Каза­лось бы, об эми­гран­тах пер­вой вол­ны извест­но всё. Одна­ко боль­шин­ство извест­ных нам тек­стов напи­са­но сами­ми эми­гран­та­ми. Их меч­та сбы­лась — пись­мен­ное насле­дие вер­ну­лось на роди­ну! А вот крас­ные оппо­нен­ты, наобо­рот, забы­ва­ют­ся. Напри­мер, Илья Эрен­бург — автор сего­дняш­не­го рас­ска­за, лич­ность леген­дар­ная и весо­мая для совет­ской лите­ра­ту­ры. Кто-то может спро­сить: «А раз­ве Эрен­бург, этот автор лозун­га вре­мён Вели­кой Оте­че­ствен­ной „Убей нем­ца!“ — эми­грант?» И я отве­чу: «Конеч­но, да!»

Образ­цо­вый богем­ный «либе­раль­ный» ради­кал после окон­ча­тель­ной побе­ды Октябрь­ской рево­лю­ции в Рос­сии, Илья Гри­го­рье­вич Эрен­бург, и так уже про­вед­ший зна­чи­тель­ную часть 1910‑х годов в Пари­же, воз­вра­ща­ет­ся в про­кля­тую капи­та­ли­сти­че­скую Евро­пу: сна­ча­ла в Бер­лин, а затем в Париж, поки­нуть кото­рый его заста­вят толь­ко немец­кие вой­ска в 1940 году… Тогда у СССР с Рей­хом был свой медо­вый месяц, и Эрен­бург спо­кой­но уехал на поез­де через тер­ри­то­рию Гер­ма­нии в Моск­ву. Вот с тех пор Илья Гри­го­рье­вич дей­стви­тель­но пере­стал быть эми­гран­том, одна­ко к наро­ду бли­же не стал.

Ну а какой бли­зо­сти к наро­ду мож­но было от него тре­бо­вать? Он был эта­лон­ным салон­ным боль­ше­ви­ком-попут­чи­ком. Из бога­той семьи, не титуль­ной нации, полу­чив­ший отлич­ное обра­зо­ва­ние, жур­на­лист, при­вер­же­нец мод­ных ради­каль­ных поли­ти­че­ских дви­же­ний, в дру­зьях с боге­мой… Он сам — боге­ма! Но отсут­ствие свя­зи с наро­дом отнюдь не поме­ша­ло Эрен­бур­гу стать извест­ным писа­те­лем в стране рабо­чих и крестьян.

В отли­чие от мно­гих звёзд совет­ско­го пери­о­да, осо­бен­но 1920‑х годов, Илья Эрен­бург — по-насто­я­ще­му талант­ли­вый писа­тель, чьи кни­ги одно­знач­но заслу­жи­ва­ют место на вашей книж­ной полке.

Я думаю, Эрен­бур­га вполне мож­но назвать одним из самых осве­дом­лён­ных миро­вых писа­те­лей пер­вой поло­ви­ны XX века. Близ­кий друг Буха­ри­на, кото­рый напи­шет пре­ди­сло­вие к дебют­но­му рома­ну Эрен­бур­га «При­клю­че­ния Хулио Хуре­ни­то», на корот­кой ноге с Лени­ным — тот похва­лит опи­са­ние 1917 года в романе, вете­ран Испан­ской граж­дан­ской вой­ны, чьей роли в кото­рой ужас­нёт­ся сам Джордж Ору­элл, мно­го­крат­ный лау­ре­ат Ста­лин­ских пре­мий 1940‑х годов…

Совет­ские интел­ли­ген­ты не люби­ли Эрен­бур­га из-за его бли­зо­сти к «импе­ра­то­ру». У Ильи Гри­го­рье­ви­ча вправ­ду были одни из самых близ­ких отно­ше­ний с Иоси­фом Вис­са­ри­о­но­ви­чем из чис­ла писа­те­лей. Но в отли­чие от мно­гих его совет­ских кол­лег, Эрен­бург себя ощу­щал сво­бод­ным человеком.

Сего­дняш­ний рас­сказ воз­вра­ща­ет нас на сто­ле­тие назад, в самое нача­ло лите­ра­тур­ной дея­тель­но­сти Эрен­бур­га, когда он вме­сте с дебют­ным «При­клю­че­ни­ям Хулио Хуре­ни­то» пишет сбор­ник рас­ска­зов «Неправ­до­по­доб­ные исто­рии». Туда вой­дёт рас­сказ «Бегун». В нём Эрен­бург изде­ва­ет­ся над тем, кто заслу­жи­ва­ет издёв­ки, — пре­крас­но­душ­ным рус­ским интел­ли­ген­том, кото­рый из сво­ей уют­ной бур­жу­аз­ной мид­дл-класс норы меч­та­ет о рево­лю­ции, а как толь­ко она его куса­ет за зад — про­кли­на­ет её и бежит куда гла­за гля­дят. Сюжет вечный.

«Бегун»

Илья Эрен­бург
Бер­лин, 1921 год

«Коб­ленц» — гово­рят, а что такое Коб­ленц этот про­слав­лен­ный? Горо­диш­ко сквер­ный, не луч­ше наше­го губерн­ско­го, улич­ки кри­вые, ста­рая цер­ковь, фон­тан — тоже досто­при­ме­ча­тель­ность! Где здесь разой­тись было мар­ки­зам де Виль-Нэф, викон­там де Бурьи, вер­саль­ским шар­ку­нам, мад­ри­га­лы­ци­кам, средь озор­ства клуб­но­го, сан­кю­лот­ства неслы­хан­но­го (то есть если пря­мо по-рус­ски выра­зить­ся — бес­пор­точ­ни­че­ства), сохра­нив­шим пар­чо­вые жиле­ты в лили­ях, с еди­но­ро­га­ми, о шест­на­дца­ти пуго­виц, коси­цы непри­ми­ри­мые, гор­дость свою, кра­еш­ком кам­зо­лов не кос­нув­шим­ся мар­ки­тант­ки Мари­ан­ны, с ассиг­на­ци­я­ми саль­ны­ми вме­сто экю «мило­стью Божи­ей Людо­ви­ка», с носом един­ствен­ным, баг­ря­но­род­ным носом. Дыра — Коб­ленц, мелочь на кар­те, вни­ма­ния не стоит!..

То ли дело Рос­сия! Как нача­лась буря, поле­те­ли не сот­ни, сот­ни сотен мно­гие, тысяч сот­ни, не горо­диш­ко обжи­ли, запру­ди­ли пять частей све­та. Что же, боль­шо­му кораб­лю и пла­ва­ние боль­шое! Ведь не мар­ки­зы одни, то есть дей­стви­тель­ные, тай­ные, нет табо­ры раз­но­языч­ные, вовсе уж меж собой не схо­жие, дви­ну­лись Бог весть куда — в Париж ли кут­нуть на помин­ках, в Тур­цию ли с горя на мина­ре­ты погля­ды­вать, в Арген­ти­ну ли, сви­ней в Арген­тине раз­во­дить мож­но, кто зна­ет? Всё рав­но, от сво­их подаль­ше! Как понес­лись с гнёзд вспуг­ну­тые, так и не могут оста­но­вить­ся — из Пите­ра в Моск­ву, из Моск­вы в Киев, даль­ше в Одес­су, на Кубань, в Крым и уж вплавь, через все моря. Даже поза­бы­ли люди, что мож­но у себя в сто­ло­вой на дедов­ском крес­ле вече­ром сидеть и, вынув газе­ту из вися­чей пап­ки бар­хат­ной, на коей дочь к анге­лу выши­ла бисе­ром: «да скро­ет­ся тьма», читать супру­ге сон­ной, тёп­лой о том, как зачем-то сума­сшед­шие люди лазят на полюс или канал панам­ский роют.

Кто толь­ко ни убе­жал — и санов­ные, масти­тые — Ста­ни­сла­вы, Анны на шеях, — и мелюз­га, пис­ка­ри в море буй­ном: фельд­ше­ра от моби­ли­за­ций, стряп­чие от рек­ви­зи­ций, дьяч­ки, чтоб в соблазн не впасть, про­сто людиш­ки без­обид­ные от нече­ло­ве­че­ско­го стра­ха, саха­ро­за­вод­чи­ки, тузы мах­ро­вые, для коих в Пари­жах и куле­бя­ки, и икор­ка, и про­хла­ди­тель­ные гото­вят­ся, и голо­дран­цы, голо­тя­пы, гру­зы гру­зят, на голо­ве ходят, тара­ка­ньи бега с тота­ли­за­то­ром наду­ма­ли — пря­мо сан­кю­ло­ты, так что взгля­нешь на них — спу­тать лег­ко, где-то она самая рево­лю­ция; поли­ти­ки, идей­ные вся­кие, с про­грам­ма­ми, хоро­шие люди — столь­ко чест­но­сти, руку пожмёт такой, и то воз­гор­дишь­ся, ну и построч­ни­ки за ними, коты газет­ные, хапу­ны щекот­ли­вые, вся­кие; а боль­ше все­го про­сто чело­ве­ки: был дом, про­фес­сия, боти­ки с бук­ва­ми, а подо­шло гроз­ное, и ниче­го в помине, не эми­гран­та­ми ста­ли, не бежен­ца­ми, а бегу­на­ми. Послу­ша­ешь тако­го, ну что он спа­сал? — ни сей­фа нет, ни титу­ла, ни идеи зава­ля­щей­ся — не пой­мёшь, толь­ко во всех гла­голь­ство­ва­ни­ях ник­чём­ных столь­ко горя, да не выду­ман­но­го, а под­лин­но­го — не пой­мёшь, толь­ко отвер­нёшь­ся: ни начать же реветь где-нибудь на Буль­вар де Капю­син, пуб­ли­ку чистую, не мос­ко­ви­тов в бегах, а пари­жан чест­ных пугая!

Вот таким бегу­ном был и Гри­го­рий Васи­лье­вич Сквор­цов, родом из Пен­зы, холо­стой, сла­ва Богу (не дети­шек же с собой по миру тас­кать). В невоз­врат­ное вре­мя, когда в бегах состо­я­ли толь­ко немно­гие, по вку­су, или чест­ные черес­чур, или уже вовсе без чести, сидел себе Сквор­цов скром­но в Москве на Плю­щи­хе и ни о каких загра­ни­цах не помыш­лял, даже, узнав как-то, что его това­рищ Бухин по уде­шев­лён­но­му в Бер­лин с экс­кур­си­ей про­ехал, сер­ди­то откаш­лял­ся: «Обо всём этом у Водо­во­зо­ва про­честь мож­но, а вот без фун­да­мен­та соот­вет­ству­ю­ще­го от раз­ных пей­за­жей и про­пасть немуд­ре­но». Долж­ность зани­мал он невы­со­кую, но почтён­ную, ува­же­ния вся­че­ско­го достой­ную, а имен­но, с 96-го, то есть 21 год под­ряд, состо­ял над­зи­ра­те­лем в пер­вой гим­на­зии, сна­ча­ла име­ну­ясь «педе­лем», а потом в све­те пре­об­ра­зу­ю­щем реформ, «помощ­ни­ком класс­но­го настав­ни­ка». Ведал Гри­го­рий Васи­лье­вич ниж­ним кори­до­ром, пяти­класс­ни­ков не каса­ясь, сле­дил, чтоб «кое-где» не кури­ли и зря во вре­мя уро­ков латы­ни не заси­жи­ва­лись, буд­то холе­рой забо­лев, чтоб на пере­мен­ках не дра­лись пряж­ка­ми, не жра­ли мас­ло, с ран­ца­ми ходи­ли, а не по моде фатов­ской тет­рад­ку за пазу­хой, гер­бов не выла­мы­ва­ли, след заме­тая, что­бы средств для роще­ния усов вто­ро­год­ни­ки-кам­ча­да­лы преж­де­вре­мен­но не поку­па­ли тихонь­ко, сло­вом, что­бы был поря­док, достой­ный гим­на­зии клас­си­че­ской, пер­вой, в чьих сте­нах сто­лет­них не кто-нибудь, а министр покой­ный Бого­ле­пов вос­пи­ты­вал­ся и на золо­тую дос­ку занесён.

Был Сквор­цов чело­ве­ком мяг­ким, душев­ным, от слеж­ки не огру­бев­шим, и хоть в бесе­ды какие-либо, кро­ме рас­пе­ка­ний, с детьми не всту­пал, но и не при­ди­рал­ся, оста­вив на два часа, сожа­лел, а уни­что­же­нию кар­це­ра, даже кол­лег уди­вив, пора­до­вал­ся. Объ­яс­ня­ет­ся всё это тем, что тай­но (ну да теперь и рас­крыть мож­но) был Сквор­цов ужас­ным либе­ра­лом, а мини­стра Бого­ле­по­ва, столь перед уче­ни­ка­ми про­слав­ля­е­мо­го, в душе не одоб­рял, пред­по­чи­тая кро­тость и про­гресс, вот как у Водо­во­зо­ва в Англии. Не педель, пра­во, а гума­нист истин­ный: «Рус­ские ведо­мо­сти», в биб­лио­те­ку запи­сан, книж­ки, меч­ты. И над всем, после ужи­на — само­вар­чик чуть мур­лы­чет, кот Барс под­да­ки­ва­ет, уют, мир — всё же скорбь за стра­ну, где-то вне лежа­щую, воз­ле Пен­зы что ли? — за нищую стра­ну, непри­вет­ную, скорбь и даже воз­глас шепот­ли­вый «уви­жу ль я народ освобождённый?»

Хоро­шо жилось чело­ве­ку: ком­на­та с печью широ­кой белё­ная, хозяй­ка квар­тир­ная души не чая­ла, песто­ва­ла, пря­мо как с дитя­тей нян­чи­лась — и плюш­ки изюм­ча­тые к чаю, и новая кар­тин­ка Шиш­ки­на ака­де­ми­ка (лес, снег, мед­ве­жа­та, бод­рость какая!), и набрюш­ник вяза­ный, чтоб не про­сту­дил­ся Гри­го­рий Васи­лье­вич за ребя­та­ми в пере­мен­ку во двор выбе­гая. Но не отсту­пил­ся Сквор­цов от тра­ди­ций свя­тых, от грё­зы интел­ли­гент­ской, домо­ро­щен­ной (уж её ни в каком Пари­же не выищешь), пре­об­ра­зо­ва­ний хотел, а ино­гда, когда запре­ща­ли «Рус­ским ведо­мо­стям» роз­нич­ную (и рад был бы под­пи­сать­ся, да доно­са боял­ся, поку­па­ла же номе­рок хозяй­ка в сек­ре­те), даже до рево­лю­ции дохо­дил, так в уме Мира­бо и бега­ли, само­му бояз­но становилось.

Вот и в пятом году чуть-чуть не свих­нул­ся чело­век, кажет­ся, если б вовре­мя не при­ка­ти­ли из Пите­ра семё­нов­цы с пуле­мё­та­ми, до рес­пуб­ли­ки бы дока­тил­ся — на митин­ги в уни­вер­си­тет, пере­одев­шись, бегал, жерт­во­вал кур­сист­ке подо­зри­тель­ной (для успо­ко­е­ния, на что не допы­ты­ва­ясь), сло­вом, коле­бал­ся в самых осно­вах. Усто­ял всё же, опять к пре­об­ра­зо­ва­ни­ям скло­нил­ся, в учи­тель­ской за пра­вый спи­сок выска­зав­шись, тихонь­ко всу­нул в урну чест­ный кадет­ский, и пошло всё по-хоро­ше­му, как у всех людей, так что до боль­ше­ви­ков и упо­мя­нуть не о чем!

Когда все нем­цев руга­ли, и он ругал, даже за неуспе­хи по-немец­ко­му уче­ни­ков похва­лить хотел, но не зная, в согла­сии ли чув­ству­ет с окру­гом, не решил­ся. Когда в мар­те пели и пла­ка­ли, не тише дру­гих на Плю­щи­хе под­пе­вал и хозяй­ку хри­сто­со­ва­ни­ем идей­ным уму­чил. Дал вле­во силь­ный крен, уж очень понра­ви­лись ему сло­ва «зем­ля и воля», хоть зем­ли не пред­став­лял себе иной, кро­ме Воро­бьё­вых гор, а волю поми­нал, лишь когда Шиба­нов Иван из тре­тье­го парал­лель­но­го курил без стес­не­ния в убор­ной — «дашь волю, на голо­ву сядут!»…

Но любит рус­ский чело­век даль­нее, чего паль­цем не заце­пишь, и полю­бил Гри­го­рий Васи­лье­вич боль­ше само­ва­ра, боль­ше кни­жек Водо­во­зо­ва, боль­ше все­го на све­те — «Зем­лю и волю».

Всё это ока­за­лось, впро­чем, милой при­сказ­кой, а когда дело дошло до сказ­ки, то вмиг раз­лю­бил Сквор­цов вся­кие воз­гла­сы, ника­ких слов не про­из­но­сил, и с хозяй­кой вку­пе, на сун­дуч­ке в кори­до­ре, пла­кал до пол­но­го удовлетворения.

Суще­ство­ва­ла ли гим­на­зия, нет ли, никто на этот вопрос отве­тить не мог. Сто­ял, разу­ме­ет­ся, супро­тив хра­ма Хри­ста Спа­си­те­ля дом почтен­ный с колон­ка­ми, и при­хо­ди­ли туда люди, то есть учи­те­ля удру­чён­ные, не сту­пая по кори­до­рам важ­но с жур­на­ла­ми, но буд­то теле­га на трёх коле­сах под­пры­ги­вая, оста­нав­ли­ва­ясь, вся­че­ских пако­стей ожи­дая, и обор­мо­ты возы­мев­шие, бан­ды без гер­бов, с сове­та­ми, обе­зьян­ства ради. Ну, встре­тят­ся, покри­чат и одно от это­го душев­ное недоразумение!..

Не выдер­жал к лету Сквор­цов: голод взял, не то что плюш­ки, ржа­но­го не сыпешь, пуще голо­да неопре­де­лён­ность без­мер­ная. Даже «Рус­ские ведо­мо­сти» про­ва­ли­лись! Жить зачем? Непри­ют­но, сквер­но жить ста­ло! «Вот и народ осво­бож­дён­ный! — думал он, — Туне­яд­цы! Живо­дё­ры! Хамьё! Мало их били, и каким же дура­ком был я!.. Тоже! Сво­бо­да!» Думал, сло­вом, как мно­гие, не толь­ко над­зи­ра­те­ли класс­ные, но и про­фес­со­ра масти­тые, преж­де даже слов этих бран­ных не знав­шие. Разъ­ярясь, хозяй­ке на рас­топ­ку пач­ку бро­шюр выдал, но от это­го лег­че не сде­ла­лось. Стал гля­деть, как все­гда, что дру­гие поду­ма­ют, а дру­гие при­ду­ма­ли бежать, и за ними, не колеб­лясь, рысью сорвал­ся Сквор­цов Гри­го­рий Васи­лье­вич, уж не над­зи­ра­те­лем стал, бегуном.

Труд­ное это ремес­ло, кто сам не испы­тал, не пой­мёт! Для почи­на ждал Сквор­цо­ва на гра­ни­це немец­кой, что про­хо­ди­ла, впро­чем, как раз по сере­дине Рос­сии, в местеч­ке Михай­лов­ском, где нико­му преж­де и во сне гра­ни­ца не мере­щи­лась, под­за­тыль­ник фельд­фе­бе­ля гер­ман­ско­го, хоро­ший под­за­тыль­ник, уве­си­стый, что­бы не выле­зал он из чере­да. Боль­но было, но как не согла­сить­ся, ведь от бес­по­ряд­ка убёг, надо учи­те­лям, педе­лям чуже­языч­ным покло­нить­ся низ­ко, заты­лок по-рус­ски рукой при­выч­ной почё­сы­вая. Недол­го спа­сал­ся Сквор­цов в Кие­ве, под­сту­пи­ли «живо­дё­ры», кинул­ся в Одес­су, там через Днестр на лодоч­ке в Бес­са­ра­бию, и пошло кру­го­вра­ще­нье, не жизнь, но одно сплош­ное «Вокруг света».

На что румы­ны не серьёз­ный народ, гита­ри­стый, и те пре­зи­ра­ли, по участ­кам гоня­ли, мыли, дез­ин­фек­цию устра­и­ва­ли, а уж когда все про­це­ду­ры закон­чи­ли, выста­ви­ли без церемоний.

Год целый блуж­дал по Евро­пе Сквор­цов, из коми­те­та в коми­тет, гро­ши выклян­чи­вая, так и шари­ли по душе вся­кие допрос­чи­ки, бла­го­де­те­ли осто­рож­ные, ниче­го сво­е­го внут­ри не оста­лось, всё дав­но выло­жил. Ещё про­мыш­лял, чем мог: в Кише­нё­ве о пере­пра­ве ужас­ной через реку с тре­мя потоп­ле­ни­я­ми за пор­цию теля­ти­ны рас­ска­зал жур­на­ли­сту бой­ко­му, в Дан­ци­ге наби­вал папи­ро­сы на рус­ский вкус, в Бер­лине в кине­ма­то­гра­фе для спе­ци­аль­ной филь­мы комис­са­ра-зве­ря изоб­ра­жал и дол­жен был для сего стро­ить изу­вер­ские рожи. При­хо­ди­лось средь все­го и оку­роч­ки на мосто­вой под­би­рать, и в поле про­хо­дя (познал он зем­лю нако­нец!) морквой сырой не брез­гать. Тихим был он уче­ни­ком, все пин­ки при­ни­мал сми­рен­но. «Вар­ва­ры, тру­сы, ази­а­ты, раз­бой­ни­ки, пре­да­те­ли!» — покри­ки­ва­ли евро­пей­цы чистень­кие, со сла­до­стра­стьем перед носом его вер­тя жир­ным биф­штек­сом и от вели­ко­го чело­ве­ко­лю­бия кидая ему напо­сле­док кор­ку, кото­рой ни одна соба­ка циви­ли­зо­ван­ная есть не ста­нет. «Что же, их зем­ля, поря­док соблюли, могут над нами, шаро­мыж­ни­ка­ми, измы­вать­ся. Сло­ва не ска­жешь в ответ».

Попал нако­нец судь­ба­ми неис­по­ве­ди­мы­ми Сквор­цов во Фран­цию, и не в Париж пре­крас­ный, а в малень­кий город Пуа­тье. Поду­мав, и дивить­ся нече­му, где же теперь не сидит хоть какой-нибудь зло­счаст­ный бегун. Чует серд­це, и в Поли­не­зии эми­грант­ский коми­тет суще­ству­ет. В Пуа­тье повез­ло Гри­го­рию Васи­лье­ви­чу, нанял его мосье Лор в кафе своё «Рэжанс» гар­со­ном, но поста­вил усло­ви­ем, что­бы сбрил он свою дикар­скую бороду.

Послед­ний позор пере­жил Сквор­цов — с боро­дой рас­стать­ся, на поло­же­ние бри­то­го шело­пая, без­бо­ро­до­го маль­чиш­ки перей­ти. Была для него бород­ка неким ски­пет­ром, гер­бом досто­ин­ства, род­ствен­ной фор­мой далё­ких, по све­ту рас­се­ян­ных чита­те­лей «Рус­ских ведо­мо­стей», и когда поле­те­ли под нож­ни­ца­ми парик­ма­хе­ра Жюля жид­кие седень­кие кло­чья, понял он, что пада­ет это рус­ская зем­ля, не та, что с «Волей», но насто­я­щая, на кото­рой сто­ял домик Плю­щих­ский, понял и под смеш­ки Жюля горь­ко расплакался.

Пуа­тье — город тихий, чин­ный, и зря, без тол­ку, в кафе никто не ходит. Толь­ко к пяти часам при­хо­ди­ли в «Рэжанс» завсе­гда­таи: вла­де­лец молоч­ной, бух­гал­тер «Учёт­но­го бан­ка», отстав­ной пол­ков­ник из коло­ни­аль­ных, рен­тье­ров пяток. Пили апе­ри­ти­вы, т. е. настой­ки хин­ные для пище­ва­ре­ния улуч­шен­но­го, тол­ко­ва­ли о доче­ри Жюля-парик­ма­хе­ра, убе­жав­шей с аме­ри­кан­ским сол­да­том, о кра­же в поез­де — (всё Рос­сия вино­ва­та, раз­бой­ни­ков питом­ник!), — о поли­ти­ке: какая Англия хит­рая, Гер­ма­ния злая, Рос­сия непо­слуш­ли­вая и всё отче­го-то фран­цу­зов, даже пуа­ти­вин­цов, даже вот его, вла­дель­ца молоч­ной мосье Лево, оби­деть норо­вят. Но, пожа­ло­вав­шись, и то не все­рьёз, ско­рей для раз­мяг­че­ния неко­то­ро­го, насла­жда­лись вдо­воль, ибо был горек и золот вер­мут, сине-холе­ное небо, тиха и пре­крас­на жизнь в милом Пуа­тье. Порой игра­ли в трик-трак, и побеж­дён­ный рас­ко­ше­ли­вал­ся на вто­рой ряд ста­ка­нов. А к вече­ру сно­ва «Рэжанс» пусте­ло — забре­дёт раз­ве при­ез­жий ком­ми­во­я­жер, и наспех, про­смат­ри­вая ука­за­тель адрес­ный, про­гло­тит круж­ку пива.

Зато в вос­кре­се­нье ожи­ва­ло кафе, при­во­ди­ли завсе­гда­таи свои семьи, жён напуд­рен­ных, не хуже париж­ско­го, так что Сквор­цо­ву бед­но­му они даже не жена­ми каза­лись, ребят гур­том, и малый какой-нибудь всю тор­же­ствен­ность совер­ша­ю­ще­го­ся пони­мая, в пред­чув­ствии вре­ме­ни, когда и он будет каж­дый день здесь за апе­ри­ти­вом взве­ши­вать судь­бы миро­вые, мед­лен­но, сквозь соло­мин­ку, тянул крас­ный сироп.

Мосье Лор завсе­гда­та­ям на ново­го гар­со­на ука­зал — досто­при­ме­ча­тель­ность, рари­тет! И те с любо­пыт­ством мир­но­го дяди, рас­смат­ри­ва­ю­ще­го бом­бу, несколь­ко дней под­ряд изу­ча­ли Гри­го­рия Васи­лье­ви­ча. Потом выска­за­лись, мосье Лево осу­дил — хоть этот с виду ниче­го, но вооб­ще ази­а­ты, тата­ры почти, и хоро­шо бы хозя­и­ну за кас­сой в оба смот­реть. Бух­гал­тер в небе­са залез: «Мисти­ки они — вот посмот­ри­те, как этот гар­сон на пото­лок смот­рит, совсем Тол­стой, толь­ко всё же напрас­но их к нам пус­ка­ют». Пол­ков­ник, разу­ме­ет­ся, о пре­да­тель­стве вспом­нил и Сквор­цо­ва, несмот­ря на воз­раст пре­клон­ный, спро­сил: драл­ся ли он с боша­ми или немец­кие среб­ре­ни­ки счи­тал? Но Гри­го­рий Васи­лье­вич, при­вык­ший за вре­мя стран­ствий ко вся­ким уко­рам, совсем не оби­жал­ся, в ответ он лишь вино­ва­то и жалост­ли­во улы­бал­ся. Как-то ещё зашёл в кафе граж­да­нин Потра, ком­му­нист мест­ный, и обру­гал Сквор­цо­ва лаке­ем цар­ским, заго­вор­щи­ком, бан­ки­ром пуза­тым (хоть был он худ до без­об­ра­зия) и дру­ги­ми несу­раз­но­стя­ми, но и ему, смах­нув со сто­ла гро­ши чае­вые, так­же тихо улыб­нул­ся лакей, не цар­ский, конеч­но, а толь­ко «Рэжан­сов­ский».

Не от этих насме­шек невин­ных пошло несча­стие Гри­го­рия Васи­лье­ви­ча, а от дол­гих досу­гов. Пока раз­но­сил он на под­но­се сто­поч­ки, рюмоч­ки, круж­ки или ста­рал­ся, шестью сво­и­ми десят­ка­ми пре­не­бре­гая, карье­ром про­мчать­ся на веран­ду, на ходу из кофей­ни­ка выплес­ки­вая в вос­крес­ные семей­ные чаш­ки кофе, — всё шло хоро­шо. Но в сво­бод­ные часы, а нема­ло их было с вось­ми утра до пол­но­чи, начал Сквор­цов, себе и людям на горе, думать, тщил­ся объ­ять про­ис­шед­шее, при­кла­ды­вал ум, но ниче­го не полу­ча­лось, или, вер­нее, полу­ча­лось несо­об­раз­ное, глу­пое до анек­до­та. Пока шлял­ся он по вся­ким стра­нам, не до выяс­не­ния пер­во­при­чин было, а вот здесь, сидя в угол­ке с тряп­кой, посе­ти­те­лей под­жи­дая, дошёл до кор­ней самых.

Полу­ча­лось, что все вино­ва­ты, никто не вино­ват, а глав­ное, был домик на Плю­щи­хе, и нет его, была у него стра­на — бегу­ном остал­ся. Дой­дя до это­го, Сквор­цов точ­ки не поста­вил, не замолк, не стал каять­ся или пла­кать­ся, но почу­ял нена­висть неодо­ли­мую, вот к этим мир­ным, хоро­шим, покой­ным людям, кото­рым не нуж­но ни до чего дока­пы­вать­ся, сидят себе и пьют для аппе­ти­та. «Для аппе­ти­та» — и вспо­ми­на­лись горо­да голод­ные, ребя­та, выма­ли­ва­ю­щие короч­ку какую-нибудь, кожу­ру кол­бас­ную, хвост селё­доч­ный. А вот этим хоть что, сидят и кости кида­ют, раду­ют­ся… Раз­ве жир про­ши­бёшь сло­вом? Резать надо, вот что!..

Так слу­чи­лось неве­ро­ят­ное: доб­ро­душ­ный, трус­ли­вый ста­ри­чок, помощ­ник класс­но­го настав­ни­ка Гри­го­рий Васи­лье­вич Сквор­цов на 61‑м году дошёл до помыс­лов страш­ных, пря­мо уго­лов­ных. Не мог он выне­сти в муке сво­ей чужой радо­сти. Если б ещё эти фран­цу­зы хоть по-наше­му раз­гуль­но пили, били бы ста­ка­ны, пели, гро­зи­лись ножа­ми, цело­ва­лись, кая­лись, мог бы понять это Сквор­цов, само­му хоте­лось порой зал­пом из гор­лыш­ка выхле­стать бутыл­ку, что­бы очу­меть, запля­сать и при­кон­чить­ся. Но не то про­ис­хо­ди­ло — радо­ва­лись люди, тихо, ясно, жаром не уби­вая, за тучи не пря­чась, как лёг­кое све­ти­ло, что плы­вёт тыся­чи лет над этой бла­жен­ной, бес­слез­ной зем­лёй, не рас­ка­ти­сто сме­я­лись, но улы­ба­лись лишь, и не мог выне­сти Гри­го­рий Васи­лье­вич веч­но­го, несты­дя­ще­го­ся, избы­точ­но­го сча­стья. Мало-пома­лу поко­ри­ла его новая неле­пая мысль: все­му виной доволь­ство крас­но­ше­их, почтен­ных гостей, а особ­ли­во мосье Лево.

Были ведь и у него когда-то ком­нат­ка белё­ная, само­вар, «Баро-мур­лы­ка», чай попи­вая, и он не о мно­гом думал, если про­гресс при­зы­вал, то, ско­рее все­го, тоже для пище­ва­ре­ния, но об этом не вспо­ми­нал одер­жи­мый безу­ми­ем Сквор­цов. От нена­ви­сти пере­шёл он к подви­гу — сра­зив Лево тол­стень­ко­го, мир очи­стит, роди­ну вос­кре­сит, вер­нут­ся бегу­ны на тихие Плю­щи­хи, гибе­лью молоч­ни­ка да его, Сквор­цо­ва, тыся­чи тысяч спасутся.

Если б узнал мосье Лево об этих мыс­лях тай­ных, без­услов­но, рас­сме­ял­ся бы — ну раз­ве не ази­а­ты? Не тата­ры поло­ум­ные? И вправ­ду, глу­по­стей мно­го повсю­ду дума­ют, но нигде они до такой мах­ро­вой свя­то­сти не дохо­дят; и уби­вать уби­ва­ют, но про­сто из рев­но­сти, что ли, или кошель­ком пожи­вить­ся, а у нас не ина­че, как мир спа­сая, не нож в живот, а крест подвиж­ни­че­ский. Подо­зри­тель­ная стра­на — даже не стра­на, а сплош­ная пала­та, сто­ро­жа и те запля­са­ли почи­ще боль­ных. Если зав­тра зем­ля сдви­нет­ся, вме­сто хле­ба вско­ло­сит­ся щети­ной ёжьей или перья­ми пету­шьи­ми, — (ведь не про­стая она — откро­ве­ний край, не по шос­се евро­пей­ским, а по её без­до­ро­жьям Царь Небес­ный шагал) — никто, кажет­ся, не уди­вит­ся, мосье Лево про­чтет, улыб­нет­ся — в Тата­рии выду­ма­ли щети­ну сеять! Мистики!

Впро­чем, мосье Лево о всех замыс­лах Сквор­цо­ва ниче­го не ведал и 24 мая при­шёл, как обыч­но, часам к пяти в «Рэжанс», дру­же­ски кинув Гри­го­рию Васильевичу:

«Ну, ста­ри­на, как дела? „Пикон“ с лимо­ном». И в ожи­да­нии дру­зей, а так­же при­ят­но­го ледя­но­го питья стал гла­дить слег­ка свои круг­лень­кие колен­ки. Тогда, уви­дав этот жест доволь­ства пре­дель­но­го, бла­жен­ный, неизъ­яс­ни­мый жест, понял Гри­го­рий Васи­лье­вич, что час настал, вме­сто бутыл­ки схва­тил со стой­ки вил­ку десерт­ную, под­ско­чил к Лево и, стар­че­ские силы напря­гая, воткнул её в мяг­кую, рас­пол­за­ю­щу­ю­ся спину.

Завиз­жав ужас­но, мет­нул­ся мосье Лево, под­ско­чил, пова­лил на пол Сквор­цо­ва. («Вяжи­те убий­цу!») При­бе­жа­ли поли­цей­ские, пово­лок­ли пре­ступ­ни­ка на допрос.

Чего толь­ко не раз­ве­ли на сле­ду­ю­щий день все 900 фран­цуз­ских газет — стал Сквор­цов боль­ше­ви­ком зна­ме­ни­тым, гер­ман­ским наём­ни­ком. Тре­бо­ва­ли, чтоб рус­ских всех стро­го-настро­го про­ве­ри­ли, про­щу­па­ли, пере­трях­ну­ли — нет ли сре­ди них ещё ком­му­ни­стов Сквор­цов­ско­го тол­ка. Уве­ря­ли, что по глу­по­сти при­нял бан­дит мосье Лево за неко­е­го мини­стра. Сло­вом, наго­ня­ли стро­ки. А в том же «Рэжан­се» и в тыся­чах дру­гих кафе в час апе­ри­ти­ва гам сто­ял, ожив­ле­ние необы­чай­ное, — всех ограб­лен­ных поез­дов инте­рес­ней, жут­ко — уж не кра­дёт­ся ли за стой­кой сообщ­ник Сквор­цо­ва, — жут­ко и весело.

Опра­вил­ся мосье Лево, гор­до при­шёл в «Рэжанс», как король, вновь сел на воз­вра­щён­ный пре­стол и у ново­го гар­со­на спро­сил невы­пи­тый в памят­ный день «Пикон», улы­ба­ясь жиз­ни сохра­нён­ной, пого­де хоро­шей, всем и всему.

Сквор­цо­ва допра­ши­ва­ли, но мычал он невнят­ное. Реши­ли — сума­сшед­шим прикидывается.

«Вы боль­ше­вик?» — спро­сил его пред­се­да­тель суда.

«Изба­ви Бог!»

«Хоте­ли ограбить?»

«Что вы такое гово­ри­те, чест­ный я человек».

«Так поче­му же вы хоте­ли убить мосье Лево?»

Но на этот глав­ный, про­стой и страш­ный вопрос ниче­го не мог Сквор­цов ответить.

Он умел читать детям нота­ции, поку­пать папи­ро­сы, отве­чать — «имя, фами­лия, зва­ние, место­жи­тель­ство», — но гово­рить, так чтоб душу выло­жить, он не знал, как это дела­ет­ся: не было у него в жиз­ни ни жен­щи­ны люби­мой, ни дру­зей зака­дыч­ных, нико­го, один про­брел от при­ют­ских стен вот до этой ска­мьи под­су­ди­мых. А хоте­лось бы ска­зать мно­го: что не боль­ше­вик он вовсе, сам боль­ше­ви­ков пуще огня боит­ся, от них убёг, бро­сил всё, боро­ду сбрил, что очень любит он фран­цу­зов, даже в Москве читал Мар­го учеб­ник и уми­лял­ся — какой язык, не язык, а поэ­зия чистая — всех вооб­ще любит, и мосье Лево тоже, но толь­ко дол­жен он его убить, ибо мука в нём, том­ле­ние, снял­ся он с места, понес­ло, сил нет удер­жать­ся. Хоте­лось ска­зать ещё, что не стер­пит мир доволь­ства аппе­ри­ти­воч­но­го, радо­сти колен­ки поти­ра­ю­щих, что вот он над­зи­ра­тель, педель, и то быв­ший, бегун без оте­че­ства, сра­зит, любя, улы­ба­ю­щу­ю­ся голо­ву в котелке.

Хоте­лось, да не было сил, и три раза крик­нув «бегун я!», упал Сквор­цов на скамью.

Когда же пред­се­да­тель про­чел при­го­вор — каторж­ные рабо­ты, и ещё что-то, дол­го читал, слож­но, мало что понял Сквор­цов — он быст­ро вско­чил, и одно­му котел­ку, тоже улыб­кой ужас­ной про­свет­лён­но­му, пока­зал свой стар­че­ский, дряб­лый, тря­су­чий кула­чок. Его быст­ро вывели.

А на зав­тра, про­чи­тав о том, что кро­во­жад­ный зло­дей не толь­ко не рас­ка­ял­ся, но ещё в помыс­лах низ­ких упор­ство­вал, мосье Лево ска­зал полковнику:

«Раз­ве я не был прав? Ази­а­ты! Хоро­шо, что мы с вами роди­лись во Фран­ции! Сего­дня пре­крас­ный вечер, хоти­те, пар­тию трик-трака?»

Да ази­а­ты, опас­ные азиаты!

Пуб­ли­ка­ция под­го­тов­ле­на авто­ром теле­грам-кана­ла CHUZHBINA.

О жиз­ни рус­ских эми­гран­тов во Фран­ции напи­са­но мно­го рас­ска­зов, кото­рые регу­ляр­но пуб­ли­ку­ют­ся в нашей руб­ри­ке «На чуж­бине» — напри­мер, «Пани­хи­да» Гай­то Газ­да­но­ва.