Как отре­а­ги­ро­ва­ло рево­лю­ци­он­ное каза­че­ство на пред­ло­же­ние Анто­но­ва-Овсе­ен­ко о под­чи­не­нии совет­ской вла­сти? Что пред­став­лял из себя один из пер­вых куми­ров бело­го дви­же­ния Васи­лий Михай­ло­вич Чер­не­цов? Кто спас вой­ска каза­чье­го воен­но-рево­лю­ци­он­но­го коми­те­та и раз­бил самый фана­тич­ный отряд кале­дин­цев? Об этом — в новом рас­ска­зе писа­те­ля Сер­гея Пет­ро­ва из цик­ла о рево­лю­ции и граж­дан­ской войне на Дону.

Рево­лю­ци­он­ные каза­ки недол­го насла­жда­лись иллю­зи­ей вне­зап­но обре­тён­ной вольницы.

«Поли­ти­че­ский вопрос прин­ци­пи­аль­но решён! — теле­гра­фи­ро­вал Анто­но­ву-Овсе­ен­ко 17 янва­ря хорун­жий Мар­кин. — Абсо­лют­ное „да“, „да“, „да“! Офи­ци­аль­ное „да“! Декла­ра­ция после­ду­ет в самом непро­дол­жи­тель­ном времени».

Новую теле­грам­му, за под­пи­сью Кри­во­ш­лы­ко­ва и пяте­рых дру­гих чле­нов рев­ко­ма, Анто­нов-Овсе­ен­ко полу­чил через день:

«…Каза­чий воен­но-рево­лю­ци­он­ный коми­тет на осно­ва­нии поста­нов­ле­ния фрон­то­во­го съез­да в ста­ни­це Камен­ской постановил:

1) При­знать цен­траль­ную госу­дар­ствен­ную власть Рос­сий­ской Совет­ской рес­пуб­ли­ки, Цен­траль­ный Испол­ни­тель­ный Коми­тет съез­да каза­чьих, кре­стьян­ских, сол­дат­ских и рабо­чих депу­та­тов и выде­лен­ный им Совет Народ­ных Комиссаров.

2) Создать кра­е­вую власть Дон­ской обла­сти из съез­да Сове­тов каза­чьих, кре­стьян­ских и рабо­чих депутатов.
При­ме­ча­ние: Земель­ный вопрос Дон­ской обла­сти раз­ре­ша­ет­ся тем же област­ным съездом…»

«Теперь, — ска­зал себе коман­ду­ю­щий, — меня не долж­ны тер­зать сомне­ния по пово­ду пра­во­моч­но­сти наше­го втор­же­ния в область. Тру­до­вое каза­че­ство с нами. А это — народ. Пусть не весь, но боль­шая его часть».

Рас­по­ря­див­шись ока­зать вой­скам Дон­рев­ко­ма всю необ­хо­ди­мую помощь, Анто­нов-Овсе­ен­ко при­ка­зал крас­но­гвар­дей­ским отря­дам начать новое наступ­ле­ние. 1‑я Рево­лю­ци­он­ная армия лево­го эсе­ра Пет­ро­ва выдви­ну­лась на соеди­не­ние с каза­ка­ми со сто­ро­ны Мил­ле­ро­во. Вой­ска Сивер­са про­дол­жи­ли тес­нить Доб­ро­воль­че­скую армию с юга. Бла­го­да­ря неожи­дан­но­му вос­ста­нию рабо­чих в руки крас­ных пере­шёл Таган­рог. Пере­го­во­ры, в про­цес­се кото­рых Кале­дин наде­ял­ся отго­во­рить Сивер­са зани­мать город, про­ва­ли­лись. Крас­ные под­сту­па­ли к Ростову.

Фор­ту­на пока отво­ра­чи­ва­лась лишь от одно­го коман­ду­ю­ще­го — Саб­ли­на. Не успе­ли его отря­ды про­рвать севе­ро-запад­ные гра­ни­цы обла­сти и захва­тить несколь­ко желез­но­до­рож­ных стан­ций, как тут же столк­ну­лись со страш­ной силой и отка­ти­лись назад. В оче­ред­ной раз, още­рив­шись шты­ка­ми, на их пути воз­ник отряд глав­но­го кале­дин­ско­го пар­ти­за­на — еса­у­ла Васи­лия Михай­ло­ви­ча Чернецова.

Позёр и садист, тот умел наво­дить на вра­га ужас — ещё в октябре—ноябре 1917-го, во вре­мя пер­вых про­те­стов рабо­чих и шах­тё­ров, он эффект­но про­де­мон­стри­ро­вал это уме­ние. В пере­го­во­ры Чер­не­цов всту­пал ред­ко. Чаще он отда­вал при­ка­зы рубить про­те­сту­ю­щих шаш­ка­ми и косить их из пуле­мё­тов. Поща­ды не было нико­му: ни воору­жён­ным, ни без­оруж­ным. Фами­ли­ей «Чер­не­цов» мате­ри пуга­ли сво­их детей.

Что же до опе­ра­ций вой­ско­вых, то перед их нача­лом Васи­лий Михай­ло­вич любил отправ­лять про­тив­ни­ку зло­ве­щую теле­грам­му: «Бой­тесь, сво­ло­чи! Идёт Чер­нец!» Отряд его, состо­яв­ший из офи­це­ров, юнке­ров и сту­ден­тов, появ­лял­ся, как пра­ви­ло, с той сто­ро­ны, отку­да не жда­ли. Чер­не­цов­цы (боль­шая часть их была пешей) насту­па­ли, выстра­и­ва­ясь в цепь. Шли в пол­ный рост, не пригибаясь.

Саб­ли­ну стыд­но было при­знать­ся, но мно­гие его сол­да­ты, и без того не отли­чав­ши­е­ся дис­ци­пли­ной и рево­лю­ци­он­ной созна­тель­но­стью, боя­лись Чер­не­цо­ва. Им был памя­тен вне­зап­ный его налёт на Дебаль­це­во: желез­но­до­рож­ни­ки тогда, или что-то напу­тав, или попро­сту пре­дав, объ­яви­ли один из при­быв­ших соста­вов пас­са­жир­ским, а то был воен­ный эше­лон, наби­тый пар­ти­за­на­ми. Дое­хав позд­ним вече­ром до сема­фо­ра, эше­лон оста­но­вил­ся. Чер­не­цов­цы выгру­зи­лись из ваго­нов и пошли сквозь снеж­ную бурю, пере­дёр­ги­вая затво­ры винтовок.

Воз­ник­нув фан­то­ма­ми в све­те вок­заль­ных фона­рей, толь­ко вне­зап­ным появ­ле­ни­ем сво­им они обра­ти­ли крас­но­гвар­дей­цев в бег­ство. Лишь неболь­шая груп­па сол­дат под коман­до­ва­ни­ем комис­са­ра Коня­е­ва забар­ри­ка­ди­ро­ва­лась в зда­нии вок­за­ла. Бой с ними длил­ся минут пят­на­дцать-два­дцать. Обо­ро­няв­ших­ся забро­са­ли гра­на­та­ми, а потом, ворвав­шись в зда­ние, пар­ти­за­ны доби­ли ране­ных выстре­ла­ми в голо­ву. Труп комис­са­ра Коня­е­ва, по лич­но­му при­ка­зу Чер­не­цо­ва, был при­ко­лот шты­ка­ми к товар­но­му вагону.

…И вот саб­лин­цы напо­ро­лись на пар­ти­зан сно­ва. Напо­ро­лись и отсту­пи­ли. Глав­ный дон­ской кара­тель тот­час повер­нул шты­ки в дру­гую сто­ро­ну и стал тес­нить дон­рев­ко­мов­ских каза­ков, отни­мая стан­цию за стан­ци­ей. В гла­зах Чер­не­цо­ва пыла­ли огни гря­ду­щих рас­прав. За столь впе­чат­ля­ю­щие успе­хи Кале­дин досроч­но при­сво­ил ему зва­ние пол­ков­ни­ка. 16 янва­ря, сов­мест­но с 4‑й Офи­цер­ской ротой Доб­ро­воль­че­ской Армии, пар­ти­за­ны добра­лись до Каменской.

— Оце­ни­те обста­нов­ку, — велел двум послан­ным на раз­вед­ку сту­ден­там Чер­не­цов, — а впро­чем, — ухмыль­нул­ся он, — что там оце­ни­вать? Навер­ня­ка раз­бе­га­ют­ся, как крысы…

Пред­по­ло­же­ние ока­за­лось, в общем-то, вер­ным. День назад, в стыч­ке под Лихой, ново­ис­пе­чён­ным пол­ков­ни­ком были пле­не­ны двое рево­лю­ци­он­ных каза­ков — Гера­си­мов и Смир­нов. Сам рев­ком, после пере­го­во­ров в Ново­чер­кас­ске, пре­вра­тил­ся, по сути, в коми­тет кочу­ю­щий: его пред­ста­ви­те­ли появ­ля­лись то в Луган­ске, то в Мил­ле­ро­во, то в Цари­цыне, про­би­рать­ся к сво­ей «став­ке» было опас­но. Штаб без армии, армия — без шта­ба. Лишив­ши­е­ся коман­до­ва­ния камен­ские каза­ки полк за пол­ком поки­да­ли рево­лю­ци­он­ную ста­ни­цу. Их охва­ты­ва­ла жут­кая пани­ка. Порой каза­лось, что всё — они не вер­нут­ся в рево­лю­цию и не возь­мут­ся за ору­жие сно­ва. Но тут в Камен­ской появил­ся Голубов.

2

«Ты про­сто обя­зан напи­сать это пись­мо. Это не будет сла­бо­стью и изме­ной, нет. Ты уйдёшь из-под аре­ста и ста­нешь одним из тех, кто под­ни­мет вос­ста­ние про­тив Кале­ди­на. Здесь, в самом серд­це контр­ре­во­лю­ции, в Новочеркасске».

Сло­ва люби­мой сно­ва зве­не­ли в его ушах. И непо­нят­но, от чего было звон­че: от эха голо­са её, посе­лив­ше­го­ся в памя­ти посто­ян­ным жиль­цом, или от сви­ста степ­но­го ветра.

…В сотый раз Голу­бов себя спра­ши­вал, пра­виль­но ли посту­пил, послу­шав Марию и напи­сав пока­ян­ное пись­мо Бога­ев­ско­му. И в сотый раз отве­чал: да, пра­виль­но. Иной воз­мож­но­сти выбрать­ся у него не было.

В Ново­чер­кас­ске, гово­ри­ла Мария, ещё в декаб­ре начал дей­ство­вать свой, неле­галь­ный рево­лю­ци­он­ный коми­тет. В него, по боль­шей части, вхо­ди­ли неиз­вест­ные Голу­бо­ву люди. Зна­ком был толь­ко один — тот самый рабо­чий-казак Кова­лёв, сидев­ший с ним в каме­ре и выпу­щен­ный по непо­нят­ным при­чи­нам на две неде­ли рань­ше, чем он. Необ­хо­ди­мо было тай­но сне­стись с рев­ко­мом и начать акку­рат­ную аги­та­цию в каза­чьих пол­ках по под­го­тов­ке восстания.

Аги­ти­ро­вать Голу­бо­ву не меша­ли. У него было офи­ци­аль­ное раз­ре­ше­ние Бога­ев­ско­го и Наза­ро­ва на фор­ми­ро­ва­ние в гар­ни­зоне ново­го пар­ти­зан­ско­го отря­да. Этот отряд, разу­ме­ет­ся, дол­жен был бить «крас­ные бан­ды» (пол­ки в целом про­дол­жа­ли пред­по­чи­тать ней­тра­ли­тет), поэто­му высту­пать Голу­бо­ву уда­ва­лось часто, а вот гово­рить то, что хоте­лось, — не все­гда. Люди Кале­ди­на шли за ними след в след.

«Часто мож­но наблю­дать его сре­ди неболь­ших кучек каза­ков, — сооб­щал один из низ­ших чинов контр­раз­вед­ки выс­ше­му, — что он им гово­рит, не совсем ясно. Его же гро­мо­глас­ные речи перед боль­ши­ми мас­са­ми, тоже понят­ны не все­гда, так как лише­ны кон­кре­ти­ки. Часто слы­шит­ся: „К ору­жию, бра­тья каза­ки!“, „Име­нем рево­лю­ции!“, „Зада­вим гади­ну сво­и­ми рука­ми!“ Мне одна­жды поду­ма­лось: а про­тив кого он при­зы­ва­ет схва­тить­ся за ору­жие? какую имен­но рево­лю­цию он име­ет в виду? Фев­раль­скую? боль­ше­вист­ский пере­во­рот? и кого он назы­ва­ет „гади­ной“?»

«Пред­ла­га­ем думать мень­ше, — посо­ве­то­ва­ли ему, — наблю­дать — чаще».

Худо-бед­но Голу­бо­ву уда­лось ско­ло­тить неболь­шой отряд, на том аги­та­ция и пре­кра­ти­лась. Сна­ча­ла аре­сто­ва­ли под­поль­ный коми­тет. Потом в Ново­чер­кас­ске появил­ся Чер­не­цов и объ­явил запись новых доб­ро­воль­цев в свой пар­ти­зан­ский отряд. О Васи­лии Михай­ло­ви­че ста­ла тру­бить прес­са, и всё вни­ма­ние пере­клю­чи­лось на него. Ну а после — гря­ну­ли собы­тия в Каменской.

…Он въе­хал в ста­ни­цу 16-го. Он быст­ро сори­ен­ти­ро­вал­ся в обста­нов­ке царя­ще­го здесь упад­ка. Сама судь­ба, пожа­луй, втолк­ну­ла его в зда­ние шко­лы, где засе­дал коми­тет 27-го пол­ка. То был фак­ти­че­ски един­ствен­ный, не под­дав­ший­ся пани­ке полк. Коми­тет решал, под чьим коман­до­ва­ни­ем идти каза­кам бой. И как толь­ко зашёл, скри­пя дос­ка­ми пола и стря­хи­вая с себя снег, Голу­бов, вопрос о коман­ди­ре отпал сам собой. Ведь это был его полк. Вме­сте с ним он вое­вал на рус­ско-гер­ман­ской с 1914-го по 1916‑й. Его там зна­ли как умно­го и спра­вед­ли­во­го офицера.

— Нико­лай Матве­ич! — радост­но загал­де­ли каза­ки. — Отец род­ной! Ваше благородие!

— Давай­те-ка без «бла­го­ро­дий», — спо­кой­но оса­дил он вос­тор­ги, — давай­те-ка к делу, товарищи…

…Выбра­ли Голу­бо­ва еди­но­глас­но. Под бур­ные апло­дис­мен­ты, под мощ­ные, рас­ка­ти­стые «ура». И как толь­ко опу­сти­лась послед­няя рука, сим­во­ли­зи­ру­ю­щая «за», вой­ско­вой стар­ши­на, весе­ло взгля­нув на каза­ков, заявил:

— Ну вот что, соко­ли­ки, хва­тит лясы точить… Успо­ка­и­ва­ем ули­цу! Ору­дия гру­зим в ваго­ны и ухо­дим в Глу­бо­кую! Пусть Чер­не­цов берёт Камен­скую — от нас не убу­дет! А уж в Глу­бо­кой мы его встре­тим! Как поло­же­но встре­тим, вер­но, граж­дане дон­цы?! И не таким хре­бет обла­мы­ва­ли!.. С Богом!

3

Не отни­мая бинок­ля от глаз, Голу­бов процедил:

— Допры­гал­ся, подлец…

Вот уже три дня, как стан­ция Глу­бо­кая пре­вра­ти­лась в новый центр при­тя­же­ния рево­лю­ци­он­ных сил. В тече­ние суток туда под­тя­ну­лись 10‑й и 44‑й Дон­ские пол­ки, 6‑я Гвар­дей­ская бата­рея. 18-го появил­ся Под­тёл­ков. За ним в Глу­бо­кую при­мча­лись сбе­жав­шие из чер­не­цов­ско­го пле­на Гера­си­мов и Смир­нов. Наблю­дая, как бес­пре­ко­слов­но испол­ня­ют его при­ка­зы каза­ки, все трое при­за­ду­ма­лись о пер­спек­ти­вах сво­ей вла­сти, но бучи устра­и­вать всё же не ста­ли. 19 янва­ря к Глу­бо­кой подо­шла 1‑я Рево­лю­ци­он­ная армия Петрова.

…Чер­не­цов тем вре­ме­нем укре­пил­ся в Камен­ской. За пару дней ему уда­лось попол­нить отряд новы­ми доб­ро­воль­ца­ми, ору­жи­ем, бое­при­па­са­ми и про­ви­ан­том. Из Ново­чер­кас­ска, в помощь к нему, с дву­мя сот­ня­ми каза­ков при­был гене­рал Уса­чёв. Оста­вив ста­ни­цу под его кон­тро­лем, Чер­не­цов дви­нул­ся по сле­ду 27-го полка.

К вече­ру 20-го пар­ти­за­ны и зна­чи­тель­ная часть офи­цер­ской роты заня­ли один из хол­мов вбли­зи Глу­бо­кой. Бега­ли на стан­ции муравьиш­ка­ми люди, тащи­ли ваго­ны паро­во­зы. Сго­рая от жела­ния посе­ять в стане вра­га новую сума­то­ху, Чер­не­цов при­ка­зал выстре­лить из орудия.

«Чтоб по ваго­ну, — про­ры­чал он, — чтоб вдребезги».

При­каз выпол­ни­ли немед­лен­но, но луч­ше бы не выпол­ня­ли. Сна­ряд упал, не доле­тев до стан­ции, разо­рвал­ся на её окра­ине, у мельницы.

«Что за чёрт?!» — воз­му­тил­ся полковник.

С той сто­ро­ны, один за дру­гим, грох­ну­ли ору­дий­ные выстре­лы. По хол­му, со скры­той пози­ции, уда­ри­ла целая бата­рея, не мень­ше. Белые отка­ти­ли в низи­ну. Чер­не­цов отдал новую коман­ду — занять близ­ле­жа­щий посё­лок. Про­тив­ник пре­сёк ата­ку пуле­мёт­ным огнём.

«Васи­лий Михай­ло­вич! — обра­тил­ся к нему Дмит­рий Мион­чин­ский, под­пол­ков­ник Доб­ро­воль­че­ской армии. — Может, не будем торо­пить­ся со взя­ти­ем стан­ции? Мы не зна­ем, сколь­ко у них сил! Подо­ждём под­креп­ле­ния, а?»

«Подо­ждём», — нехо­тя согла­сил­ся Чернецов.

Но под­креп­ле­ние, кото­рое долж­но было при­быть ночью, так и не при­шло, и 21 янва­ря, перед рас­све­том, Чер­не­цов решил, что наступ­ле­нию быть.

«Это сума­сше­ствие!» — про­ком­мен­ти­ро­вал его реше­ние Миончинский.

Гла­за пол­ков­ни­ка и впрямь свер­ка­ли безу­ми­ем, точ­но жела­ли сжечь остат­ки этой ночи.

Как толь­ко забрез­жил рас­свет, Васи­лий Михай­ло­вич пустил по кру­гу несколь­ко буты­лок вод­ки. Их было мно­го, каж­дый мог сме­ло осу­шить поло­ви­ну сосу­да или треть. Выпил и сам. Рез­ко выдох­нув, он зало­мил папа­ху на заты­лок, покрас­нел лицом и, пья­но оска­лив­шись, заорал артиллеристам:

«Огонь! Пли по измен­ни­кам казачества!»

На этот раз сна­ря­ды лег­ли как надо, под­ни­мая на стан­ци­он­ной пло­ща­ди фон­та­ны из сне­га и кус­ков замёрз­шей зем­ли. Один из сна­ря­дов снёс кры­шу поко­сив­шей­ся хатён­ки, и это вызва­ло у пол­ков­ни­ка бур­ный вос­торг. Сняв пер­чат­ки, он при­нял­ся отча­ян­но апло­ди­ро­вать. Каза­ки высы­па­ли на ули­цы. Нако­нец-то нача­лось та самая сума­то­ха, кото­рую он ожи­дал с таким нетерпением.

«Вот оно! — взре­вел Чер­не­цов. — Впе­рёд, гос­по­да! За мной!»

Он вско­чил на коня.

Цепи чер­не­цов­цев пошли в ата­ку. Ору­дие про­дол­жа­ло под­дер­жи­вать их с холма.

С лево­го флан­га лупи­ла гау­би­ца офи­цер­ско­го отря­да. Вод­ка била в голо­ву. Пар­ти­за­ны ора­ли бра­вые пес­ни, широ­ко сту­пая, стре­ми­тель­но при­бли­жа­лись к стан­ции. До цели оста­ва­лась вер­ста или две, но вдруг какой-то гим­на­зист писк­нул «ой», и цепь замерла.

«Поче­му оста­но­ви­лись?! — взре­вел Чер­не­цов. — А ну-ка впе­рёд! За Рос­сию! За Дон! За Атамана!»

Мион­чин­ский мол­ча ука­зал нагай­кой куда-то вниз. При­став на стре­ме­нах, Чер­не­цов уви­дел, как под пла­то, на кото­рое они вышли, раз­во­ра­чи­ва­ет­ся круп­ная кава­ле­рий­ская часть, не мень­ше пол­ка. На буг­ры выка­ты­ва­лись пушки.

«Ну‑с? — ёрни­че­ски осве­до­мил­ся у него Мион­чин­ский. — Что? Ата­ку­ем, полковник?»

Чер­не­цов недо­воль­но помор­щил­ся. Чис­лен­ный пере­вес про­тив­ни­ка был, что назы­ва­ет­ся, нали­цо. И выпи­той вод­ки явно не хва­та­ло, что­бы пре­зреть страх смерти.

Пер­спек­ти­ва кро­ва­во­го ужа­са от лобо­во­го столк­но­ве­ния немед­ля отрез­ви­ла его. Он посмот­рел на оша­лев­шие лица сту­ден­тов, на ойк­нув­ше­го гим­на­зи­ста (пух­ло­му и румя­но­му, тому, ско­рее, пят­на­дца­ти не было ещё) и нехо­тя выда­вил из себя:

«Отхо­дим… к желез­но­до­рож­но­му полотну».

4

Пре­сле­до­ва­ние про­тив­ни­ка затя­ги­ва­лось. Бли­же к полу­дню голу­бов­ским каза­кам и 1‑й Рево­лю­ци­он­ной армии уда­лось смять офи­цер­ский отряд. Чер­не­цов­цы ока­за­лись в полу­коль­це. Они отхо­ди­ли всё даль­ше и даль­ше. Не давая коль­цу замкнуть­ся, про­дол­жа­ло огры­зать­ся един­ствен­ное их орудие.

Голу­бов, разу­ме­ет­ся, мог ско­ро кон­чить эту исто­рию. Но ему не хоте­лось, что­бы гиб­ли под выстре­ла­ми его люди, а ещё он желал вымо­тать Чер­не­цо­ву нер­вы. Поэто­му его каза­ки дер­жа­лись от пре­сле­ду­е­мых на зна­чи­тель­ном рас­сто­я­нии, посте­пен­но обхо­дя с флангов.

Голу­бов смот­рел на Чер­не­цо­ва в бинокль. Он видел, как изме­нил­ся этот чело­век. Теперь это был не тот гроз­ный еса­ул, что гром­че дру­гих вопил на Кру­ге в сен­тяб­ре 1917-го: «Изгнать из каза­че­ства Голу­бо­ва!» и не тот само­влюб­лён­ный пол­ков­ник, в отряд кото­ро­го запи­сы­ва­лись в Ново­чер­кас­ске юнке­ра, сту­ден­ты и даже гимназисты.

Жур­на­ли­сты в сво­их ста­тьях назы­ва­ли их «Иису­со­ва пехо­та». Кумир моло­дё­жи, объ­ект вожде­ле­ния раз­но­го воз­рас­та дам. В нача­ле янва­ря Голу­бов наблю­дал, как Чер­не­цов аги­ти­ро­вал со сце­ны город­ско­го теат­ра. Дамы исте­рич­но виз­жа­ли, бро­са­ли к его ногам цве­ты. Гра­фо­ма­ны-поэты нес­лись напе­ре­гон­ки в редак­цию газе­ты «Воль­ный Дон». В их неук­лю­жих писа­ни­ях Васи­лий Михай­ло­вич упо­доб­лял­ся то Илье Муром­цу, то Ива­ну-царе­ви­чу, то Сте­па­ну Разину.

Теперь же это был измо­тан­ный, загнан­ный зверь. Ранен­ный в ногу, он шёл, хро­мая, под­дер­жи­ва­е­мый с одной сто­ро­ны офи­це­ром, с дру­гой — сту­ден­том. Части кон­ных юнке­ров и офи­це­ров уда­лось про­рвать окру­же­ние. Мион­чев­ский уска­кал, остер­ве­не­ло раз­ма­хи­вая белым плат­ком, и с ним ещё чело­век пят­на­дцать. Остат­ки отря­да были загна­ны в бал­ку, выхо­да из кото­рой не было. Каза­ки спе­ши­лись, окру­жи­ли её и наве­ли на про­тив­ни­ков вин­тов­ки. Неспеш­но, по одно­му пар­ти­за­ны выби­ра­лись наверх, бро­сая в снег вин­тов­ки, писто­ле­ты, шашки.

— Зару­бить бы гада на месте, — бурк­нул нахо­дя­щий­ся рядом с Голу­бо­вым Смирнов.

— И не думай! — отре­зал Голубов.

Осо­зна­вая, насколь­ко силь­на попу­ляр­ность Чер­не­цо­ва в Ново­чер­кас­ске, вой­ско­вой стар­ши­на пони­мал и дру­гое: изве­стие о пле­не­нии лихо­го пол­ков­ни­ка демо­ра­ли­зу­ет вра­га. Удер­жи­вая лиде­ра кара­те­лей в залож­ни­ках, он пред­ло­жит тем, кто засел в Камен­ской, оста­но­вить кро­во­про­ли­тие и сдать­ся. А это, в свою оче­редь, при усло­вии успеш­но­го наступ­ле­ния крас­ных, заста­вит Кале­ди­на заду­мать­ся о капи­ту­ля­ции Ново­чер­кас­ска. Воз­ни­кал шанс бес­кров­но­го окон­ча­ния граж­дан­ской вой­ны на Дону. И он, Голу­бов, видел авто­ром это­го сце­на­рия себя, отче­го на душе ста­но­ви­лось теплее.

…Соско­чив на зем­лю, он пере­дал пово­дья одно­му из каза­ков и подо­шёл к пленным.

— Ну что, Иису­со­ва пехо­та, — под­миг­нул Голу­бов сту­ден­там, — если нет жела­ния рань­ше вре­ме­ни попасть в рай, шагай­те к желез­ной доро­ге. Вас не тронут.

Сту­ден­ты и горст­ка гим­на­зи­стов, с опас­кой погля­ды­вая на пле­нён­но­го коман­ди­ра, заше­ве­ли­лись. Пона­ча­лу они пяти­лись, спо­ты­ка­лись, ози­ра­лись по сто­ро­нам, думая, навер­ное, что сто­ит толь­ко обер­нуть­ся, как каза­ки нач­нут стре­лять в спины.

Но те смот­ре­ли на них кто рав­но­душ­но, а кто с сожа­ле­ни­ем, и, когда какой-то уряд­ник доб­ро­душ­но при­крик­нул: «Давай, ису­си­ки, трош­ки побыст­рее, мам­ки зажда­лись», они обер­ну­лись разом и бро­си­лись бежать, пута­ясь в полах шине­лей и паль­то, хва­та­ясь за фураж­ки и шап­ки на голо­вах, падая и под­ни­ма­ясь; прочь, прочь, прочь.

Лишь один сту­дент, при­дер­жи­ва­ю­щий Чер­не­цо­ва под руку, не сдви­нул­ся с места. Длин­ный, как шпа­ла, чёр­ное паль­то, белё­сые воло­сы соло­мой из-под фураж­ки, уси­ки, он свер­лил Голу­бо­ва нена­ви­дя­щим взглядом.

— Васи­лий Михай­ло­вич, — выпа­лил длин­ный, — он — отец наш. Вы, сво­ло­чи боль­ше­вист­ские… иуды… вам не понять… вас ещё ждёт висе­ли­ца, пуля, штык…
Он гово­рил быст­ро, заи­ка­ясь, как в бре­ду, пере­ска­ки­вая с одно­го на дру­гое, то о пат­ри­о­тиз­ме, то о пре­да­тель­стве гово­рил, то о госу­да­ре-импе­ра­то­ре, то о жела­нии лечь в одну моги­лу с Васи­ли­ем Михайловичем.

«Какая пре­дан­ность, — думал Голу­бов, слу­шая бред впол­уха, — сколь­ко он про­был в отря­де, инте­рес­но? Неде­лю? Две? Месяц? Как обра­бо­тан! А ведь не изме­ни судь­ба Чер­не­цо­ву, вос­пи­тал бы сот­ню таких фана­ти­ков, кото­рые за него — в огонь и в воду, дети. Какие там народ­ни­ки-бом­би­сты… Уси­ки отпустил».

Толь­ко сей­час он обра­тил вни­ма­ние, что у сту­ден­та уси­ки такие же, как и его у куми­ра, — ред­кие, мож­но ска­зать, деликатные.

— Пол­но, Пух­ля­ков, — про­хри­пел пол­ков­ник, — делай­те, что гово­рит вой­ско­вой стар­ши­на. Иди­те. Вы дер­жа­лись достой­но! Я про­из­во­жу вас в прапорщики…

Сту­дент выпу­чил боль­шие навы­кат глаза.

— Васи­лий Михайлович …

— Иди­те, — повто­рил пол­ков­ник, — я вам при­ка­зы­ваю. Воз­мож­но, вам удастся…

Что имен­но «удаст­ся» Пух­ля­ко­ву, он уточ­нять не стал, осёк­ся. Из глаз сту­ден­та хлы­ну­ли слё­зы. Он обнял Чер­не­цо­ва и креп­ко поце­ло­вал в губы. Брезг­ли­во отстра­нив­шись, тот пере­кре­стил его, и юно­ша побрел в степь. Голу­бов усмехнулся.

— Пол­ков­ник, мне сооб­щи­ли, что ваши части нача­ли наступ­ле­ние по желез­ной доро­ге, со сто­ро­ны Камен­ской. Мне нуж­но оста­но­вить наступ­ле­ние. Мне нуж­на Камен­ская. Без боя и без кро­ви. Пря­мо сей­час вы напи­ши­те запис­ку в свой штаб…

— А что ещё вам нуж­но? — дерз­ко гля­дя на Голу­бо­ва, спро­сил Чернецов.

— Мне? Толь­ко то, о чём я про­шу. А вот им, — вой­ско­вой стар­ши­на кив­нул в сто­ро­ну сво­их каза­ков, — или нашим союз­ни­кам-крас­но­гвар­дей­цам, воз­мож­но, нужен само­суд над вами. Готовы?

Пустые гла­за Чер­не­цо­ва сде­ла­лись задум­чи­вы­ми. Он оце­нил угрю­мые физио­но­мии каза­ков, удру­ча­ю­ще жал­кий вид сво­их офи­це­ров, шмыг­нул носом и сип­ло произнёс:

— Вы обе­ща­е­те, что нас не расстреляют?

— Я обе­щаю, что ваша судь­ба будет реше­на рево­лю­ци­он­ным три­бу­на­лом. И реше­ние его будет зави­сеть от пере­го­во­ров с Камен­ской. Пока же вы буде­те нахо­дить­ся под арестом…

Чуть пораз­мыс­лив, Чер­не­цов подо­звал к себе отряд­но­го врача.

— Док­тор, друг мой, паль­цы ока­ме­не­ли… Напи­ши­те, что он ска­жет, не сочти­те за труд… Я подпишу…

Врач корот­ко кив­нул, достал поле­вую книж­ку и карандаш.

— Коман­ду­ю­ще­му вой­ска­ми Камен­ско­го рай­о­на, — про­дик­то­вал Голу­бов, — гене­ра­лу Уса­чё­ву… 1918 года, 21 янва­ря, я, Чер­не­цов, вме­сте с отря­дом взят в плен. Во избе­жа­ние совер­шен­но ненуж­но­го кро­во­про­ли­тия про­шу Вас не насту­пать. От само­су­да мы гаран­ти­ро­ва­ны сло­вом все­го отря­да и вой­ско­во­го стар­ши­ны Голубова…

Читай­те так­же преды­ду­щие рас­ска­зы цикла:

• Подо­ждём «Высо­чай­ше­го акта».
• Кра­жа Дон­ской рево­лю­ции.
• Ата­ман Кале­дин и его «мятеж».
• Любовь и Голу­бов. Рас­сле­до­ва­ние Вой­ско­во­го Кру­га.
• При­чу­ды Дон­ской Феми­ды. Послед­ний день суда над Голу­бо­вым.
• «Кол­хи­да». «Левая груп­па». Граж­дан­ская вой­на — не за гора­ми.
• На мели.
• Тай­ные воз­ды­ха­ния Мит­ро­фа­на Бога­ев­ско­го и про­зрач­ная кон­спи­ра­ция Бело­го дви­же­ния.
• Октябрь насту­па­ет.
• Фик­ция демо­кра­тии.
• Про­тив чести.
• Явле­ние Дон­рев­ко­ма.
• Не сво­бод­ным сло­вом, а ору­жи­ем и пле­тью.