­ил Ива­но­вич Жиха­рёв, даль­ний род­ствен­ник и био­граф Пет­ра Яко­вле­ви­ча, так опи­шет его в юные годы:

«…моло­дой Чаа­да­ев, по сво­е­му рож­де­нию и состо­я­нию имев­ший пра­во занять место и стать твёр­дою ногою как рав­ный меж­ду рав­ны­ми, силою осо­бен­но­стей сво­ей изобиль­но и раз­но­об­раз­но ода­рён­ной при­хот­ли­вой нату­ры немед­лен­но поме­стил­ся как меж­ду рав­ны­ми пер­вый»*

Пётр Чаа­да­ев, 1810‑е годы

Несмот­ря на всю свет­скость и пыш­ность обра­за жиз­ни в юно­сти, Пётр Яко­вле­вич был не по годам умён. Уже в под­рост­ко­вом воз­расте он увлёк­ся соби­ра­ни­ем биб­лио­те­ки, что поз­во­ли­ло быст­ро обре­сти попу­ляр­ность сре­ди мос­ков­ских буки­ни­стов и обза­ве­стись свя­зя­ми с зару­беж­ны­ми кни­го­тор­гов­ца­ми*. У это­го юно­ши име­лись ред­чай­шие экзем­пля­ры и, веро­ят­но, кни­ги, запре­щён­ные цар­ской цензурой.

В 1808 году Пётр, Миха­ил и их дво­ю­род­ный брат Иван были при­ня­ты в Мос­ков­ский уни­вер­си­тет. Чаа­да­е­ву на момент поступ­ле­ния испол­ни­лось 14 лет. В уни­вер­си­тет­ские годы Пётр Яко­вле­вич заво­дит друж­бу с Алек­сан­дром Гри­бо­едо­вым, Ива­ном Сне­ги­рё­вым, Нико­ла­ем Тур­ге­не­вым, Миха­и­лом Мура­вьё­вым, Ива­ном Якуш­ки­ным и мно­ги­ми дру­ги­ми зна­ме­ни­ты­ми дея­те­ля­ми XIX века. Достой­ный пре­по­да­ва­тель­ский состав, атмо­сфе­ра това­ри­ще­ства и либе­раль­ные начи­на­ния Алек­сандра I сти­му­ли­ро­ва­ли моло­дых людей к заня­ти­ям нау­ка­ми, все­ля­ли надеж­ду на пре­крас­ное буду­щее. Это было вре­мя, когда сту­ден­че­ские круж­ки не были тай­ны­ми. Мно­гие из уни­вер­си­тет­ско­го окру­же­ния Чаа­да­е­ва оста­нут­ся ему дру­зья­ми на всю жизнь.

Иван Дмит­ри­е­вич Якуш­кин, друг Чаа­да­е­ва. Худож­ник Н. И. Уткин, 1816 год

Карьерные взлёты и падения

После уни­вер­си­те­та Чаа­да­е­ва жда­ла воен­ная служ­ба. Он вме­сте с бра­том в 1811 году всту­пил лейб-пра­пор­щи­ком в Семё­нов­ский полк, в кото­ром так­же слу­жи­ли их неко­то­рые уни­вер­си­тет­ские това­ри­щи. В Семё­нов­ском пол­ку Пётр Яко­вле­вич про­вёл всю Оте­че­ствен­ную вой­ну 1812 года, участ­во­вал в клю­че­вых сра­же­ни­ях, дошёл до Пари­жа, был награждён.

Воен­ная карье­ра Чаа­да­е­ва шла стре­ми­тель­но вверх, его бле­стя­щая репу­та­ция в обще­стве это­му рас­по­ла­га­ла. В 1817 году он был назна­чен адъ­ютан­том коман­ди­ра гвар­дей­ско­го кор­пу­са гене­рал-адъ­ютан­та Илла­ри­о­на Васи­лье­ви­ча Василь­чи­ко­ва. Нача­ли ходить слу­хи, что сам импе­ра­тор Алек­сандр I хочет про­из­ве­сти моло­до­го офи­це­ра в свои адъ­ютан­ты. Всё тот же Миха­ил Жиха­рёв писал:

«Храб­рый обстре­лян­ный офи­цер, испы­тан­ный в трёх испо­лин­ских похо­дах, без­уко­риз­нен­но бла­го­род­ный, чест­ный и любез­ный в част­ных отно­ше­ни­ях, он не имел при­чи­ны не поль­зо­вать­ся глу­бо­ки­ми, без­услов­ны­ми ува­же­ни­ем и при­вя­зан­но­стью това­ри­щей и началь­ства»*.

Порт­рет П. Я. Чаа­да­е­ва. Худож­ник И. Е. Вивьен, 1820‑е годы

Одна­ко судь­ба сло­жи­лась ина­че. В октяб­ре 1820 года взбун­то­вал­ся 1‑й бата­льон лейб-гвар­дии Семё­нов­ско­го пол­ка. Василь­чи­ков отправ­ля­ет Чаа­да­е­ва для подроб­но­го докла­да к импе­ра­то­ру в Троп­пау, где тот нахо­дил­ся на кон­грес­се. Через пол­то­ра меся­ца после этой поезд­ки Пётр Яко­вле­вич подал в отстав­ку и при­ка­зом от 21 фев­ра­ля 1821 года был уво­лен от служ­бы без обыч­но­го в таких слу­ча­ях про­из­вод­ства в сле­ду­ю­щий чин. Эта исто­рия, как и мно­гие пово­ро­ты био­гра­фии Чаа­да­е­ва, быст­ро оброс­ла сплет­ня­ми и леген­да­ми. Небы­ли­цы, буд­то бы Пётр Яко­вле­вич опоз­дал на при­ём из-за дол­гих при­го­тов­ле­ний или что он хотел очер­нить това­ри­щей из пол­ка, в кото­ром ранее слу­жил, пере­хо­ди­ли из уст в уста. Потре­бо­ва­лось нема­ло вре­ме­ни, что­бы иссле­до­ва­те­ли и био­гра­фы эти небы­ли­цы опро­верг­ли. Одна­ко и окон­ча­тель­но рас­крыть тай­ну до сих пор нико­му не удалось.

В этой исто­рии при­ме­ча­тель­ны два пись­ма. Пер­вое Пётр Яко­вле­вич напи­сал бра­ту Миха­и­лу 25 мар­та 1820 года. При­ве­дём нача­ло письма:

«Спе­шу сооб­щить вам, что вы уво­ле­ны в отстав­ку… Итак, вы сво­бод­ны, весь­ма зави­дую вашей судь­бе и воис­ти­ну желаю толь­ко одно­го: воз­мож­но поско­рее ока­зать­ся в том же поло­же­нии. Если бы я подал про­ше­ние об уволь­не­нии в насто­я­щую мину­ту, то это зна­чи­ло бы про­сить о мило­сти; быть может, мне и ока­за­ли бы её, но как решить­ся на прось­бу, когда не име­ешь на это пра­во?»*.

Вто­рое пись­мо Чаа­да­ев отпра­вил сво­ей тёт­ке Анне Михай­ловне Щер­ба­то­вой 2 янва­ря 1821 года. В нём он опи­сы­ва­ет сло­жив­шу­ю­ся ситу­а­цию, упо­ми­на­ет о лож­ных слу­хах, гово­рит о пре­зре­нии к Василь­чи­ко­ву. При­ве­дём неболь­шой, но при­ме­ча­тель­ный отрывок:

«…Я нашёл более забав­ным пре­зреть эту милость, чем полу­чить её. Меня забав­ля­ло выка­зы­вать моё пре­зре­ние людям, кото­рые всех пре­зи­ра­ют…»*.

Извест­но, что пись­мо Щер­ба­то­вой было пере­хва­че­но вла­стя­ми. Либе­раль­ным уто­пи­ям при­шёл конец, в Евро­пе под покро­ви­тель­ством Свя­щен­но­го сою­за про­цве­та­ла реак­ция. На этом воен­ная и госу­дар­ствен­ная карье­ра пер­спек­тив­но­го моло­до­го чело­ве­ка обры­ва­ет­ся, начи­на­ет­ся новая стра­ни­ца в жиз­ни Чаа­да­е­ва, уже с дру­ги­ми взлё­та­ми и падениями.


От дендизма к декабризму

Все совре­мен­ни­ки Чаа­да­е­ва, вспо­ми­ная о нём, схо­дят­ся в одном — Пётр Яко­вле­вич был необы­чай­ной внеш­но­сти и умел утон­чён­но оде­вать­ся. Он был насто­я­щим ден­ди в эпо­ху, когда за костю­мом и мане­ра­ми скры­вал­ся недо­ступ­ный для глаз смысл, а ден­дизм имел окрас­ку роман­ти­че­ско­го бун­тар­ства. Сво­им костю­мом Чаа­да­ев выска­зы­вал про­тест свет­ско­му обще­ству, пре­зре­ние его пра­ви­лам пове­де­ния, свою отстра­нён­ность и инди­ви­ду­аль­ность*. Экс­тра­ва­гант­ность его пове­де­ния заклю­ча­лась в том, что он оде­вал­ся и вёл себя никак все. Вме­сто пыш­ных доро­гих наря­дов — про­стой, но утон­чён­ный костюм. Вме­сто празд­но­го вре­мя­пре­про­вож­де­ния в обще­стве — отстра­нён­ное наблю­де­ние. Совре­мен­ник фило­со­фа гово­рил о нём:

«…от осталь­ных людей отли­чал­ся необык­но­вен­ной нрав­ствен­но-духов­ной воз­бу­ди­тель­но­стью… Его раз­го­вор и даже одно его при­сут­ствие, дей­ство­ва­ли на дру­гих, как дей­ству­ет шпо­ра на бла­го­род­ную лошадь. При нём как-то нель­зя, нелов­ко было отда­вать­ся еже­днев­ной пош­ло­сти. При его появ­ле­нии вся­кий как-то неволь­но нрав­ствен­но и умствен­но осмат­ри­вал­ся, при­би­рал­ся и охо­ра­ши­вал­ся»*.

Чаа­да­ев позна­ко­мил­ся с Пуш­ки­ным в доме у Карам­зи­на в 1816 году. Фило­соф про­из­во­дил на юно­го поэта силь­ное впе­чат­ле­ние, меж­ду ними завя­за­лась друж­ба. Что­бы пере­дать при­стра­стия Евге­ния Оне­ги­на к моде, Алек­сандр Сер­ге­е­вич напишет:

«Вто­рой Чада­ев, мой Евгений…».

А образ само­го Пет­ра Яко­вле­ви­ча поэт точ­но выра­зил в сти­хо­тво­ре­нии «к порт­ре­ту Чаа­да­е­ва»: «Он в Риме был бы Брут, в Афи­нах Пери­клес…»*

Иллю­стра­ция к рома­ну А. С. Пуш­ки­на «Евге­ний Оне­гин». Л. Я. Тимо­шен­ко, 1958 год

Свой образ Пётр Яко­вле­вич под­твер­ждал дей­стви­я­ми. В нача­ле XIX века в Рос­сии были попу­ляр­ны масон­ские ложи, кото­рые сов­ме­ща­ли в себе чер­ты ари­сто­кра­ти­че­ско­го клу­ба и тай­но­го обще­ства, а так­же декла­ри­ро­ва­ли идеи все­мир­но­го духов­но­го брат­ства и нрав­ствен­но­го само­со­вер­шен­ство­ва­ния лич­но­сти*. Чаа­да­ев серьёз­но увлёк­ся масон­ством. В 1814 году в Кра­ко­ве он был при­нят в масон­скую ложу «Соеди­нён­ных дру­зей», был чле­ном ложи «Дру­зей Севе­ра» (блю­сти­тель и деле­гат в «Аст­рее»), а в 1826 году носил знак 8‑й сте­пе­ни «Тай­ных белых бра­тьев ложи Иоан­на»*.

Не мог Чаа­да­ев прой­ти и мимо фор­ми­ро­вав­ших­ся тогда поли­ти­че­ских тай­ных обществ, орга­ни­за­то­ра­ми и актив­ны­ми участ­ни­ка­ми кото­рых были его дру­зья ещё с уни­вер­си­тет­ских лет. В 1819 году он всту­пит в «Союз бла­го­ден­ствия», а после его роспус­ка по реко­мен­да­ции Ива­на Якуш­ки­на ста­нет чле­ном Север­но­го тай­но­го обще­ства. Одна­ко актив­но­го уча­стия в дея­тель­но­сти декаб­ри­стов Чаа­да­ев не при­нял. Воз­мож­но, его оттал­ки­ва­ли мето­ды более ради­каль­ной части обще­ства, а воз­мож­но, он уже пони­мал безыс­ход­ность их поло­же­ния и невоз­мож­ность вопло­ще­ния ими про­грес­сив­ных идей. Так или ина­че, в 1823 году Пётр Яко­вле­вич уез­жа­ет за гра­ни­цу, убеж­дая всех сво­их род­ствен­ни­ков и дру­зей, что не вер­нёт­ся в Рос­сию. Тогда он ещё не подо­зре­вал, что через два года про­изой­дёт тра­ге­дия, его дру­зья решат­ся на вос­ста­ние, а он вой­дёт в исто­рию как один из «декаб­ри­стов без декабря».


«Этот был там, он видел — и вернулся»

С 1823 по 1826 годы Пётр Яко­вле­вич Чаа­да­ев путе­ше­ству­ет по Евро­пе. Он моти­ви­ру­ет отъ­езд состо­я­ни­ем здо­ро­вья и потреб­но­стью в лече­нии. Конеч­ной оста­нов­кой выби­ра­ет Швей­ца­рию. Одна­ко с само­го нача­ла отъ­ез­да его пла­ны посто­ян­но меня­ют­ся, быст­ро начи­на­ет ощу­щать­ся нехват­ка денег, и тянет домой. За годы пре­бы­ва­ния на Запа­де Чаа­да­ев побы­ва­ет в Англии, Фран­ции, Швей­ца­рии, Ита­лии и Германии.

В 1826 году он воз­вра­ща­ет­ся. В Брест-Литов­ске его аре­сто­вы­ва­ют по при­ка­зу Кон­стан­ти­на Пав­ло­ви­ча, кото­рый сра­зу доло­жил об этом Нико­лаю I. Чаа­да­е­ва подо­зре­ва­ли в при­част­но­сти к декаб­ри­стам, изъ­яли бума­ги и кни­ги. 26 авгу­ста с Пет­ра Яко­вле­ви­ча по пове­ле­нию Нико­лая I был снят подроб­ный допрос, взя­та под­пис­ка о неуча­стии в любых тай­ных обще­ствах. Через 40 дней его отпустили.

Уже во вре­мя путе­ше­ствия в пись­мах к бра­ту про­сле­жи­ва­ет­ся осо­бое вни­ма­ние к рели­ги­оз­ным вопро­сам Чаа­да­е­ва. В днев­ни­ке Ана­ста­сии Якуш­ки­ной за октябрь 1827 года есть запись о фило­со­фе той поры:

«…он чрез­вы­чай­но экзаль­ти­ро­ван и весь про­пи­тан духом свя­то­сти… Еже­ми­нут­но он закры­ва­ет себе лицо, выпрям­ля­ет­ся, не слы­шит того, что ему гово­рят, а потом, как бы по вдох­но­ве­нию начи­на­ет гово­рить»*.

Пётр Чаа­да­ев посе­ля­ет­ся в под­мос­ков­ной деревне сво­ей тёт­ки в Дмит­ров­ском уез­де. Живёт уеди­нён­но, необ­щи­тель­но, мно­го чита­ет, обду­мы­ва­ет резуль­та­ты путе­ше­ствия, посте­пен­но зна­ко­мит­ся со сло­жив­шей­ся ситу­а­ци­ей в Рос­сии. За ним уста­но­ви­ли посто­ян­ный тай­ный поли­цей­ский надзор.

В 34 года, в 1828 году Пётр Яко­вле­вич начи­на­ет писать пер­вое «Фило­со­фи­че­ское пись­мо» — а уже в 1831 году закан­чи­ва­ет труд всей сво­ей жиз­ни. Руко­пи­си «Фило­со­фи­че­ских писем» начи­на­ют ходить по рукам в рус­ском обра­зо­ван­ном обще­стве в Рос­сии и за рубе­жом. В это же вре­мя он воз­вра­ща­ет­ся в Моск­ву и посе­ля­ет­ся в доме Лева­шё­вых на Новой Бас­ман­ной, где оста­нет­ся до кон­ца жизни.

«Под коло­ко­ла­ми ста­ро­го Крем­ля, в самом серд­це рус­ско­го оте­че­ства, в „веч­ном горо­де“ Рос­сии, в вели­кой исто­ри­че­ской, живо­пис­ной, столь­ко ему зна­ко­мой, столь­ко им изу­чен­ной, столь­ко ему доро­гой и столь­ко им люби­мой Москве было ему суж­де­но впи­сать своё имя в стра­ни­цы исто­рии, вку­сить от сла­до­сти зна­ме­ни­то­сти и от горе­чи гоне­ния…»*.

Город­ская усадь­ба Е. Г. Лева­ше­вой на Новой Бас­ман­ной. Совре­мен­ная фотография

С момен­та посе­ле­ния Пет­ра Яко­вле­ви­ча на Новой Бас­ман­ной пре­кра­ща­ет­ся затвор­ни­че­ская жизнь, он начи­на­ет выхо­дить в свет и заме­ча­ет, что инте­рес к его пер­соне не про­пал. Раз в неде­лю, по так назы­ва­е­мым «поне­дель­ни­кам», он соби­ра­ет у себя в обвет­ша­лом фли­ге­ле пред­ста­ви­те­лей мыс­ля­щей Рос­сии, ведёт бесе­ды о рели­гии, фило­со­фии и исто­рии. Со вре­ме­нем к Пет­ру Яко­вле­ви­чу при­жи­ва­ет­ся про­зви­ще «бас­ман­ный философ».

«Кто бы ни про­ез­жал через город из людей заме­ча­тель­ных, дав­ний зна­ко­мец посе­щал его, незна­ко­мый спе­шил с ним позна­ко­мить­ся. Кюстин, Могень, Мар­мье, Сир­кур, Мери­ме, Лист, Бер­ли­оз, Гак­ст­гау­зен — все у него пере­бы­ва­ли»*.

Рус­ский поэт и эссе­ист Осип Ман­дель­штам точ­но под­ме­тил при­чи­ну попу­ляр­но­сти фигу­ры Чаадаева:

«Чаа­да­ев был пер­вым рус­ским, в самом деле идей­но побы­вав­шим на Запа­де и нашед­шим доро­гу обрат­но. Совре­мен­ни­ки это инстинк­тив­но чув­ство­ва­ли и страш­но цени­ли при­сут­ствие сре­ди них Чаа­да­е­ва. На него мог­ли пока­зы­вать с суе­вер­ным ува­же­ни­ем, как неко­гда на Дан­та: „Этот был там, он видел — и вер­нул­ся“»*.

Денеж­ное поло­же­ние Пет­ра Яко­вле­ви­ча ухуд­ша­ет­ся, он пыта­ет­ся вер­нуть­ся на госу­дар­ствен­ную служ­бу, пишет пись­ма Василь­чи­ко­ву, Бен­кен­дор­фу и даже Нико­лаю I, пред­ла­га­ет свою кан­ди­да­ту­ру на пост мини­стра про­све­ще­ния, но отка­зы­ва­ет­ся от долж­но­сти в мини­стер­стве финансов.

Заслу­жив извест­ность непе­ча­та­ю­ще­го­ся, но очень талант­ли­во­го и умно­го писа­те­ля, Пётр Яко­вле­вич стре­мит­ся обна­ро­до­вать свои «Пись­ма», что ока­зы­ва­ет­ся нелег­ко, в стране цен­зу­ра. В 1835 году он пишет Пет­ру Вяземскому:

«Я доста­точ­но лег­ко опуб­ли­ко­вал бы это сочи­не­ние за гра­ни­цей, но думаю, что для дости­же­ния необ­хо­ди­мо­го резуль­та­та опре­де­лён­ные идеи долж­ны исхо­дить из нашей стра­ны…»*

В стрем­ле­нии опуб­ли­ко­вать­ся Чаа­да­е­ву помо­га­ют мно­гие его дру­зья. В том чис­ле и Алек­сандр Сер­ге­е­вич Пушкин.

Нако­нец, в 1836 году в жур­на­ле «Теле­скоп», в 15‑м номе­ре выхо­дит ста­тья под назва­ни­ем: «Фило­со­фи­че­ские пись­ма к г‑же ***. Пись­мо 1‑ое». Ста­тья была не под­пи­са­на. Вме­сто под­пи­си зна­чи­лось: «Некро­по­лис. 1829 г., декаб­ря 17». В редак­ци­он­ном при­ме­ча­нии гово­ри­лось, что пись­ма пере­ве­де­ны с фран­цуз­ско­го язы­ка, что напи­са­ны они нашим сооте­че­ствен­ни­ком, и что «ряд их состав­ля­ет целое, про­ник­ну­тое одним духом, раз­ви­ва­ю­щее одну глав­ную мысль». Пред­по­ла­га­лось опуб­ли­ко­вать и дру­гие «Пись­ма».

Облож­ка жур­на­ла в 1833 году

Реак­ция не заста­ви­ла себя дол­го ждать. Пуб­ли­ка­ция ста­тьи вызва­ла небы­ва­лый скан­дал. «Некро­по­лис», то есть мёрт­вый город, с кото­рым Чаа­да­ев срав­нил Моск­ву, как-то рез­ко ожи­вил­ся, вос­крес или «вспрял ото сна». По это­му пово­ду австрий­ский посол граф Фикель­мон в сво­ём доне­се­нии канц­ле­ру Мит­тер­ни­ху сообщал:

«Оно (пись­мо) упа­ло, как бом­ба, посре­ди рус­ско­го тще­сла­вия и тех начал рели­ги­оз­но­го и поли­ти­че­ско­го пер­вен­ства, к кото­рым весь­ма склон­ны в сто­ли­це»*.

Ста­тья дошла и до Нико­лая I, кото­рый, озна­ко­мив­шись с ней, заключил:

«Про­чи­тав ста­тью, нахо­жу, что содер­жа­ние оной — смесь дерз­кой бес­смыс­ли­цы, достой­ной ума­ли­шён­но­го: это мы узна­ём непре­мен­но, но не изви­ни­тель­ны ни редак­тор, ни цен­зор»*.

Это был пер­вый дерз­кий посту­пок после вос­ста­ния декаб­ри­стов, исхо­дя­щий от дво­рян­ской сре­ды, импе­ра­тор почув­ство­вал угро­зу прав­ле­нию. Жур­нал был запре­щён, его изда­те­ля, Нико­лая Надеж­ди­на сосла­ли в Усть-Сысольск, затем в Волог­ду, цен­зо­ра, про­пу­стив­ше­го ста­тью, Алек­сея Васи­лье­ви­ча Бол­ды­ре­ва отстра­ни­ли от долж­но­сти. Пет­ра Яко­вле­ви­ча Чаа­да­е­ва объ­яви­ли сума­сшед­шим, за ним был уста­нов­лен домаш­ний меди­цин­ский над­зор, про­дол­жав­ший­ся год. Как-либо обсуж­дать, и даже кри­ти­ко­вать ста­тью офи­ци­аль­но, было запре­ще­но*.

Порт­рет П. Я. Чаа­да­е­ва, 1840‑е годы

Основ­ные идеи ста­тьи шли враз­рез с госу­дар­ствен­ной идео­ло­ги­ей «Пра­во­сла­вие, само­дер­жа­вие, народ­ность». Пётр Яко­вле­вич выска­зал мысль о том, что весь путь исто­рии Рос­сии не укла­ды­ва­ет­ся в фило­соф­ские моде­ли — одни фак­ты про­ти­во­ре­чат дру­гим. Прой­дя свой путь, Рос­сия ещё нахо­дит­ся в состо­я­нии зарож­де­ния цивилизации:

«Наблю­дая нас, мож­но ска­зать, что здесь све­дён на нет все­об­щий закон чело­ве­че­ства»*.

Таким обра­зом, Пётр Яко­вле­вич пока­зы­ва­ет, что Рос­сии отде­ле­на от «все­мир­но­го вос­пи­та­ния чело­ве­че­ско­го рода» и пре­бы­ва­ет в состо­я­нии духов­но­го застоя, посто­ян­но мечась меж­ду Запа­дом и Восто­ком. В дру­гом месте фило­соф пишет:

«Пер­вые наши годы, про­тёк­шие в непо­движ­ной дико­сти, не оста­ви­ли ника­ко­го сле­да в нашем созна­нии, и нет в нас ниче­го лич­но нам при­су­ще­го, на что мог­ла бы опе­реть­ся наша мысль; выде­лен­ные по стран­ной воле судь­бы из все­об­ще­го дви­же­ния чело­ве­че­ства, не вос­при­ня­ли мы и тра­ди­ци­он­ных идей чело­ве­че­ско­го рода»*

По мне­нию Чаа­да­е­ва, выход из это­го веч­но­го пре­бы­ва­ния в тем­но­те заклю­ча­ет­ся в рели­ги­оз­ном сли­я­нии с Запа­дом, то есть уста­нов­ле­нии духов­но­го еди­не­ния, Цар­ства Божье­го на земле.

Госу­дар­ствен­ные вер­хи есте­ствен­но усмот­ре­ли в иде­ях Чаа­да­е­ва «анти­па­три­о­тизм», «пре­кло­не­ние перед Запа­дом». Одна­ко Пётр Яко­вле­вич пред­ло­жил обще­ству само­кри­ти­ку, «пат­ри­о­тизм с откры­ты­ми гла­за­ми», то, что поз­же Миха­ил Юрье­вич Лер­мон­тов выра­зит в стихах:

Люб­лю отчиз­ну я, но стран­ною любовью!
Не побе­дит её рас­су­док мой.
Ни сла­ва, куп­лен­ная кровью,
Ни пол­ный гор­до­го дове­рия покой,
Ни тём­ной ста­ри­ны завет­ные преданья
Не шеве­лят во мне отрад­но­го мечтанья…

Пуб­ли­ка­ция «Пись­ма» ожи­ви­ла обще­ствен­но-поли­ти­че­ские дви­же­ния, ста­ла отправ­ной точ­кой рас­ко­ла интел­ли­ген­ции на запад­ни­ков и сла­вя­но­фи­лов. Чаа­да­ев стал глав­ным оппо­зи­ци­о­не­ром. Как заме­тил Алек­сандр Ива­но­вич Герцен:

«Насколь­ко власть „безум­но­го“… Чаа­да­е­ва была при­зна­на, настоль­ко „безум­ная власть“ Нико­лая Пав­ло­ви­ча была умень­ше­на»*

В 1837 году Пётр Яко­вле­вич напи­шет «Апо­ло­гию сума­сшед­ше­го», рабо­та не будет напе­ча­та­на при жиз­ни авто­ра. Толь­ко в 1860 году Миха­ил Жиха­рёв пере­даст руко­пись «Апо­ло­гии» Нико­лаю Чер­ны­шев­ско­му, кото­рый опуб­ли­ку­ет ста­тью в жур­на­ле «Совре­мен­ник». В этом тру­де фило­соф довёл до кон­ца основ­ные идеи «Писем», попы­тал­ся сгла­дить ост­рые углы воз­ник­шей поле­ми­ки и объ­яс­нить свою «стран­ную» любовь к Родине.

Пётр Яко­вле­вич Чаа­да­ев уйдёт из жиз­ни в 1856 году. До кон­ца дней к нему будут ходить на Бас­ман­ную, его духов­ное и идей­ное вли­я­ние при­зна­ют такие обще­ствен­но-поли­ти­че­ские дея­те­ли 1860–1870‑х годов как Гер­цен, Белин­ский и Чер­ны­шев­ский. О нём все­гда с ува­же­ни­ем будет гово­рить идей­ный про­тив­ник, осно­во­по­лож­ник сла­вя­но­филь­ства Алек­сей Хомя­ков. Одна­ко его «Фило­со­фи­че­ские пись­ма» ещё дол­гое вре­мя будут запре­ще­ны к пуб­ли­ка­ции в Рос­сии. Ситу­а­ция пере­ме­нит­ся толь­ко с нача­лом XX века

Над­гроб­ный камень на моги­ле Чаадаева

За несколь­ко лет до смер­ти Чаа­да­ев напи­сал, что биб­лио­те­ка — «луч­шая часть» его наслед­ства, не подо­зре­вая, что его идеи и мыс­ли будут доступ­ны потом­кам и вне­сут огром­ный вклад в фор­ми­ро­ва­ние рус­ской фило­со­фии и раз­ви­тие обще­ствен­но-поли­ти­че­ской мыс­ли во вто­рой поло­вине XIX века. В 1915 году Осип Ман­дель­штам о зна­че­нии фигу­ры Пет­ра Яко­вле­ви­ча напишет:

«След, остав­лен­ный Чаа­да­е­вым в созна­нии рус­ско­го обще­ства, — такой глу­бо­кий и неиз­гла­ди­мый, что неволь­но воз­ни­ка­ет вопрос: уж не алма­зом ли про­ве­дён он по стек­лу?»*


Читай­те так­же наш мате­ри­ал «„Былое и думы“ Гер­це­на. Роман­ти­че­ский герой под при­смот­ром III отделения».

Поделиться