«Колхида». «Левая группа». Гражданская война — не за горами

Мы про­дол­жа­ем пуб­ли­ко­вать рас­ска­зы Сер­гея Пет­ро­ва о Вели­кой рус­ской рево­лю­ции на Дону. В про­шлый раз речь шла об ито­гах «судеб­но­го раз­би­ра­тель­ства» над стар­ши­ной Нико­ла­ем Голу­бо­вым, а сего­дня в цен­тре вни­ма­ния — засе­да­ние ново­го Обще­ка­за­чье­го съез­да осе­нью 1917 года.

Яхта «Кол­хи­да»

Она появи­лась на свет в 1898‑м, и её назва­ли «Тама­рой». Эле­гант­ную, осле­пи­тель­но-белую яхту с изящ­ны­ми бор­та­ми спу­сти­ли на воду в далё­ких север­ных морях. И в ком­па­нии авгу­стей­ших особ Дома Рома­но­вых «Тама­ра» отпра­ви­лась в дол­гое плавание.

Радост­но кри­ча­ли чай­ки над Атлан­ти­кой, отча­ян­но гуде­ли бри­тан­ские лай­не­ры в Индий­ском оке­ане. Гул напо­ми­нал стон, так обыч­но сто­нут люб­ве­обиль­ные и невос­пи­тан­ные муж­чи­ны, с горе­чью пони­мая, что про­хо­дя­щие мимо них кра­сот­ки — недосягаемы.

«Тама­ра» гуля­ла, где хоте­ла, мир при­ни­мал кра­са­ви­цу с радо­стью. Когда яхта воз­ник­ла в водах Ган­га, утрен­ний туман над вели­кой рекой рас­се­ял­ся рань­ше вре­ме­ни. Как толь­ко она появи­лась в Адри­а­ти­ке — стих шторм.

То были почти два­дцать лет без­мя­теж­ной жиз­ни — вели­че­ствен­ное и спо­кой­ное хож­де­ние по водам, зву­ки духо­во­го оркест­ра, звон бока­лов, дет­ский смех. Но, увы, наста­ло вре­мя взрос­леть. Жен­щи­ны в таких слу­ча­ях обыч­но меня­ют фами­лию, «Тама­ра» поме­ня­ла имя. Она ста­ла «Кол­хи­дой». Она обре­ла мощь и погруз­не­ла. Послед­нее объ­яс­ня­лось не столь­ко воз­рас­том, сколь­ко тяжё­лы­ми ору­ди­я­ми, появив­ши­ми­ся на её борту.

… Насту­пил 1914‑й. В Сара­е­во раз­да­лись роко­вые выстре­лы, и «Кол­хи­де» при­шлось уже не раз­вле­кать, а защи­щать тех, кому она при­над­ле­жа­ла. Рас­се­кая чуть вздёр­ну­тым носом вол­ны Чёр­но­го моря, бое­вая дама при­ня­лась выяс­нять отно­ше­ния с себе подоб­ны­ми. Осман­ские кра­са­ви­цы, что про­ти­во­сто­я­ли ей, или гиб­ли в этих пере­пал­ках или пред­по­чи­та­ли в них не всту­пать. Ей норо­ви­ли ото­мстить, конеч­но, стре­ляя с кораб­лей и бере­гов. «Кол­хи­да» раз­дра­жа­ла не толь­ко кра­со­той, но и болт­ли­во­стью — в её рас­по­ря­же­нии име­лась мощ­ная радио­стан­ция, раз­го­во­ры с дру­ги­ми суда­ми и сушей велись непре­рыв­но. И послед­стви­я­ми таких раз­го­во­ров были про­бо­и­ны в турец­ких бортах.

Своё ране­ние она, обе­ре­га­е­мая мор­ски­ми бога­ми, полу­чи­ла толь­ко в 1916‑м. При­шлось пере­сечь два моря, вой­ти в гир­ло Дона, бро­сить якорь в Ростов­ском пор­ту и пре­дать­ся вынуж­ден­но­му отдыху.

Всё вре­мя, как и пола­га­ет­ся устав­шей, боль­ной, но опе­ка­е­мой окру­жа­ю­щи­ми жен­щине, она про­во­ди­ла в без­де­лье и раз­го­во­рах с подру­га­ми, — бор­то­вая радио­стан­ция по-преж­не­му рабо­та­ла исправно.

Год спу­стя подру­га с Невы — «Авро­ра», при­сла­ла сиг­нал: в Пет­ро­гра­де про­изо­шла Октябрь­ская рево­лю­ция. «Кол­хи­да» не смог­ла удер­жать­ся в мол­ча­нии. Ростов­ча­нам о слу­чив­шем­ся она сооб­щи­ла первой.

2

Голу­бов под­нял ворот шине­ли и заша­гал из пор­та прочь. Ветер с Дона, поры­ви­стый, ноябрь­ский ветер, про­ни­зы­вал насквозь, но холод­но не было. Пись­мо от Марии, лежа­щее в кар­мане гим­на­стёр­ки, согре­ва­ло его, а весть от люби­мой, как извест­но, и в лютый мороз спо­соб­на сопер­ни­чать с жар­кой печью.

У них так и не полу­чи­лось встре­тить­ся за девять меся­цев раз­лу­ки, вре­мя точ­но про­бо­ва­ло их чув­ства на зуб. Что у неё, что у него — каж­дый день был напол­нен собы­ти­я­ми. У неё — уто­ми­тель­ный пере­езд из Кие­ва в Пет­ро­град, вне­зап­ная болезнь отца, у него…

Шуми­ха вокруг «Голу­бов­ско­го мяте­жа» стих­ла к октяб­рю. Поли­ти­че­ские кру­ги Ново­чер­кас­ска взвол­но­ва­ло дру­гое — про­ве­де­ние ново­го Обще­ка­за­чье­го съез­да. Как для кале­дин­цев, так и для их про­тив­ни­ков, это собы­тие мог­ло решить мно­гое. Пер­вые полу­ча­ли реаль­ный шанс спло­тить каза­чьи вой­ска от Куба­ни до Аму­ра под сво­им нача­лом и создать силу, про­тив кото­рой власть в Пет­ро­гра­де и пик­нуть бы не посме­ла. Вто­рые мог­ли най­ти новых сто­рон­ни­ков и дать осталь­ной Рос­сии сиг­нал: не все каза­ки — реак­ция, есть те, кто даль­ше готов отста­и­вать рево­лю­ци­он­ные ценности.

…23 октяб­ря 1917 года. Пер­вый день рабо­ты Съез­да. Днев­ное заседание.

Пред­се­да­те­лем избран Павел Михай­ло­вич Аге­ев. С три­бун зву­чат вос­тор­жен­ные речи в адрес Кале­ди­на, руга­ют Керен­ско­го, тре­бу­ют воен­но­го поряд­ка в стране и дове­де­ния вой­ны с Гер­ма­ни­ей до побед­но­го конца.

Сло­ва про­сит Голубов.

Аге­ев — «И не пытайтесь!»

Он объ­яс­ня­ет при­сут­ству­ю­щим, что Голу­бов — хули­ган, чело­век, по мет­ко­му заме­ча­нию Кале­ди­на, с мяг­кой голо­вой, и вооб­ще, его недав­но чуть не расказачили.

Офи­це­ры гогочут.

— Отще­пе­нец! — кри­чит кто-то. — Нам таких не надо!

Тогда к три­буне выхо­дит вер­ный това­рищ — хорун­жий Алек­сандр Автономов.

Алек­сандр Автономов

— Вы не даё­те сло­ва Голу­бо­ву, но это не озна­ча­ет, что наш блок будет молчать!

Физио­но­мию Аге­е­ва тро­га­ет ёрни­че­ская улыбка.

— Что ж, — высо­ко­мер­но раз­ре­ша­ет он, — валяй­те, хорунжий!

«Голу­бов­ский под­пе­ва­ла, — дума­ет Павел Михай­ло­вич, — вряд ли высту­пит ярче сво­е­го „патро­на“. Под­сле­по­ва­тый маль­чиш­ка, щенок. Артист дет­ско­го теат­ра в фор­ме каза­чье­го офицера».

Моло­дой худень­кий хорун­жий, зали­зан­ные, как у при­каз­чи­ка воло­сы, пря­мой про­бор, поправ­ля­ет на пере­но­си­це сво­ей малень­кие в позо­ло­чен­ной опра­ве очки и про­из­но­сит воз­му­ти­тель­ную речь.

Он гово­рит, что не могут зву­чать заяв­ле­ния о войне без учё­та мне­ния сол­дат и каза­ков. Народ — не бес­сло­вес­ное ста­до. Решая всё за народ, вы его пре­зи­ра­е­те. Каза­че­ство не долж­но отго­ра­жи­вать­ся Китай­ской сте­ной от осталь­ной Рос­сии. Мы не долж­ны изоб­ра­жать себя цве­том нации. С такой рито­ри­кой Рос­сия нас возненавидит.

— Хоти­те, что­бы казак сно­ва стал для рабо­че­го пуга­лом с нагай­кой? — сме­ло обра­ща­ет­ся Авто­но­мов к пред­се­да­тель­ству­ю­ще­му. — Не Вы ли, Павел Михай­ло­вич, в своё вре­мя высту­па­ли про­тив этого?

Аге­ев уча­щён­но хло­па­ет рес­ни­ца­ми. На Аге­е­ва жал­ко смот­реть. Маль­чиш­ка-хорун­жий зашёл с козы­рей, и неко­гда бра­вый вид пред­се­да­те­ля сме­ня­ет­ся кис­лой физиономией.

Когда-то ведь и он был бун­та­рём! В далё­ком 1906‑м, сту­дент Павел Аге­ев, подъ­е­са­ул Филипп Миро­нов и диа­кон Нико­лай Буры­кин, напи­са­ли обра­ще­ние в Госу­дар­ствен­ную Думу, про­те­стуя про­тив исполь­зо­ва­ния каза­ков для раз­го­на демон­стра­ций. За пись­мом после­до­ва­ло три меся­ца аре­ста. Аге­ев всё боль­ше про­ни­кал­ся иде­я­ми мень­ше­ви­ков. Со вре­ме­нем его само­го ста­ли назы­вать «дон­ским соци­а­ли­стом» или «соци­а­ли­стом с пикой». Но куда вдруг поде­вал­ся его «соци­а­лизм» в 1917‑м? Не далее как летом, высту­пая на Кре­стьян­ском съез­де Обла­сти, он отча­ян­но юлил и пред­ла­гал делить зем­лю отнюдь не по-соци­а­ли­сти­че­ски: «Зем­лёй могут вла­деть каза­ки и корен­ное кре­стьян­ство. Что же до „неко­рен­но­го“, пусть насла­жда­ют­ся воз­ду­хом воль­но­сти и зани­ма­ют­ся ремёс­ла­ми. Потом, как-нибудь, мы вер­нём­ся к это­му вопро­су…». Кре­стьян это заяв­ле­ние, мяг­ко гово­ря, покоробило.

…Речь Авто­но­мо­ва завер­ша­ет­ся гром­ким столк­но­ве­ни­ем двух волн — него­до­ва­ния и вос­тор­га. Одни кри­чат «измен­ник!» дру­гие — «долой Кале­ди­на» и «да здрав­ству­ет тру­до­вое каза­че­ство». Отку­да ни возь­мись, воз­ни­ка­ет еса­ул-орен­бур­жец Афа­на­сий Нага­ев (тот самый, что в авгу­сте рас­кри­ти­ко­вал выступ­ле­ние Кале­ди­на на Госу­дар­ствен­ном сове­ща­нии в Москве). Он при­вет­ству­ет «рево­лю­ци­он­ных дон­цов» от име­ни каза­чьей сек­ции Пет­ро­град­ско­го Сове­та. Сле­дом — двое кубан­цев. Один из них, кре­пыш с доб­ро­душ­ным лицом, пред­став­ля­ет­ся Нико­ла­ем Гумен­ным. Дру­гой, — взгляд сви­реп, усы обвис­лые, с ост­ры­ми кон­ца­ми, он назы­ва­ет себя «Иван Лукич Сорокин».

Иван Лукич Сорокин

3

Утром 26 октяб­ря к Аге­е­ву явил­ся посла­нец из Цен­траль­ной Рады. Крас­ный от вол­не­ния тол­стяк мял в руках кар­туз и сби­вал­ся с рус­ско­го на мову:

— В Пет­ро­гра­де — пере­во­рот боль­ше­ви­ков. Керен­ско­го чуть не затры­ма­лы. Съез­ду трэ­ба поки­нуть Кыев… Зараз вы тут — раз­дра­жа­ю­щий фактор …

Спас поло­же­ние Кале­дин. Полу­чив теле­грам­му Аге­е­ва, он пред­ло­жил всем деле­га­там пере­брать­ся в Новочеркасск.

…4 нояб­ря 1917-го Съезд про­дол­жа­ет свою рабо­ту в сто­ли­це дон­ско­го каза­че­ства. Боль­шин­ство деле­га­тов объ­яв­ля­ют власть в Пет­ро­гра­де неза­кон­ной. Им про­ти­во­сто­ит мень­шин­ство в лице Голу­бо­ва, Авто­но­мо­ва и их дру­зей. Они назы­ва­ют себя «левой группой».

Если совсем недав­но их ком­па­ния состо­я­ла все­го из семи-вось­ми чело­век, то сей­час коли­че­ство её участ­ни­ков уве­ли­чи­ва­ет­ся до вось­ми­де­ся­ти. «Левые» пишут анти­во­ен­ные воз­зва­ния, рас­пе­ча­ты­ва­ют их в типо­гра­фии и рас­про­стра­ня­ют по каза­чьим пол­кам. Пол­ки стре­ми­тель­но «раз­ла­га­ют­ся». В рядах про­стых каза­ков все чаще слы­шит­ся: «мы — за ней­тра­ли­тет!», «ни с кем вое­вать не жела­ем!», «по куреням!».

Выступ­ле­ния Авто­но­мо­ва зву­чат откро­вен­нее и реши­тель­нее преж­них. На одном из засе­да­ний он тре­бу­ет пере­вы­бо­ров Вой­ско­во­го пра­ви­тель­ства. Оно, по его убеж­де­нию, долж­но стать не Вой­ско­вым, а «соци­а­ли­сти­че­ским, с пер­со­наль­ным при­сут­стви­ем большевиков».

Кале­дин­щи­на отве­ча­ет про­па­ган­дой на про­па­ган­ду. На съез­де в адрес «левых» летят обви­не­ния: «ленин­цы», «шпи­о­ны», «люби­те­ли марок кай­зе­ра Виль­гель­ма». Газе­ты, обра­ща­ясь к Ата­ма­ну, вопи­ют: когда вы аре­сту­е­те этих него­дя­ев? Кале­дин молчит.
…В те же дни куда более гром­кие собы­тия про­ис­хо­дят в Ростове.

26 октяб­ря радист «Кол­хи­ды» полу­ча­ет сооб­ще­ние о рево­лю­ции, и через несколь­ко часов об этом узна­ет весь город. В Город­ском саду соби­ра­ет­ся боль­шой рево­лю­ци­он­ный митинг.

28 октяб­ря про­ис­хо­дит чрез­вы­чай­ное сове­ща­ние Ростов­ской город­ской Думы. Боль­шин­ством голо­сов выно­сит­ся реше­ние — «власть боль­ше­ви­ков для Росто­ва неприемлема».

В тот же день ситу­а­цию обсуж­да­ют в теат­ре «Марс» рабо­чие и боль­ше­ви­ки. Итог обсуж­де­ния — созда­ние Ростов­ско-Нахи­че­вань­ско­го Воен­но-рево­лю­ци­он­но­го коми­те­та под пред­се­да­тель­ством сту­ден­та-боль­ше­ви­ка Сер­гея Сыр­цо­ва. Воору­жён­ная под­держ­ка ВРК — мат­ро­сы «Кол­хи­ды», часть пехот­ных пол­ков и отря­ды рабо­чей Крас­ной гвар­дии, сфор­ми­ро­ван­ные ещё в сен­тяб­ре. Коми­тет при­зна­ёт толь­ко власть Сове­тов, и — ника­кой другой.

Реак­ция Кале­ди­на — 2 нояб­ря 1917 года Азов, Ростов и Таган­рог объ­яв­ля­ют­ся на «осад­ном поло­же­нии». В рас­по­ря­же­нии мест­но­го гар­ни­зо­на направ­ля­ют­ся две каза­чьи сот­ни с пуле­мё­та­ми, и город погру­жа­ет­ся в тре­вож­ную атмо­сфе­ру ожидания.

Оста­ва­лось толь­ко гадать: когда и с чьей сто­ро­ны раз­даст­ся пер­вый выстрел.

4

Грея руки в кар­ма­нах шине­ли и дымя папи­ро­сой, Голу­бов при­бли­жал­ся к Алек­сан­дров­ско­му саду. Он шёл по ули­цам Нахи­че­ва­ни, «Кол­хи­да» дав­но уже оста­лась поза­ди, кра­са­ви­ца-яхта дре­ма­ла, пока­чи­ва­ясь на дон­ских волнах.

Он шёл и думал, что 16 нояб­ря на кален­да­ре, и вот кото­рый день зати­шье, точ­но оста­но­ви­лось, умер­ло вре­мя. «Нет же, — успо­ка­и­вал себя он, — не умер­ло, при­та­и­лось в заса­де, огля­нуть­ся не успе­ешь, как рва­нёт галопом».

Алек­сан­дров­ский сад. Источ­ник: pastvu.ru

…Фор­маль­но в Ростов он при­е­хал по реше­нию «левой груп­пы». Его и под­по­ру­чи­ка Арна­у­то­ва напра­ви­ли нала­дить связь с Воен­но-рево­лю­ци­он­ным коми­те­том. Фак­ти­че­ски же — реше­ние было его. Мир­ная жизнь в Ново­чер­кас­ске, вся эта бес­смыс­лен­ная, по мне­нию Голу­бо­ва, пар­ла­мент­ская воз­ня, всё боль­ше утом­ля­ла, а душа… Душа тре­бо­ва­ла насто­я­ще­го дела.

ВРК при­нял их с радо­стью. Сол­да­ты, и рабо­чие нуж­да­лись в бое­вых коман­ди­рах, зна­то­ках воен­но­го дела, — пред­сто­я­ли улич­ные бои.

«С таки­ми ребя­та­ми зада­дим кон­тре жару!» — не скры­ва­ли сво­е­го лико­ва­ния и мат­ро­сы, при­ни­мая на сво­ей яхте каза­ков. — «Сдю­жим, брат­цы, а?!».

Лишь пред­се­да­тель ВРК Сыр­цов погля­ды­вал на Голу­бо­ва с недо­ве­ри­ем, ещё бы — казак, целый вой­ско­вой стар­ши­на! С какой он здесь ста­ти? Голу­бов пони­мал его. Казак в гла­зах сту­ден­та почти все­гда смот­рел­ся чудовищем.

…Он шагал по аллее, пиная палую лист­ву, вечер­ний туман засте­лил зем­лю. Метал­ся внут­ренне меж­ду насто­я­щим и про­шлым. Он вспо­ми­нал стро­ки из пись­ма Марии.

То были вос­тор­жен­ные стро­ки об «Авро­ре» и её зал­пе, о том, что «раз­ве­ял­ся из ство­ла пуш­ки дым и рас­тво­ри­лась во вре­ме­ни эпоха».

«У нас тоже появи­лась своя „Авро­ра“, Маша…»

Так он думал, вспо­ми­ная кра­си­вое лицо её, чёр­ные локо­ны, лас­ко­вый взгляд боль­ших глаз. Он уко­рял себя за то, что и попыт­ки не сде­лал, что­бы вырвать­ся в Пет­ро­град, хотя мог, конеч­но же мог, но рево­лю­ци­он­ный огонь, а быть может, про­сто тще­сла­вие — жела­ние пред­стать перед ней вели­кой, глав­ной фигу­рой рево­лю­ции на Дону, меша­ли осу­ще­ствить это.

«Поче­му же — тще­сла­вие? — попро­бо­вал оправ­дать себя Голу­бов. — Раз­ве не об этом меч­та­ли мы с ней? Раз­ве не на это она меня бла­го­слов­ля­ла в те далё­кие фев­раль­ские дни?».

«Пото­му что. Есть такой ответ — потому».

Так он и думал, шагая чуть ли не по пояс в тумане, шара­ха­ясь от кну­та к пря­ни­ку. Раз­мыш­лял, нахо­дил отве­ты и тут же терял их, сно­ва хва­тал их, как муху хва­та­ют на лету, и про­ис­хо­ди­ло это до тех пор, пока не хруст­ну­ла гром­ко вет­ка и не вышел из-за пла­та­на у ворот чело­век. Оде­тый в паль­то, «коте­лок» на голо­ве, в руке — трость, чело­век неспеш­но дви­нул­ся навстре­чу. При све­те пар­ко­во­го фона­ря блес­ну­ли стек­ляш­ки его пенсне.

— Ваша про­гул­ка окон­че­на, вой­ско­вой стар­ши­на, — при­вет­ли­во про­из­нёс он, оста­но­вив­шись, — вы арестованы.

Мгно­вен­но выныр­нув из пучи­ны раз­мыш­ле­ний, Голу­бов схва­тил­ся за кобу­ру и рез­ко обернулся.

За спи­ной, с пост­ны­ми лица­ми, сто­я­ли трое. Сквозь клу­бы тума­на в их руках про­смат­ри­ва­лись револьверы.


Читай­те так­же «Любовь и Голу­бов. Рас­сле­до­ва­ние Вой­ско­во­го Круга».

Поделиться