28 февраля 2022 года в ходе военных действий в Украине был уничтожен музей, в котором хранились картины украинской народной художницы Марии Авксентьевны Примаченко (1909–1997).
VATNIKSTAN собрал цифровые копии работ великой примитивистки, объединённые темами войны и мира: «Этот зверь вздыхает и дружбы ни с кем не знает, солнце ему не светит, люди спасибо не скажут, скоро его повяжут» (1984), «Господин Рейган, на эту картину посмотри и задумайся, какая эта Атом сложная, и тяжёлая, и неразумная…» (1986), «Старый дед пас корову у четвёртого [энерго]блока» (1987) и многие другие.
В конце зимы СМИ сообщили: сгорел историко-краеведческий музей в городе Иванкове неподалёку от Киева. Кроме прочего, там были представлены картины Марии Примаченко (Приймаченко), чья слава гремела в СССР начиная с 1930‑х годов.
Пока неизвестно, насколько велик ущерб. Отдельные источники утешают: местные жители успели спасти коллекцию и взяли в свои дома до окончания боевых действий.
Так или иначе, вспоминаются строчки из стихотворения Юрия Щербака «Бессмертие», в которых поэт описывает, как жители села Болотня — родина художницы — во время Великой Отечественной войны спасали из горящих изб самое дорогое: кто телёнка, кто швейную машину. А Примаченко — свои рисунки:
«…Мария
вынесла из огня
двугорбую голубую корову
с белыми на боках цветами,
и зелёного льва с красной гривой спасла Мария
(лев лениво лизал чёрно-жёлтые жёлуди),
и оранжево-жёлтую птицу из огня выхватила Мария
(птах беззаботно взмахнул розово-небесными
крыльями),
а Мария стояла среди пожарища,
прижимая к груди родных своих деток —
клочки размалёванной бумаги». [1]
Едва ли не единственная книга об одной из ярчайших представительниц советского и украинского «наивного искусства» на русском языке — «Добрый лев Марии Примаченко» (1990) искусствоведа Григория Островского. Название не только вводит в мир художницы, населённый экзотическими и сказочными существами. «Добрый лев» — это и оксюморон, знак двойственности мироздания.
Звери на её картинах зачастую страшны, но Мария Авксентьевна часто оставляла приписки вроде: «Дикий барсук. Из носа огонь горит, а из носа клыки торчат, но он не страшный, хороший». Или: «Розовый медведь, что по лесу ходит и людям зла не делает».
Если спрашивали, для чего это, поясняла:
«Это чтоб люди не думали, что они страшные. Они не страшные, они красивые».
Даже война в живописи Примаченко не однотонна. Это при том, что в 1940‑е она потеряла мужа, пережила фашистскую оккупацию, трудные послевоенные годы. Здесь важно пояснить, что всю жизнь Мария Аксентьевна провела в родной Болотне, оставаясь простой крестьянкой, не знавшей и не стремившейся к привилегиям, которыми зачастую обладают известные люди искусства. Хотя её работы выставлялись и выставляются во всём мире, а среди её почитателей упоминают Сергея Параджанова, Марка Шагала и Пабло Пикассо.
«Когда речь заходит о войне, она волнуется, нервы напрягаются до предела, голос срывается в крик, и нет более страстных и самых страшных проклятий войне», — пишет Григорий Островский.
Но, работая (согласно книге «Добрый лев…», Мария никогда не говорила «писать», «малювати», тем более «творить», но всегда — «робити», «работать») Примаченко делала так, чтобы картины на тему войны и памяти становились светлыми. Не потому, что война светла, но потому, что светел мир, в котором нет войны. Как на картине, обращённой к Тарасу Шевченко, перед чьей могилой художница готова сложить всё хорошее, что видит вокруг, что у неё есть:
«Дорогой Тарас Григорьевич! Что тут есть — всё твоё: каштаны, и калина, и васильки, и тюльпаны, пироги и хлебина, и те лебеди, что в войну мне снились, как гульба (война) на Днепре, гульня была тяжкая — чтоб не повторилась никогда».
Упомянутый в названии сон про лебедей вместе с другим пророческим сном описан в «Добром льве…» со слов журналиста Юрия Роста:
«Когда немцы подошли к Москве, приснился Марии сон. Будто вышла она на улицу, и все люди вышли, а над ними низко туча чёрная на всё небо. И волнуются все, потому что как упадёт на людей — страшный суд будет. Аж вдруг раскалённое солнце ударило в эту тучу и в другой раз, и раскололась туча, а солнце пошло в гору, и пошло, и пошло, и там уже греет где-то, а нам холодновато пока. А там греет… И поняла Мария, что немцев солнце победит, и надо теперь ей ждать, когда оно станет греть на Украине, а только ждать предстояло ещё чуть ли не два года. А ещё был сон про лебедей, гнавших чёрных птиц… Это было накануне освобождения».
Другой яркий пример — изданная в 1970 году издательством «Весёлка» детская книга «Товче баба мак», для которой Примаченко создала и рисунки, и текст: украинскую народную прибаутку она пересказала своими словами. В финале — глубинное понимание того, для чего существует война: для того, чтобы не существовать. Бытие, нужное ради небытия — вариант классической идеи, что зло создано для того, чтобы мы могли отличать его от добра и умножать добро, уменьшая зло.
«Толчет баба мак.
Под ступою дьяк.
— Дьяче, дьяче,
— Чего ты плачешь?
— Меня баба била.
— Где ж та баба?
— Полезла на печь.
— Где ж та печь?
— Вода залила.
— Где ж та вода?
— Волы попили.
— Где ж те волы?
— В поле пошли.
— Где ж то поле?
— Цветами поросло.
— Где ж те цветы?
— Девки сорвали.
— Где ж те девки?
— Казаки побрали.
— Где ж те казаки?
— В моряки пошли.
— Где ж те моряки?
— На войну пошли.
— Где ж та война?
— А войны нет.
Цветут каштаны
Около Днепра».
Сама Мария Авксентьевна не раз говорила о желании через искусство не наставлять и не научать людей, но радовать и утешать их:
«Не хочу грустной жизни. Хочу, чтоб люди работали и пели… Как посмотришь, как послушаешь, сколько памятников — так тяжко, тяжко. Каждый ведь человек хочет жить».
Но, конечно, были и другие работы — не такие радостные. В некоторых — щемящая, очень личная память о тех, кто с войны не пришёл. 1 января 1970 года — то есть в праздник — художница пишет совсем не праздничный сюжет:
«Мать плачет и рыдает, войну проклинает, было сынков пять, все они спят вечным сном 25 лет».
Подобных сюжетов у Марии Авксентьевны немало: «Два орла-сокола склонились на могиле неизвестного солдата» (1965), «Две могилы на воде» (1967), «Утром рано на заре наведала русалка бойца-моряка. Под курганом, заросшим бурьяном, боец-моряк лежит» (1968), «Солдатские могилки» (1971).
Сильное впечатление оставляет подпись к картине, цифровую копию которой разыскать не удалось — это законченный маленький рассказ от лица убитого:
«Неизвестного солдата могила, никто его не знает и не видит, только два ворона каркают. Вы, вороны-вороненки, летите в мою сторонку, скажите моей матеньке, что полёг я честно за народ, чтоб война не повторилась».
Создавая другую картину с солдатскими захоронениями, Примаченко с трогательным простодушием надеялась помочь родственникам разыскать своих без вести пропавших сыновей и братьев:
«Тут, от Иванкова до Обухова, все болота были топкие, лоза да ольха по краю росла. К нам ближе выкопанец такой был, озерцо. Так туда в сорок первом упал лётчик в воду. И моряк. Две могилы в воде — да их ещё, наверное, и доныне ищут. Ничем им уже помочь нельзя было, не узнать было их имён, наверное, разведчики были, без документов. Но я написала такую картину и подписала, как всё было: „В сорок первом году упал лётчик в воду. И моряк. Слава украинская вам, неизвестным воинам“. Может, кто увидит, подумает, вспомнит да и отзовётся, кто ещё живой. Там две могилы на воде, рушниками убранные, среди цветов красных. Лётчик и моряк…»
Григорий Островский пишет:
«Тема войны, её памяти перерастает с годами в антивоенную тему, которая приобретает всё возрастающее значение в творчестве Марии Примаченко последних лет. <…> Воспоминания о пережитой фашистской оккупации, телепередачи о страданиях таких же крестьян в Корее и Вьетнаме, Чили и Ливане, горечь несостоявшейся надежды иметь мужа и семью, сиротство сына, не знавшего отца, волнение за возмужавшего внука-солдата, служившего на границе, угроза ядерной катастрофы, о которой неумолчно говорят по радио и телевидению,— всё это предопределило существенные сдвиги в творчестве Марии Авксентьевны. Она всегда очень остро ощущала своё художническое предназначение в обращённости к чувствам многих и многих людей, сейчас же она осознаёт себя в рядах борцов за мир, своё искусство — орудием в этой борьбе».
Появляются картины, которые отзываются на предчувствие новых войн. Иногда впрямую: «Угроза войны», «Атомная война, будь проклята она!». Но чаще через иносказание. К концу столетия некоторые звери Марии Примаченко делаются злыми, хотят «гульбы», но ничего у них не выходит, ведь друзей рядом нет, да и вообще, хвост не дорос: «У этого зверя зубы большие, а хвост маленький» (1983), «Этот зверь вздыхает и дружбы ни с кем не знает, солнце ему не светит, люди спасибо не скажут, скоро его повяжут» (1984), «Этот зверь разинул пасть и хочет цветочком полакомиться, да язык тонкий» (1985), «Дракону некого кусать, так растения кусает» (1987) и так далее.
Островский упоминает, что выражение «война — будь проклята она» было у Марии Авксентьевны в ходу в качестве горькой мудрой присказки, которую она стремилась сообщить всем и каждому. Подписывая «портрет» атомной войны, она даже решила усовестить тогдашнего президента США Рональда Рейгана:
«Господин Рейган, на эту картину посмотри и задумайся, какая эта Атом сложная, и тяжёлая, и неразумная. Посмотри и с нами помирись, чтоб был мир на Земле».
Рядом была пририсована могилка с крестом и эпитафией:
«Атом — она красивая. Можно заиграться и с родными попрощаться».
«Красивая атом» — опять двойственность, как «добрый лев», только наоборот. Лев страшен снаружи, зато внутри хороший, а атомная бомба прикидывается красивой, только внутри у неё клыки, с которыми лучше не играть.
С ядерной энергией у Примаченко были отдельные, свойские отношения: Болотня расположена в относительной близости от Чернобыля. В 1986 году художница вместе с сыном Фёдором, тоже художником, видела, как горел взорвавшийся реактор. После этого в творчестве Примаченко появилась так называемая чернобыльская серия.
В 2009 году в интервью газете «События» киносценарист Александр Рожен, знавший художницу и её семью, рассказывал:
«Чернобыльская станция находится относительно недалеко от дома Примаченко, и, когда горел реактор, они видели это. Мимо их дома мчались пожарные и военные машины, шли обозы с эвакуированными жителями зоны. Предложили, конечно, и им выезжать, но Мария сказала Фёдору: „Пусть едут. А мы тут столько картин пока нарисуем!“ И остались. Женщина из райцентра Иванков приезжала к ним, рассказывала, какие принимать меры безопасности. Дескать, на ноги надо надевать целлофановые пакеты, без конца мыться и так далее — мы все их помним, эти абсурдные меры. Мария в ответ написала корову. Обыкновенную, а не стилизованную, как обычно. На её копытах, рогах и хвосте были целлофановые пакеты, но она паслась на лугу с радиоактивной травой, ела её. Так же, как жители Болотни ели всё со своего огорода».
Из Болотни семья Примаченко так и не уехала. Мария Авксентьевна продолжала жить и работать на малой родине до самой смерти в 1997 году.
Начатая в 1986 году чернобыльская тема не оставляла её. На картине 1988 года — сон о четвёртом энергоблоке, похожем на могильные бугорки с картин, посвящённых павшим воинам. Здесь мы, похоже, видим будущее, где вместо АЭС — сад памяти тех, кто ликвидировал последствия аварии.
«Мне приснился четвёртый блок.
Позже там расцветут цветы,
И дети будут нести цветы,
И на веки вечные станет это памятником,
Наши самолёты будут сюда летать,
Наши герои,
Что нас спасли и от нас ушли». [2]
Некоторые предполагают, что Примаченко предчувствовала Чернобыль — так же, как предсказала войну: ещё до 1941 года маялась от дурных снов и словно разучилась работать с белым цветом. Дело шло только с чёрным:
«Брала белую материю вышивать — не шла работа по белому. А взяла кусок чёрного сатинчика — легла нитка, как должно быть… Легла по чёрному! — а я же никогда дотоле не шила и не малевала по той печали, ой, да по той скорби… Вышивала две картины перед самой войной — „Деревья и звери“ и „Козаченько на коне“».
Во второй половине XX века у зверей Примаченко, и прежде чудных и диковинных, стали вырастать дополнительные конечности или вторые лица посреди брюха, словно у мутантов. В 1977 году — за девять лет до взрыва на АЭС — она написала картину с иронично-зловещим заглавием: «Миллиард лет прошло, а таких обезьян не было» (оригинальная подпись: «Милиярда лет а таких мавп ньет»).
Ещё один примечательный сон художницы описывается Юрием Ростом:
«Попала я в рай, — рассказывала Мария Авксентьевна, — вокруг всё цветёт, и по цветущему лугу ходят гуси, утки. Стоит большая и светлая колхозная столовая, в которой вся еда — бесплатная. А я всё время работаю, рисую. И в понедельник, и в четверг, и в воскресенье. „В раю работают все семь дней“, — говорит мне Бог. А я ему: „Да я даже на земле в субботу и воскресенье не работала, не нравится мне в таком раю“. И вернулась домой».
И кажется, что опять угадала: хоть Примаченко нет на свете уже 25 лет, она словно по-прежнему здесь. Её помнят как живую, на смену старым зрителям пришли новые, у которых свежий взгляд и актуальные ассоциации, которые, пожалуй, не хуже прежних.
Взять хоть написанную в далёком 1936 году картину «Зелёный слон». В советское время кому-то казалось, что он неспроста носит «сталинские» кепку и картуз. В наши дни сложно не вспомнить, по аналогии с названием, о фильме «Зелёный слоник» (1999) Светланы Басковой.
Обе аллюзии на первый взгляд кажутся надуманными. Разные головные уборы были у многих героев-зверей Примаченко; картину и фильм разделяют 60 лет. Но, с другой стороны, отзывалась же художница на хрущёвскую кукурузную пропаганду или на космический бум 60‑х — писала птиц с кукурузными крыльями, космических коней.
А что касается кино — если уж мы решили, что Мария Авксентьевна была склонна предугадывать будущее, стало быть, могла она предвидеть и Светлану Баскову, и отправить своего доброго зверя в утешение зрителям 90‑х. Посмотрел человек «Зелёного слоника», рассердился или расстроился, а тут ему слон Примаченко дружески шепчет: «Не бойся, я не страшный, хороший».
С появлением интернета обнаружился «мемный» потенциал работ Примаченко. Что совсем не удивительно, ведь мемы — новый фольклор, а значит, у них с художницей, чья живопись вышла из народного искусства, как минимум общее этическое начало.
Чего хочет народ? Хочет, чтобы было красиво, чтобы было смешно, чтобы все были добрыми, интересными. Чтобы был мир, в конце концов.
Картина «Зверь гуляет» (1971), где человеческое хитрющее лицо вписано в тело льва, разошлась по Сети. Напрашивается параллель с некогда популярным видео «Надоедливый апельсин», в котором человеческий рты и глаза приделали фруктам. В одной из соцсетей к посту с картиной появился комментарий, отмечающий сходство зверя с персонажем Джемейна Клемента из фильма «Реальные упыри (2014), и собрал множество лайков. И правда похожи — неужто очередное предсказание?
А «Дикий Горботрус» — интеллигентного вида зверь в очках, у которого в животе плавает рыба? А пронзающий психоделическими глазами «Украинский кот в сапогах»? А единственная за всю творческую жизнь скульптура — крокодил с несоразмерными человеческими зубами и губами?
Пожалуй, доживи Примаченко до явления в Болотню Всемирной паутины, она с радостью делилась бы творчеством со всем светом, и с президентами тоже, но прежде всего — с фолловерами из народа. За примерами того, как возрастные представители наивного искусства успешно реализуют себя в Сети, далеко ходить не надо: в 2019 году 81-летняя Юлия Алёшичева стала постить свои вышивки в социальных сетях, которые для неё завёл внук. Сейчас Юлии 84 года, у неё 15,5 тысяч подписчиков, и это явно не предел.
Так или иначе, в цифровую эпоху многое из Примаченко ещё предстоит переоткрыть. В текстах о ней и каталогах, опубликованных в XX веке, практически не представлена картина «Хорошо я пишу, не спешу» (1936−1937), поскольку, очевидно, опередила своё время. Сегодня это готовый мем про студента на лекции (когда один на паре пишешь конспект), фрилансера (когда завтра дедлайн), наёмного автора (когда пришли новые правки) — пожалуй, каждый увидит родное в этом грустном звере, который тоскливо выводит на листе бумаги трогательные каракульки.
Конечно, говорить о Примаченко сегодня — значит говорить и о том, что случилось 28 февраля 2022 года. Как будто та, кого Мария Авксентьевна всю жизнь проклинала и против которой выступала каждым нарисованным зверем, и каждым цветком, пришла к ней в дом после смерти, чтобы поглумиться и показать, что её вера в лучший мир была напрасной.
Но не всё ещё потеряно. Во-первых, цифровая эра буквально воплотила в жизнь идею «рукописи не говорят». Оригиналы картин могут быть утрачены, но «интернет всё помнит», и хотя цифровые копии, конечно, не то же, что оригиналы, но куда лучше, чем совсем ничего.
Во-вторых, хоть это и слышится как трюизм, творчество Примаченко всегда будет актуально, потому что прославляет вечные ценности. Взять хоть те же цветы. Что бы ни случалось на Земле — войны, катастрофы, революции и так далее, — всегда на ней будут расти цветы. Одни и те же, но в то же время и не одни и те же. Григорий Островский приводит такой диалог:
«— Почему вы не рисуете настоящих цветов?
— А зачем? Вы же их видите и так…
— А вы никогда не писали цветы такими, как они есть, с натуры?
— Я и рисую с натуры. Только они у меня каждый раз зацветают по-новому».
Потребность художницы в общении с аудиторией выражалась, в частности, в том, что она нередко дарила нарисованные цветы. Иногда буквально — вручала работу, отказываясь брать за неё плату. А иногда посвящала её той или иной группе людей: школьникам, космонавтам, футболистам. Читаем в «Добром льве…»:
«Постоянная потребность в диалоге со зрителем побуждает её нередко к соединению изображения со словом. Так возникли „цветы-посвящения“. <…> Чаще всего — радостные и ласковые: „Букет людям на радость“; „Дорогие женщины, поздравляю по всей земле всех хороших женщин, будьте здоровы как вода, а богаты как земля. Чтобы был мир на земле“; „Цвети, цвети, Украина. Как идёт замуж дивчина, будь счастлива и богата и всем добрым людям будь рада“; „Дарю цветы которым сели за науку 1 сентября, желаю счастья мирного в жизни и учёбы, по всей земле чтоб дети были счастливыми“; „Цветы космонавтам“ и даже наивно-торжественные „Розы моего сердца киевскому „Динамо““ (правда, розы произрастают не из сердца, а из футбольного мяча…)».
Цветок — один из самых известных, универсальных символов дружбы и мира. Можно вспомнить хоть «детей цветов» хиппи и лозунг «Цветы лучше пуль», известный по стихотворению Евтушенко, хоть фотографию «Девушка с цветком» (1967) Марка Рибу, хоть цветочек-иконку мессенджера ICQ, которая ассоциируется у молодёжи нулевых с юностью и закадычным онлайн-братством.
Мария Авксентьевна говорила:
«Людям на радость цветы мои и всё моё. Я им счастье дарю и всё на свете… А тем ото врагам, что они хотят нас… — я даю картины — чтоб они очувствовались, бо у них же дети тоже есть…»
А вот примем ли мы дар, очувствуемся ли — это уже зависит от нас.
[1] Юрий Щербак «Фрески і фотографії». Издательство «Молодь», 1984. Цитируется по книге Григория Островского «Добрый лев Марии Примаченко». [2] Перевод немецкого варианта названия из каталога Meine Welt. Maria Prymatschenko — Malerei. Wiktor Maruschtschenko — Fotografie, 2000
Цифровые копии картин и книг, использованные при работе над статёй, были найдены на сайтах «Артхив», Allpainters.ru, «Библиотека украинского искусства», в блоге Agritura и архивированном блоге.
Читайте также «Василий Кандинский и его „конкретная“ действительность».
