Сегодня при изучении памятников археологии нередко применяются технологии лазерного сканирования местности с помощью беспилотного летательного аппарата. Этот инновационный метод используется при исследовании Гнёздовского комплекса в Смоленской области, благодаря чему были обнаружены десятки неизвестных курганов, относившихся к одному из крупнейших поселений Древней Руси.
Рассказываем подробности о том, что такое Гнёздово, которое большинство исследователей отождествляет с «летописным» Смоленском X–XI веков, и как работают новые технологии, впервые использованные в смоленской экспедиции.
Археологический памятник Гнёздово располагается в 12 километрах от современного Смоленска на обоих берегах реки Днепр. Гнёздово состоит из нескольких поселений, городищ и, как минимум, восьми курганных групп, охватывая площадь порядка 438 га, что делает его одним из крупнейших раннесредневековых поселений Восточной Европы. Открытый в 1867 году, когда при строительстве железной дороги Орёл–Витебск здесь был найден богатейший раннесредневековый клад, сегодня хранящийся в Государственном Эрмитаже, памятник считается подлинной жемчужиной древнерусской археологии наряду с Великим Новгородом, Белоозером, Изборском и Старой Ладогой.
Сегодня большинство исследователей отождествляет комплекс Гнёздово с древним («летописным») Смоленском. Впервые Смоленск упомянут в «Повести временных лет» под 862 годом и остаётся важной фигурой на геополитической арене на протяжении всего X века. Около 950 года Смоленск появляется под названием «крепость Милиниска» в трактате византийского императора Константина Багрянородного в качестве важнейшего центра кораблестроения, обслуживающего торговый путь «из варяг в греки», в то время как в Скандинавии его, вероятно, знают как «Сюрнес».
Реконструкция в Гнёздово. 2014 год
Уникальной особенностью Гнёздова является колоссальных размеров курганный могильник (некрополь), датируемый IX–XI веками. По подсчётам археологов, тысячу лет назад общее число курганов достигало 5 000 насыпей, что делает Гнёздово крупнейшим курганным могильником «эпохи викингов» во всей Европе.
По всей видимости, викинги (они же варяги или норманны) внесли весомый вклад в превращение древнего Смоленска в ключевой центр трансконтинентальной торговли, контролировавший знаменитый путь «из варяг в греки». Археологические раскопки убедительно свидетельствуют, что значительную часть населения Гнёздова составляли именно викинги — выходцы с территории Средней Швеции, Готланда, Аландских островов.
На раскопках
В конце 2018 года на территории археологического памятника федерального значения «Гнёздовский комплекс» совместной экспедицией музея-заповедника «Гнёздово», Государственного исторического музея и МГУ им. М. В. Ломоносова при поддержке компаний «Энерготранспроект», фонда «Таволга» и компании «Аэрогеоматика» реализован проект по лазерному сканированию комплекса на основе LiDAR (Light Identification, Detection and Ranging). Эта технология представляет собой наиболее передовой метод топографической съёмки местности, использующийся прежде всего в индустриальных целях при проектировке и строительстве инфраструктурных объектов.
Особенность LiDAR в качестве метода дистанционного сканирования заключается в том, что конечным продуктом съёмки становится сверхдетализированная (с точностью до нескольких миллиметров) трёхмерная виртуальная модель местности, привязанная к спутниковым системам. При этом для лазера, осуществляющего съёмку с самолёта, вертолёта или беспилотного летательного аппарата, не страшна никакая растительность — ни трава, ни кустарник, ни лесной массив. За счёт высокой плотности «залпов», кучность которых составляет несколько десятков и сотен «выстрелов» на один квадратный метр и осуществляемых с большой высоты под разными углами, лазерные лучи достигают поверхности земли практически через любые преграды.
Беспилотный летательный аппарат, использованный в Гнёздове
В сфере археологии технология LiDAR особенно успешно зарекомендовала себя при исследовании археологических комплексов, расположенных в джунглях Центральной Америки — в первую очередь, при изучении городских комплексов древних майя в Гватемале, Мексике и Белизе. Эта революционная технология, позволяющая за несколько минут создавать сверхточный топографический план любой, даже самой труднодоступной местности, на подготовку которого при иных обстоятельствах ушли бы десятилетия непрерывных топографических работ, имеет существенный недостаток — крайне высокую стоимость исследований, что зачастую делает её недоступной для археологических проектов. В древнерусской археологии — в частности, для раннесредневековых памятников лесной зоны — полномасштабная комплексная лазерная съёмка памятников до настоящего времени не проводилась.
В результате лазерной съёмки археологического комплекса Гнёздово учёные получили детализированную 3D-модель местности, сверхточный топографический план и ортофотопланы, все данные которых увязываются в местные и международные системы координат. Обработка полученных данных займёт не один месяц, но уже сейчас можно сказать о некоторых предварительных результатах.
Полученный результат сканирования
Прежде всего, сканирование местности позволило обнаружить все сохранившиеся на сегодняшний день курганные насыпи, образовывавшие в IX–XI веках крупнейший курганный могильник Европы. До сих пор это было невозможно — большинство курганов покрыто лесом или высокой растительностью, многие были разграблены, распаханы или раскопаны в конце XIX — начале XXI века. Заметить их невооружённым взглядом было практически невыполнимой задачей, но на полученных картах они прекрасно видны. Часть курганов была известна археологам ранее, другая находится в труднодоступных местах и не была нанесена на планы памятника исследователями прошлых лет. Некоторые курганы и вовсе обнаружились на приусадебных участках современных обитателей деревень Гнёздово и Глущенки.
Кроме того, LiDAR позволил выявить в рамках больших курганных групп более мелкие скопления курганов — вероятно, они образовывали родовые или семейные некрополи. При осмотре с земли такие скопления были незаметны, но на трёхмерной модели они прекрасно фиксируются.
Удивительным и совершенно неожиданным обстоятельством стало обнаружение древних тропинок IX–XI веков, которые пролегали между скоплениями курганов, отделяя один погребальный «кластер» от другого. Очевидно, этими тропками пользовались древние обитатели Смоленска — викинги и славяне — при строительстве и посещении некрополя.
В укреплённых районах памятника сканирование позволило зафиксировать следы фортификационных сооружений — оборонительных рвов и земляных валов.
Важным результатом проекта стала окончательная фиксация древнего русла реки Днепр. Исследования последних десятилетий указывали на то, что береговая линия IX–XI веков располагалась примерно на 100 метров севернее современного днепровского берега. Отдельные фрагменты береговой линии были также обследованы посредством археологических раскопок. Однако теперь благодаря LiDAR-модели удалось установить точную линию древнего берега на всей её протяженности, что позволяет лучше понять топографию IX–XI века.
Наконец, LiDAR-съёмка наглядно демонстрирует зоны активного разрушения памятника в ходе современной хозяйственной и строительной деятельности, осуществляемой на территории деревни Гнёздово. Анализ полученных данных должен помочь выработать комплексный подход по предотвращению дальнейшего разрушения уникального для нашей страны объекта исторического и культурного наследия.
Лазерное сканирование археологического комплекса Гнёздово при помощи технологии LiDAR открывает принципиально новую главу в изучении одного из главных памятников археологии Древней Руси и российской археологии в целом. Впервые в распоряжении археологов оказался полный сверхточный топографический план древнерусского поселения, системная и тщательная работа с которым позволит лучше понять, что представлял собой крупный торгово-ремесленный центр периода формирования и становления древнерусского государства — периода, в общеевропейской истории именуемого «эпохой викингов». Дальнейший анализ полученных данных в комплексе с археологическими раскопками позволит сделать важные выводы об истории нашей страны.
Популярный жанр вестерна в американском кино породил множество подражаний и ответов во всём мире. И если итальянцы со своим «спагетти-вестерном» смогли вписаться в мировой контекст и стать классикой, то, скажем, японские («Сукияки Вестерн Джанго», 2007) или корейские («Хороший, плохой, долбанутый», 2008) эксперименты известны только настоящим поклонникам. Кинематограф социалистических стран тоже черпал вдохновение из вестернов, создав альтернативу — истерны (как противопоставление «western» — «западный» и «eastern» — «восточный»).
Чаще всего вспоминают про восточногерманские фильмы киностудии DEFA с югославско-индейским Чингачгуком — Гойко Митичем. И правда, в ГДР, Румынии и Чехословакии истерны прижились больше, чем в СССР. Но были и советские истерны: очень разные и порой совершенно не связанные между собой ни строгим жанром, ни местом и временем действия. Большинство из них заимствовали у вестернов определённые сценарные и постановочные клише и атмосферу, сами же сюжеты разворачивались при этом в Восточном полушарии. Так или иначе, некоторые фильмы вошли в золотую коллекцию советского кино. Мы предлагаем их вспомнить и посмотреть.
Красные дьяволята (1923, реж. Иван Перестиани)
«Красные дьяволята» — это экранизация одноимённой повести Павла Бляхина начала 1920‑х годов о приключениях трёх молодых бойцов Первой Конной армии и их борьбе с махновщиной в годы Гражданской войны. Бляхин и сам был опытным большевиком, участником революционного движения и Гражданской войны, и повесть была им написана «по горячим следам».
Фильм был, как нетрудно догадаться по дате создания, немым и чёрно-белым. Что не помешало ему стать хитом. Лихой приключенческий сюжет, погони, перестрелки, диалоги (да, в немом фильме были интересные диалоги!) роднят его с ранними западными классическими вестернами. Индейцев, шерифов и «охотников за головами» по понятным причинам здесь нет, но есть, представьте себе, чернокожий герой.
Словосочетание «красные дьяволята» нам больше знакомо по фильму «Неуловимые мстители», поскольку они были сняты по мотивам той же повести Бляхина. В какой-то степени более популярный фильм можно считать идеальным ремейком старых «Красных дьяволят», поскольку в нём можно разглядеть цитирование отдельных элементов из фильма 1923 года.
Тринадцать (1936, реж. Михаил Ромм)
Локации украинских степей не были, однако, столь фактурны, как пустыни Средней Азии. Именно там развернулось действие первого советского «пустынного истерна». Говорят, что Иосифу Виссарионовичу очень понравился фильм Джона Форда «Потерянный патруль» про британских солдат в Месопотамии, в годы Первой мировой столкнувшихся с засадой от местных арабов. (Стоит отметить, что «Потерянный патруль» и сам являлся ремейком британской одноимённой ленты.) Сталин заказал советскую версию фильма, которую поставил молодой и перспективный Михаил Ромм.
В истерне «Тринадцать» десять демобилизованных красноармейцев и трое «гражданских» сталкиваются с басмачами — одними из главных кинематографических бандитов в советском искусстве — и обороняют от них колодец посреди пустыни. Боевик, сочетающий в себе единство места и времени и большой актёрский состав, и сейчас производит хорошее впечатление. А в то время он вдохновил не только советских зрителей, но и американца Золтана Корду, снявшего в 1940‑е годы фильм «Сахара», где в Северной Африке экипаж американского танка оборонял колодец от немецкого батальона. «Сахару» даже номинировали на «Оскар», а в 1990‑е сняли ремейк. Такая вот длинная цепочка фильмов, среди которых нашёл своё место истерн Михаила Ромма.
Нужно ли вообще представлять этот фильм? Иногда кажется, что в нём прекрасно всё: актёрский состав, интересные герои и злодеи, постановка, натуральная атмосфера говоров и диалектов южных регионов, комедийная составляющая, саундтрек и, наконец, цитаты. О популярности фильма лучше всего говорит цитируемость, когда даже спустя полвека мы легко можем продолжить фразу, воспроизводя её голосом Савелия Крамарова: «А вдоль дороги мёртвые с косами стоят! И тишина…»
История о четырёх молодых «мстителях» времён Гражданки, устроивших победоносную партизанскую войну против распоясавшихся в окрестностях Херсона бандитов, собирала полные залы (прокатная статистика зафиксировала более 50 миллионов зрителей) и требовала продолжения.
Несмотря на то, что второй и особенно третий фильмы — «Новые приключения неуловимых» и «Корона Российской империи» — уже не отличались свежестью идеи, провальными они также не стали. И сегодня трилогия «Неуловимых» входит в стандартную обойму контента российских телеканалов, хотя, казалось бы, официальная оценка Гражданской войны с установкой «примиренческих» памятников и мемориальных досок участникам Белого движения вступает в явное противоречие с пафосом советской ленты. Искусство в данном случае оказывается сильнее идеологии.
Конец атамана (1970, реж. Шакен Айманов)
Многие истерны (как и многие вестерны) лишь внешне опираются на исторические события, используя их как фон. На этом фоне действуют герои выдуманные, и оттого порой наделённые экстраординарными чертами, запоминающейся внешностью, выпуклым характером. «Конец атамана» выбивается из этого ряда — фильм представляет собой экранизацию реальной истории ликвидации атамана Дутова в 1921 году. Видный участник Белого движения Александр Дутов был сторонником Колчака, под конец Гражданской войны перешёл границу с Китаем, где обосновался в приграничном с Россией городе Суйдуне. Туда-то и была отправлена группа советских агентов.
Сценаристы фильма, среди которых был молодой Андрей Кончаловский (брат Никиты Михалкова) и даже сам Андрей Тарковский (не указанный в титрах), подробности спецоперации переосмыслили, сделав главным героем выдуманного ими чекиста Касымхана Чадьярова. Его прототипом стал местный татарский князь Касымхан Чанышев, руководитель той самой чекистской группы. Пусть и частично придуманный, персонаж Чадьярова в исполнении казахского актёра Асанали Ашимова полюбился зрителям: 20 с лишним миллионов просмотров в кинотеатрах, Государственная премия Казахской ССР за роль разведчика.
Законченная история про ликвидацию атамана не закончилась для Ашимова, который вернулся к образу Чадьярова в фильме «Транссибирский экспресс» — тоже типичный истерн 1977 года, сценарий писали Никита Михалков и Александр Адабашьян, в ролях засветился Олег Табаков. И если «Транссибирский экспресс» можно советовать к просмотру, то вот дальнейшие продолжения «франшизы Чадьярова» («Маньчжурский вариант» 1989 года и «Кто вы, господин Ка?»/«Волчий след» 2009 года) к жанру истерна имеют совсем опосредованное отношение.
Белое солнце пустыни (1970, реж. Владимир Мотыль)
Ещё один бесспорный хит появился на волне успеха истерна «Неуловимые мстители». Тот же Андрей Кончаловский был одним из разработчиков будущего фильма о басмачах, хотя ушёл из проекта гораздо раньше, чем тот приобрёл знакомые нам черты философской истории о Востоке, который «дело тонкое». В итоге появление фильма — заслуга сценаристов Валентина Ежова и Рустама Ибрагимбекова, режиссёра Владимира Мотыля и ещё театрального режиссёра Марка Захарова, написавшего знаменитые письма Сухова Катерине Матвеевне.
Режиссёр, приступая к картине, хотел снять именно вестерн. Для советского кинематографического руководства истерны наподобие «Неуловимых мстителей» были формой историко-революционного пропагандистского кино. «Белое солнце пустыни» вроде бы похоже и на то, и на другое, но при этом элементы и детали отличают его от любых жанровых определений. Особенно это касается персонажей, которые не похожи на клише вестернов и историко-революционных советских драм.
Красноармеец Сухов — словно былинный русский солдат, мечтающий о мирной семейной деревенской жизни с любимой супругой. Таможенник Верещагин — бывший имперский унтер-офицер, который на краю цивилизации, спиваясь от безысходности, рассуждает о державе и патриотическом долге. Гюльчатай, для которой советская пропаганда равенства мужчин и женщин, наверное, так и осталась чудачеством нового господина.
Потому что Восток — дело тонкое.
Всадник без головы (1973, реж. Владимир Вайншток)
Сюжет «Всадника без головы» — это экранизация одноимённого романа Томаса Майна Рида. Отсюда, конечно, споры, насколько оригинальным является сценарий, размышления о том, что «книга лучше», но формально — это тоже истерн, то есть фильм, снятый в форме вестерна в странах соцблока. Кроме этого, «Всадник из головы» был весьма популярным и вошёл в сотню лучших по данным проката советских фильмов за всю историю.
«Всадник» интересен своей качественной постановкой: пейзажи, костюмы и даже актёры, часть из которых — загорелые кубинцы, вряд ли зародят в вас сомнение, что производством ленты занимался Ленфильм, создавший атмосферу Техаса середины XIX века в Крыму. При желании, правда, можно разглядеть в фильме Ливадийский дворец и Воронцовский парк в Большой Ялте, а также Белую Скалу в Белогорском районе Крыма.
Свой среди чужих, чужой среди своих (1974, реж. Никита Михалков)
Дебютный фильм Никиты Михалкова предполагался как чистый ответ спагетти-вестернам Серджо Леоне. Не зря одно из черновых названий — «Полмиллиона золотом, вплавь, пешком и волоком» — чем-то напоминает заголовки шедевров с Клинтом Иствудом. В итоге получилась похожая, но специфическая история — герой-одиночка, чекист Егор Шилов, хоть и метается меж двух огней, находя случайных попутчиков и временных соучастников среди «чужих», всё же преследует цели, далёкие от представлений жителей Дикого Запада. Он стремится к золоту (типичному киношному макгаффину) не ради обогащения, а чтобы вернуть его в советскую казну.
Производство не имело большого бюджета, поэтому ограбление поезда снято на чёрно-белую плёнку. Несмотря на режиссёрский дебют, будущий «бесогон» Михалков создал простой динамичный фильм с яркими персонажами. Вообще актёрский состав — одна из сильных сторон картины, и даже небольшие эпизоды с Александром Калягиным и Константином Райкиным остаются в памяти как интересные примеры перевоплощения известных актёров.
Человек с бульвара Капуцинов (1987, реж. Алла Сурикова)
Бульвар Капуцинок (правильно говорить именно так, а не «Капуцинов») — это улица Парижа, где братья Люмьер начали показывать свои первые фильмы. Главный герой фильма, мистер Джонни Фёст (от «first» — «первый») вдохновился новым видом искусства и отправился в американскую глубинку, чтобы показывать на Диком Западе кино.
«Человек с бульвара Капуцинов» — очень добрая и весёлая комедия, снятая как пародия на вестерн. Многие элементы вестерна присутствуют в гипертрофированном и намеренно несерьёзном виде. Перепалки в салуне не доходят до перестрелок и массовых убийств, а ограничиваются смешным мордобоем. Роковая пуля не убивает главного героя, поскольку его спасает кино: как в самом сюжете фильма, так и путём «спасения» руками сценаристов. Михаил Боярский играет антигероя — Чёрного Джека, который чем-то похож на классических «чёрных» злодеев из спагетти-вестернов, но при этом в конце концов он, как и мистер Фёст, влюбляется в кино и становится хорошим.
Хотелось бы, чтобы старые советские истерны делали с нами то же самое. Приятного просмотра!
Отрывок из воспоминаний Георгия Гапона о Кровавом воскресенье вызвал у наших читателей интерес, и VATNIKSTAN решил поинтересоваться: а что было с Гапоном после этих событий? Публикуем отрывок из воспоминаний Надежды Крупской, супруги Ленина, которая наблюдала за коротким периодом деятельности «революционного попа» в Швейцарии, а также за его общением с большевиками и лично Владимиром Ильичом. Местами Гапон кажется «неуклюжим» и недалёким революционером, а иногда — случайным человеком в политическом вихре, который захватил и увлёк его. Так или иначе, эти детали позволяют разбавить устоявшееся сегодня клише о Гапоне как «провокаторе».
Этот фрагмент — часть трёхтомных мемуаров Крупской «Воспоминания о Ленине», вышедших в 1930‑е годы.
Вскоре приехал в Женеву Гапон. Попал он сначала к эсерам, и те старались изобразить дело так, что Гапон «их» человек, да и всё рабочее движение Питера также дело их рук. Они страшно рекламировали Гапона, восхваляли его. В то время Гапон стоял в центре всеобщего внимания, и английский «Times» (газета «Время») платил ему бешеные деньги за каждую строчку.
Через некоторое время после приезда Гапона в Женеву к нам пришла под вечер какая-то эсеровская дама и передала Владимиру Ильичу, что его хочет видеть Гапон. Условились о месте свидания на нейтральной почве, в кафе. Наступил вечер. Ильич не зажигал у себя в комнате огня и шагал из угла в угол.
Так выглядела Женева в 1900‑е годы.
Гапон был живым куском нараставшей в России революции, человеком, тесно связанным с рабочими массами, беззаветно верившими ему, и Ильич волновался этой встречей.
Один товарищ недавно возмутился: как это Владимир Ильич имел дело с Гапоном!
Конечно, можно было просто пройти мимо Гапона, решив наперёд, что от попа не будет никогда ничего доброго. Так это и сделал, например, Плеханов, принявший Гапона крайне холодно. Но в том-то и была сила Ильича, что для него революция была живой, что он умел всматриваться в её лицо, охватывать её во всем её многообразии, что он знал, понимал, чего хотят массы. А знание массы дается лишь соприкосновением с ней. Ильича интересовало, чем мог Гапон влиять на массу.
Владимир Ильич, придя со свидания с Гапоном, рассказывал о своих впечатлениях. Тогда Гапон был еще обвеян дыханием революции. Говоря о питерских рабочих, он весь загорался, он кипел негодованием, возмущением против царя и его приспешников. В этом возмущении было немало наивности, но тем непосредственнее оно было. Это возмущение было созвучно с возмущением рабочих масс.
«Только учиться ему надо, — говорил Владимир Ильич. — Я ему сказал: „Вы, батенька, лести не слушайте, учитесь, а то вон где очутитесь, — показал ему под стол“».
8 февраля Владимир Ильич писал в № 7 «Вперёд»:
«Пожелаем, чтобы Г. Гапону, так глубоко пережившему и перечувствовавшему переход от воззрений политически бессознательного народа к воззрениям революционным, удалось доработаться до необходимой для политического деятеля ясности революционного миросозерцания».
Гапон никогда не доработался до этой ясности. Он был сыном богатого украинского крестьянина, до конца сохранил связь со своей семьёй, со своим селом. Он хорошо знал нужды крестьян, язык его был прост и близок серой рабочей массе; в этом его происхождении, в этой его связи с деревней, может быть, одна из тайн его успеха; но трудно было встретить человека, так насквозь проникнутого поповской психологией, как Гапон. Раньше он никогда не знал революционной среды, а по натуре своей был не революционером, а хитрым попом, шедшим на какие угодно компромиссы. Он рассказывал как-то:
«Одно время нашли на меня сомнения, поколебалась во мне вера. Совсем расхворался, поехал в Крым. В то время был там старец, говорили, святой жизни. Поехал я к нему, чтобы в вере укрепиться. Пришел я к старцу; у ручья народ собравшись, и старец молебен служит. В ручье ямка, будто конь Георгия Победоносца тут ступил. Ну, глупость, конечно. Но, думаю, не в этом дело, — вера у старца глубока. Подхожу после молебна к старцу благословиться. А он скидает ризу да говорит: „А мы тут лавку свечную поставили, наторговали сколько!“ Вот те и вера! Еле живой я домой дошёл. Был у меня приятель тогда, художник Верещагин, говорит: „Брось священство!“ Ну, подумал я: сейчас на селе родителей уважают, отец — старшина, ото всех почёт, а тогда станут все в глаза бросать: сын — расстрига! Не сложил я сана».
В этом рассказе весь Гапон.
В центре — Гапон и петербургский градоначальник Иван Фуллон на открытии Коломенской секции Союза фабричных рабочих. Ноябрь 1904 года. О Фуллоне Гапон упоминает в своих мемуарах.
Учиться он не умел. Он уделял немало времени, чтобы учиться стрелять в цель и ездить верхом, но с книжками дело у него плохо ладилось. Правда, он, по совету Ильича, засел за чтение плехановских сочинений, но читал их как бы по обязанности. Из книг Гапон учиться не умел. Но не умел он учиться и из жизни. Поповская психология застилала ему глаза. Попав вновь в Россию, он скатился в бездну провокаторства.
С первых же дней революции Ильичу стала сразу ясна вся перспектива. Он понял, что теперь движение будет расти как лавина, что революционный народ не остановится на полпути, что рабочие ринутся в бой с самодержавием. Победят ли рабочие, или будут побеждены, — это видно будет в результате схватки. А чтобы победить, надо быть как можно лучше вооружённым.
У Ильича было всегда какое-то особое чутье, глубокое понимание того, что переживает в данную минуту рабочий класс.
Меньшевики, ориентируясь на либеральную буржуазию, которую надо было ещё раскачивать, толковали о том, что надо «развязать» революцию, — Ильич знал, что рабочие уже решились бороться до конца. И он был с ними. Он знал, что остановиться на полдороге нельзя, что это внесло бы в рабочий класс такую деморализацию, такое понижение энергии в борьбе, принесло бы такой громадный ущерб делу, что на это нельзя было идти ни под каким видом. И история показала, что в революции пятого года рабочий класс потерпел поражение, но побежден не был, его готовность к борьбе не была сломлена. Этого не понимали те, кто нападал на Ленина за его «прямолинейность», кто после поражения не умел ничего сказать, кроме того, что «не нужно было браться за оружие». Оставаясь верным своему классу, нельзя было не браться за оружие, нельзя было авангарду оставлять свой борющийся класс.
И Ильич неустанно звал авангард рабочего класса — партию — к борьбе, к организации, к работе над вооружением масс. Он писал об этом во «Вперёд», в письмах в Россию.
«Девятое января 1905 года обнаружило весь гигантский запас революционной энергии пролетариата и всю недостаточность организации социал-демократов», — писал Владимир Ильич в начале февраля в своей статье «Должны ли мы организовать революцию», каждая строка которой дышит призывом перейти от слов к делу.
Ильич не только перечитал и самым тщательным образом проштудировал, продумал всё, что писали Маркс и Энгельс о революции и восстании, — он прочёл немало книг и по военному искусству, обдумывая со всех сторон технику вооруженного восстания, организацию его. Он занимался этим делом гораздо больше, чем это знают, и его разговоры об ударных группах во время партизанской войны, «о пятках и десятках» были не болтовней профана, а обдуманным всесторонне планом.
Ленин в библиотеке.
Служащий «Société de lecture» был свидетелем того, как раненько каждое утро приходил русский революционер в подвёрнутых от грязи на швейцарский манер дешёвеньких брюках, которые он забывал отвернуть, брал оставленную со вчерашнего дня книгу о баррикадной борьбе, о технике наступления, садился на привычное место к столику у окна, приглаживал привычным жестом жидкие волосы на лысой голове и погружался в чтение. Иногда только вставал, чтобы взять с полки большой словарь и отыскать там объяснение незнакомого термина, а потом ходил всё взад и вперед и, сев к столу, что-то быстро, сосредоточенно писал мелким почерком на четвертушках бумаги.
Большевики изыскивали все средства, чтобы переправлять в Россию оружие, но то, что делалось, была капля в море. В России образовался Боевой комитет (в Питере), но работал он медленно. Ильич писал в Питер:
«В таком деле менее всего пригодны схемы, да споры и разговоры о функциях Боевого комитета и правах его. Тут нужна бешеная энергия и ещё энергия. Я с ужасом, ей-богу, с ужасом, вижу, что о бомбах говорят больше полгода и ни одной не сделали! А говорят учёнейшие люди… Идите к молодёжи, господа! Вот одно единственное, всеспасающее средство. Иначе, ей-богу, вы опоздаете (я это по всему вижу) и окажетесь с „учёными“ записками, планами, чертежами, схемами, великолепными рецептами, но без организации, без живого дела… Не требуйте никаких формальностей, наплюйте, христа ради, на все схемы, пошлите вы, бога для, все „функции, права и привилегии“ ко всем чертям».
И большевики делали в смысле подготовки вооружённого восстания немало, проявляя нередко колоссальный героизм, рискуя каждую минуту жизнью. Подготовка вооружённого восстания — таков был лозунг большевиков. О вооружённом восстании толковал и Гапон.
Вскоре по приезде он выступает с проектом боевого соглашения революционных партий. В № 7 «Вперёд» (от 8 февраля 1905 г.) Владимир Ильич даёт оценку предложения Гапона и подробно освещает весь вопрос о боевых соглашениях.
Гапон взял на себя задачу снабдить питерских рабочих оружием. В распоряжение Гапона поступали всякого рода пожертвования. Он закупал в Англии оружие. Наконец дело было слажено. Найден был пароход — «Джон Графтон», капитан которого согласился везти оружие и сгрузить его на одном из островов невдалеке от русской границы. Не имея представления, как ведутся нелегальные транспортные дела, Гапон представлял себе дело гораздо проще, чем оно было в действительности. Чтобы организовать дело, он взял у нас нелегальный паспорт и связи и отправился в Питер. Владимир Ильич видел во всём предприятии переход от слов к делу. Оружие нужно рабочим во что бы то ни стало. Из всего предприятия, однако, ничего не вышло. «Графтон» сел на мель, и вообще подъехать к намеченному острову оказалось невозможным. Но и в Питере Гапон ничего не смог сделать. Ему пришлось скрываться в убогих квартирах рабочих. Пришлось жить под чужим именем, все сношения были страшно затруднены, адреса эсеров, где надо было условиться о приеме транспорта, оказались мифическими. Только большевики послали на остров своих людей. На Гапона всё это произвело ошеломляющее впечатление. Жить нелегально, впроголодь, никому не показываясь, совсем не то, что выступать, ничем не рискуя, на тысячных собраниях. Налаживать конспиративную доставку оружия могли лишь люди совершенно иного революционного закала, чем Гапон, готовые идти на всякую безвестную жертву…
Гапону посвящён эпизод из сериала «Империя под ударом» (2000), где его роль исполнил Александр Домогаров.
Другой лозунг, выдвинутый Ильичом, это — поддержка борьбы крестьян за землю. Эта поддержка дала бы рабочему классу возможность опираться в своей борьбе на крестьянство. Крестьянскому вопросу Владимир Ильич всегда уделял много внимания. В своё время, при обсуждении программы партии ко II съезду, Владимир Ильич выдвинул — и горячо его отстаивал — лозунг возвращения крестьянам «отрезков» земли, отрезанной у них при реформе 1861 года.
Ему казалось, что для того, чтобы увлечь за собой крестьянство, надо выставить возможно более близкое крестьянам конкретное требование. Подобно тому как агитацию среди рабочих начинали социал-демократы с борьбы за кипяток, за сокращение рабочего дня, за своевременную выплату заработной платы, так и крестьянство надо сорганизовать вокруг конкретного лозунга.
Пятый год заставил Ильича пересмотреть этот вопрос. Беседы с Гапоном — крестьянином по происхождению, сохранившим связь с деревней; беседы с Матюшенко — матросом с «Потёмкина», с рядом рабочих, приезжавших из России и близко знавших, что делается в деревне, показали Ильичу, что лозунг об «отрезках» уже недостаточен, что нужно выдвинуть более широкий лозунг — конфискации помещичьих, удельных и церковных земель. Недаром Ильич в своё время так усердно рылся в статистических сборниках и детально вскрывал экономическую связь между городом и деревней, между крупной и мелкой промышленностью, между рабочим классом и крестьянством. Он видел, что настал момент, когда эта экономическая связь должна послужить базой могущественного политического влияния пролетариата на крестьянство. Революционным до конца классом он считал лишь пролетариат.
Запомнилась мне такая сценка. Однажды Гапон попросил Владимира Ильича прослушать написанное им воззвание, которое он начал с большим пафосом читать. Воззвание было переполнено проклятиями царю.
«Не нужно нам царя, — говорилось в воззвании, — пусть будет один хозяин у земли — бог, а вы все у него будете арендатели!» (в то время крестьянское движение ещё шло как раз по линии борьбы за понижение арендной платы).
Владимир Ильич расхохотался, — больно уж наивен был образ, а с другой стороны, очень уж выпукло выступило то, чем Гапон был близок массе: сам крестьянин, он разжигал у рабочих, наполовину ещё сохранивших связь с деревней, исконную затаённую жажду земли.
Смех Владимира Ильича смутил Гапона.
«Может, не так что, — сказал он, — скажите, я поправлю».
Владимир Ильич сразу стал серьёзен.
«Нет, — сказал он, — это не выйдет, у меня весь ход мысли другой, пишите уж своим языком, по-своему».
Вспоминается другая сцена. Дело было уже после III съезда, после восстания «Потёмкина». Потёмкинцы были интернированы в Румынии, страшно бедствовали. Гапон в то время получал много денег, — и за свои воспоминания, и пожертвования ему всякие передавали на дело революции, — он целыми днями возился с закупкой одежды для потёмкинцев. Приехал в Женеву один из самых видных участников восстания на «Потёмкине» — матрос Матюшенко. Он сразу сошелся с Гапоном, ходили они неразлучно.
В то время приехал к нам парень из Москвы (я не помню уж его клички), молодой краснощёкий приказчик из книжного склада, недавно ставший социал-демократом. Привез поручение из Москвы. Парень рассказал, как и почему он стал социал-демократом, а потом стал распространяться, почему правильна программа социал-демократической партии, и излагать её — с горячностью вновь обращённого – пункт за пунктом. Владимиру Ильичу стало скучно, и он ушёл в библиотеку, оставив меня поить парня чаем и выуживать из него что можно. Парень продолжал излагать программу. В это время пришли Гапон и Матюшенко. Я было и их собралась поить чаем, да парень в это время дошел как раз до изложения «отрезков». Услыша изложение этого пункта, причём парень стал доказывать, что дальше борьбы за отрезки идти крестьяне не должны, — Матюшенко и Гапон вскипели:
«Вся земля народу!».
Не знаю, до чего бы это дело дошло, если бы не пришел Ильич. Быстро разобравшись, о чём идет спор, он не стал говорить по существу, а увёл Гапона и Матюшенко к себе. Я постаралась поскорее сплавить парня.
Читатели нашего журнала знают, что автор рубрики «На чужбине» — знаток разных сторон жизни русских эмигрантов. Чаще всего эта жизнь была связана с нелёгкой судьбой политических эмигрантов разных волн и мастей. Оказавшись вне родины, наши соотечественники задумывались о судьбе страны, политике, философии, культуре…
Но бывали и другие, неожиданные стороны, в которых проявляли себя за рубежом эмигранты. В небольшом цикле статей Клим Таралевич расскажет, как русские художники, дизайнеры и фотографы преобразили западные глянцевые журналы XX века.
Когда несколько лет назад я эмигрировал в Лондон, меня увлекла западная живопись и графика первой половины и середины ХХ века. Особенно мне полюбились французские постеры и обложки глянцевых американских журналов. Ясные и простые формы, яркие цвета, смесь ар-деко, кубизма, сюрреализма, ощущение бьющей жизни столичного мегаполиса, а главное, свежесть этих дизайнов (спустя 80 лет с тех пор!) — всё это запало мне в душу, как и сотням, если не миллионам, других любителей той эпохи.
Обложка Harper’s Bazaar — плод работы двух русских эмигрантов: художника Адольфа Кассандра и арт-директора Алексея Бродовича. Октябрь 1937 года
Каково же было моё удивление, когда оказалось, что огромная часть тех работ была создана русскими эмигрантами. А может, неспроста мне сразу примелькались именно те работы, потому что в них мои глаза разглядели что-то неуловимо русское, даже несмотря на то, что эти дизайнеры редко обращались к отечественной тематике?
Обложка журнала Harper’s Bazaar, выполненная арт-директором журнала — Алексеем Бродовичем. Август 1940 года
Хотя глянцевый журнал — это отнюдь не американское изобретение, и США первой половины XX века — это только одна из лидирующих культурных держав, но ещё не самая главная, именно в этой точке пересекаются биографии почти всех наших героев.
Обложка журнала Harper’s Bazaar, январь 1915 года. Это первая обложка, выполненная Романом Тыртовым для журнала и, скорее всего, вообще первая западная глянцевая обложка, сделанная русским человеком
Занятно и то, что у многих наших персоналий между Россией и США была остановка в Париже. Оба факта легко объяснимы. Париж был столицей русской эмиграции в межвоенный период, и практически вся русско-эмигрантская культурная элита тянулась в этот город. Америка тоже была не менее привлекательным местом, и туда ещё с 1920‑х потянулись русские с коммерческой или изобретательской жилкой (Сикорский, Зворыкин), а в 1930‑х уже и интеллигенция, почувствовавшая, что в Европе пахнет жареным.
Работа Николая Ремизова-Васильева для Vanity Fair, март 1923 года. Одна из первых обложек, сделанных русским художником для американского глянца (если, разумеется, не брать в расчёт Эрте)
Цикл в четырёх частях — попытка реконструировать русский след в западном глянце ХХ века через повествование биографий десяти ключевых иллюстраторов и арт-директоров американской глянцевой индустрии. Первая статья посвящена русским сотрудникам глянцевого издания Harper’s Bazaar.
Эрте
Я не исключаю, что американский журнал мод Harper’s Bazaar не был первым западным глянцем, который привлёк для создания обложек на постоянной основе русского человека. Но можно точно сказать, что Harper’s стал первым известным журналом, сделавший это.
Имя русского дебютанта — Роман Петрович Тыртов, более известный как Эрте. В 1915 году Роману было всего 23 года, но он уже успел сделать себе имя оригинального иллюстратора и модельера за пять лет, проведённых в Париже. Более того, Тыртов уже умудрился поссориться со своим начальником Полем Пуаре, владельцем собственного безумно популярного в 1910–1920‑х парижского ателье, у которого через 10 лет начала карьеру модели будущая звезда французского кино Киса Куприна.
Обложка Harper’s Bazar, январь 1918 года от Эрте. В Петербурге уже вовсю пылал огонь революции, но не для Тыртова, который если и видил огонь, то только в камине в своём поместье в Монако
Роман был не только отличным художником, но и умел продавать себя. Ещё работая на Пуарэ, он параллельно продавал эскизы в Америку. Когда француз узнал, что Эрте не просто работает на стороне, а ещё и рекламирует сторонние эскизы как работы модельера его ателье, то Поль подал в суд. Тыртов проиграл и был вынужден выплатить крупную компенсацию бывшему работодателю. На целых десять лет Эрте покинул французскую столицу, поселившись в не менее элегантном месте — Монте-Карло.
Обложка Эрте для Harper’s Bazar, март 1921 года. В России уже седьмой год идут потрясения, а Тыртов уже давно обосновался на Западе. Революция затронула семью Романа, но он сумел перевезти обоих родителей во Францию в 1923 году
Хотя случай с Пуарэ не погубил полностью репутацию Эрте в Париже, он решил диверсифицировать портфолио клиентов и стал ориентироваться на американский рынок. В том же 1915 году двоюродный брат Романа, Николай, предлагает попробовать отправить эскизы обложек в американский Harper’s Bazar (тогда ещё с одной «а»). И происходит чудо! Мало того, что обложку Эрте приняли и опубликовали, но его сотрудничество с журналом растянулось аж на два десятилетия.
Роман Тыртов со своими моделями, первая половина 1910‑х годов
Это вполне себе срок! За те же годы в России сменился десяток премьер-министров, пять глав государства, сам режим, а Эрте всё это время рисовал обложки во Франции. Насколько же поразителен и тот факт, что хоть и дело было столетие назад, а рабочие отношения Эрте с журналом были сугубо дистанционными. Работы он отсылал по почте, по почте же получал жалование. Глобализация на Западе наступила отнюдь не недавно.
Долговременный контракт с Harper’s Bazaar Эрте получил благодаря прыткости. В 1916 году Роман, как настоящий коммерсант, отправил иллюстрации прямому конкуренту «Базара» — в журнал Vogue. Там их напечатали в июльских и августовских номерах… чем вынуждили Harper’s Bazaar подписать десятилетний контракт с Эрте, запрещающий работу «на стороне».
Тыртов успел поработать на журнал, ещё когда тот назывался Harper’s Bazar, в честь немецкого глянцевого журнала XIX века — Das Bazar. Это одна из обложек в период до переименования. Май 1929 года, автор иллюстрации — Эрте
Но Эрте не пришлось жалеть о службе заокеанскому работодателю. С января 1915 года по декабрь 1936-го его рисунки будут опубликованы в 264 выпусках, из которых 240 будут носить обложку его дизайна. Всего за 21 год журнал опубликует две с половиной тысячи иллюстраций Эрте. Тыртов быстро стал любимчиком тогдашнего издателя журнала — медиамагната Вильяма Рандольфа Херста. Когда Херст считал, что сотрудник достойный или вообще уникальный, то ему давался везде зелёный свет. Эрте платили «выше рынка», со временем он стал вести колонку о парижской моде. В 1920‑х годах Херст ненадолго устроил Романа работать в Голливуде арт-директором, выполнять дизайны костюмов и декораций для фильмов.
Обложка Harper’s Bazaar, август 1934 года. Эрте
Херст был новатором. Именно он первым запустил выпуск цветных бесплатных приложений к воскресным выпускам журналов (colour supplements). Эрте тоже был новатором. Костюмы его дизайна опережали эпоху и выглядят модно, стильно и оригинально даже сейчас. То же самое можно сказать и о его обложках. Хотя по манере большинство творений Эрте сделаны в стиле ар-деко, Тыртов никогда не стремился быть «в тренде» и ориентироваться на последнюю моду. Возможно, здесь сказалось то, что, будучи «изгнанным» из Парижа в 1915 году, Эрте работал всегда дистанционно и никогда не входил в какие-либо группировки или тусовки, предпочитая быть как бы «над схваткой».
В середине 1930‑х, практически одновременно с тем, как уйшёл из жизни Эрте его возлюбленный и одновременно бывший его менеджером князь Николай Урусов, из жизни Эрте ушёл и Harper’s Bazaar. Вильям Херст покинул мир глянца, полностью сфокусировавшись на Голливуде.
Одна из последних работ Эрте для Harper’s Bazaar уже под начальством другого русского, Алексея Бродовича. Сентябрь 1936 года
На сотрудничестве с Harper’s Bazaar творческая жизнь Эрте не закончилась: он работал графиком, скульптором, сценографом, декоратором интерьеров из Парижа. В 1960‑х у него даже была минутка славы, когда современники эпохи ар-деко вспоминали молодость и предметы того времени, включая дизайны Эрте, а бэби-бумерская молодёжь вдохновлялась графикой того времени, рисуя психоделические постеры, на которых заметно сильное влияние плакатов 1910‑х годов.
Постер Эрте для русского ресторана «Распутин» на Champs-Elysee в Париже, 1960‑е годы
У Романа Петровича в те годы прошло несколько выставок в главных столицах мира (Лондон, Париж, Нью-Йорк), о нём вышло несколько книг, а известные дизайнеры того времени а‑ля Энди Ворхола говорили о влиянии Эрте на свои работы.
Роман Петрович Эрте в возрасте 87 лет у себя дома в Париже, 1980 год
Эрте умер в возрасте 97 лет, аж в 1990 году, чем поставил в неудобное положение любителей его дизайнов, желающих использовать их после его смерти. По законам мирового копирайтинга его работы находятся под защитой сих правил как минимум 75 лет после смерти. Так что всем любителям работ Эрте, которым приглянулись его дизайны начала ХХ века, придётся отстёгивать копеечку фонду Эрте за их использование ещё на протяжении нескольких десятилетий.
Алексей Бродович
Ирония судьбы, но человеком, который решил больше не работать с Эрте в «Базаре», стал тоже русский дворянин. Его имя — Алексей Чеславович Бродович, арт-директор Harper’s Bazaar с 1934 года.
Алексей Бродович — солдат Белой армии. Юг России, 1918 год
Бродович и Эрте работали три года вместе, но только до тех пор, пока Херст был владельцем журнала. Для инноватора Бродовича великолепные работы Эрте были слишком старомодными.
Если обложки Эрте — это хоть и яркая, но всё же только глава в истории журнала, то арт-директорство Бродовича стало целой эпохой. По возрасту Романа и Алексея разделяло всего шесть лет. Оба происходили из благородных семей тогдашнего русского среднего класса, оба учились в Питере изящным искусствам. Однако Эрте покинул Россию до войны, задолго до революционных потрясений, прожив самые «жаркие» годы на отшибе в Монако. Бродович же «хлебнул» эпохи по полной. Он успел повоевать ещё с немцами, позже сражался в Белой армии на юге России, затем бежал от большевиков через Одессу, Кисловодск и Новороссийск в Константинополь, откуда позже прибыл в Париж.
Во французской столице Бродович поставил себе цель стать художником или графическим артистом (дизайнером). Как Эрте, так и Бродовичу повезло поработать на балеты Сергея Дягилева. Они оба делали для него постеры, оформляли декорации. Вообще вклад Дягилева в русско-эмигрантскую культуру просто неоценим. Сергей Павлович дал возможность заработка десяткам начинающих русских художников и танцоров в начале их карьеры и пребывания на Западе, тем самым дав им путёвку в жизнь.
Постер русско-эмигрантского бала Bal Banal. 1924 год
Первой визитной карточкой Бродовича стал постер для парижского бала-маскарада русских эмигрантов Bal Banal в 1924 году. С этим плакатом Бродович выиграл конкурс на лучший постер в Париже. О том, насколько серьёзный был конкурс, говорит тот факт, что сам Пабло Пикассо получил только второе место (то есть после Бродовича).
После этого достижения карьера Алексея Чеславовича стремительно пошла в гору. К концу 1920‑х у него было успешное реклaмное агентство L’Atelier A.B. в Париже. Клиентами Бродовича стали такие иконы, как транспортная компания Cunard, радиокомпания Union Radio Paris, сеть столичных универмагов Aux Trois Quartiers.
В конце 1920‑х новаторские работы Бродовича приметил заезжий в столицу глава Pennsylvania University Museum. В 1930 году, на фоне начавшейся экономической депрессии, Бродович получил великолепнейшее предложение от американцев — возглавить Департамент реклaмного дизайна (Advertising Design Department) в Pennsylvania Museum School of Industrial Art. Возможность работать в сфере образования и не зависеть от экономической ситуации, когда компании урезали бюджеты и предпочитали традицию инновации в рекламе, стала удачей для Алексея Чеславовича.
Бродович понравился студентам. Так как в Америке ещё не появилась своя крепкая графическая арт-школа, там правили брал местечковые художники, и Алексей Чеславович, будучи звездой культурной столицы мира, Парижа, был обречён покорить Америку.
Для студентов учёба у Бродовича была окном в абсолютно новый мир. Так как Алексей никогда не учился на Западе, да ещё и прошёл войну, мягким англо-саксонским юношам и девушкам методы Бродовича казались иногда слишком инопланетными. Он терпеть не мог посредственность и никогда не скрывал своего мнения. Если Бродовичу не нравилась чья-то работа, он на весь класс раскладывал по косточкам, что конкретно в ней не так. Алексей Чеславович провоцировал учеников: один день он говорил одно, другой — другое. При этом Бродович уделял внимание каждому. Он приглашал студентов к себе домой на лекции, давал им возможность работать вместе с ним над дизайном его разнообразных коммерческих проектов, которые у него заказывал частный бизнес.
Несмотря на все «особенности» Алексея Чеславовича студенты не просто обожали его, но он вырастил целое поколение новаторских американских дизайнеров, фотографов, арт-директоров, создавших современный образ западной глянцевой индустрии, работая в таких гигантах как CBS, IBM, Newsweek, Harper’s Bazaar, Vogue, Vanity Fair, Rolling Stone и многих других.
Обложка Harper’s Bazaar с фотографией любимого ученика Бродовича Ричардa Аведона. Февраль 1960 года
В 1934 году Бродовичу предложили отвечать за дизайн крупного арт-мероприятия 13th Annual Art Directors Exhibition в Rockefeller Center в Нью-Йорке. Увидев его стиль, новоназначенный главный редактор Harper’s Bazaar Кармель Сноу понял, что Алексей Чеславович именно тот, кто выведет журнал на первое место. Сноу подошла на выставке к Бродовичу мило побеседовать, а уже через 10 минут Алексей Чеславович подписывал контракт на должность арт-директора в Harper’s Bazaar.
Обложка Harper’s Bazaar. Февраль 1939 года. До Бродовича никому не приходило в голову использовать сюрреализм в коммерческих целях
После подписания договора, чуть ли не следующим же днём Бродович поехал в Париж, чтобы зазвать к сотрудничеству с журналом лучших французских художников-плакатистов, таких как Жан Кокто, Кассандр, Марк Шагал и других. Итогом прихода этих лиц в журнал, к сожалению, стал уход Эрте, но Бродович знал, что делал. Только взгляните на эти чудесные сюрреалистические дизайны обложек, сделанных в полном соответствии последней моде 1930‑х годов. До Бродовича никто и не думал, что такие странные для большинства публики художества можно беспощадно и успешно коммерчески эксплуатировать.
The Ultra Violets Harper’s Bazaar. Август 1958 года. В дизайне фоторепортажа Алексей Бродович использовал свой любимый метод пустых пространств
Бродович занимался не только обложками. Он был одним из родоначальников жанра fashion photography, story-telling способа фоторепортажа, экспериментирования с цветом. Иногда, конечно, предложения Алексея Чеславовича не очень заходили начальству, так как они считали, что Бродович слишком увлекается артистизмом. Алексей Чеславович любил использовать negative space (пустые пространства) на постерах, обложках, страницах журнала с иллюстрациями. И всё бы хорошо, но так как это журнал, это значило, что статьи, репортажи, заметки приходилось нещадно сокращать, чтобы угодить строгому арт-директору.
Как и многие другие выдающиеся русские американцы, Алексей Чеславович работал на департамент психологической борьбы Генштаба США (предок ЦРУ), рисуя пропагандистские постеры для американцев и местного населения наций-противников. Это его постер 1942 года для Испании (которая, напомню, была нейтральной) о том, что «свобода слова — это одна из четырёх свобод, за которые борются союзники»
В 1940‑х годах, когда у журналов появилась возможность печатать цветные фотографии в хорошем качестве и по доступной цене, Бродович не был бы Бродовичем, если бы не шёл против ветра. Ясным и чётким фотографиям он предпочитал смутные, размытые, расфокусированные образы.
Знаменитая фотография Теда Кронера New York at Night (1948 год) получилась случайно, когда фотограф по требованию Бродовича пытался сделать необычную фотографию и сделал кадр без фокусировки. Алексей Чеславович был в восторге
К 1950‑м годам Алексей Чеславович под нажимом пышной и богатой эпохи (а также своих начальниц!) привёл стилистику журнала к наиболее близкой современности — изысканному глянцевому гламуру. В 1958 году пожилой белогвардеец наконец покинул журнал и стал фрилансером. Место Бродовича занял один из его учеников.
Обложка Harper’s Bazaar, выполненная Бродовичем совместно с его учеником-фотографом Ричардом Аведоном, октябрь 1954 года. Богатство Америки 1950‑х заставило дизайнера повернуть от сюрреализма к гламуру
Конечно, покидать насиженное место всегда грустно, но Алексей Чеславович внёс себя не только в историю журнала, но и в историю американского и общемирового графического дизайна. Тот факт, что его наследником стал ученик, лишь подчёркивает величие и талант Алексея Чеславовича.
Кассандр
Одной из главных звёзд самого артистического города планеты в межвоенные годы был молодой харьковчанин — Адольф Жан Мари Мурон, именовавший себя Кассандр.
Кассандр на фото 1930 года выглядел под стать своим графическим работам — свежий, изящный и нагловатый.
Родители Мурона, бывшие предпринимателями в Малороссии, здраво решили покинуть Россию ещё в 1915 году, когда Кассандру было всего 14 лет. В Париже Адольф поступил в Ecole de Beaux Art (школу изящных искусств) и окончил её как раз после победы Франции в Первой мировой войне. В стране тогда началась новая эпоха, подстёгнутая экономическим бумом, и бизнес вкладывал большие деньги в реклaмную графику, чем дал возможность вовсю развернуться молодым дизайнерам-инноваторам.
Как и Бродовичу, Адольфу в начале карьеры повезло выиграть первое место в важном конкурсе. Он взял главный приз за лучший постер на престижнейшей Международной выставке современных декоративных и промышленных искусств (Exposition Internationale des Arts Décoratifs et Industriels Modernes) в 1925 году. Именно по названию этой выставки позже получит своё имя стиль Art Deco (сокращённое от Arts Decoratifs).
Работы Кассандра на стыке сюрреализма и кубизма пришлись по нраву французской публике. Адольфу не было ещё 30 лет, а к середине 1920‑х годов он уже стал совладельцем и управляющим креативного агентства Alliance Graphique. Ещё Кассандр преподавал графический дизайн в École des Arts Décoratifs и École d’Art Graphique, что и по сегодняшним меркам является крупным достижением для молодого человека.
Серия реклaмных плакатов винного бренда Dubonnet, построенная на игре слов: dubo («хорошо»), dubon («отлично»), Dubonnet (имя бренда). Это ещё одна из визитных карточек Кассандра. Некоторые из этих плакатов провисели на стенах Парижа аж до 1980‑х годов
Когда Алексей Бродович возглавил пост арт-директора Harper’s Bazaar, одной из первых французских звёзд, которую он пригласил к сотрудничеству, был Кассандр. Адольф переехал в Нью-Йорк на три года — с 1936-го по 1939‑й. В год приезда Бродович устроил Мурону пышную выставку работ в Museum of Modern Art на Манхэттене, после которой на Кассандра посыпались заказы от американцев.
Обложка Harper’s Bazaar, март 1939 года. Сюрреалистические работы Кассандра приводили в восторг американцев
В 1939 году, когда проницательные европейцы уже бежали на другой материк, предчувствуя мировую бойню, Адольф вернулся в Париж. Более того, когда начнётся «странная война» с Германией, Кассандр пошёл служить во французскую армию простым солдатом. Впрочем, художнику повезло — его тёзка Адольф Алоизович провёл французскую кампанию так быстро, что Кассандр и не успел толком повоевать и вернулся к ремеслу. Именно в те годы Кассандр сделал несколько проектов для русско-французских товарищей из мира балета — танцора Сержа Лифаря и хореографа Джорджа Баланчина.
Обложка Harper’s Bazaar, октябрь 1939 года. Одна из последних совместных работ двух русских эмигрантов в Bazaar — Алексея Бродовича и Кассандра
С началом 1940‑х, когда связь между США и Францией оборвалась, Кассандр перестал работать с Harper’s Bazaar. Помимо неповторимых обложек, Адольф занёс своё имя в историю графического дизайна благодаря логотипу бренда Yves Saint Laurent.
В 1963 молодой французский модельер Ив Сен-Лоран заказал фирменное лого у Кассандра. Логотип и сам Лоран — на фото выше.
Глеб Дерюжинский
Время работы Глеба Глебовича Дерюжинского на Harper’s Bazaar (1950–1968 годы) называют целой главой в истории издания. Дерюжинский, наряду с другими учениками Бродовича, создал образ той классической гламурной Америки середины века, богатство, влияние и стиль которой превышал её современное состояние.
Глеб Глебович Дерюжинский на своём мини-джете. США, 1950‑е годы
В отличии от наших предыдущих трёх героев, Глеб родился не в России. Он — коренной нью-йоркерец 1925 года рождения. Дерюжинский — сын благополучных русских американцев артистическо-аристократической среды. Его отец был скульптором, выполнявшим бюсты и для звёздных эмигрантов а‑ля Феликс Юсупов и для американских президентов — например, Тедди Делано Рузвельта (FDR) и Джона Кеннеди (JFK). По отцу Глеб приходился родственником композитора Римского-Корсакова. По матери родственником Глеба был известный русский художник Михаил Врубель.
Одна из фотографий Глеба Дерюжинского, сделанная где-то в Северной Африке для Harper’s Bazaar, 1960‑е годы. Глеб Глебович был одним из первых фотографов, который начал проводить модные фотосессии в безлюдных краях
Отслужив во время Второй мировой войны в американской армии, Дерюжинский сначала снимал для The New York Times, Esquire, Look, Life, а затем попал в Harper’s Bazaar, где его фотографии приметил Бродович.
Элегантный Париж через ещё чёрно-белые фотолинзы Глеба Дерюжинского. Первая половина 1950‑х годов
Дерюжинский ответственен за самые классические снимки журнала той эпохи. Он же был пионером фотосъёмки для журналов мод в местах, где редко ступала нога человека (безлюдные острова, пустыни, горы). Harper’s Bazaar оплачивал дорогущие поездки по всему миру, но эти инвестиции приносили плоды. Продажи журнала были хороши как никогда, а фоторепортаж Дерюжинского «1957 Paris Collections» считался лучшим в своём роде.
Проекция жизни высшего света Нью-Йорка через фотографию Глеба Дерюжинского. Вторая половина 1950‑х годов
Будучи рождённым в достатке и находясь в эпицентре индустрии мирового гламура, Глеб Глебович вёл себя соответственно. Он был женат четыре раза, и все пассии были моделями. Когда к концу 1960‑х слава Дерюжинского как фотографа начала затухать, он переключился на новые бизнесы, тоже из мира людей состоятельных. Дерюжинский основал ювелирное дело, а также открыл небольшой бизнес по обучению детей катанию на горных лыжах.
Обложка Harper’s Bazaar, июнь 1959 года. Фотография Глеба Дерюжинского
Таков был русский след в журнале Harper’s Bazaar. В следующей серии мы расскажем об эмигрантах издательства Conde Nast, где русское присутствие было не менее впечатляющим.
О жизни известных российских эмигрантов читайте на ресурсах автора:
Чтобы поддержать авторов и редакцию, подписывайтесь на платный телеграм-канал VATNIKSTAN_vip. Там мы делимся эксклюзивными материалами, знакомимся с историческими источниками и общаемся в комментариях. Стоимость подписки — 500 рублей в месяц.
Дэн Вейнер (1919−1959) был одним из самых талантливых фотокорреспондентов США середины XX века. Вейнер специализировался на социальной фотографии и стремился запечатлеть обыденные бытовые моменты. Поначалу Дэн Вейнер фотографировал жизнь родного Нью-Йорка, но в 1950‑х годах он отправился путешествовать по Европе. Фотограф в 1956–1957 годах побывал в Советском Союзе и посетил Москву, Ленинград и Киев, откуда привёз ряд снимков, запечатлевших советскую повседневность. Через два года после своего путешествия по Европе в возрасте 39 лет Дэн Вейнер погибнет в авиакатастрофе.
Демонстрируем самые интересные фотографии Дэна Вейнера из его поездки в СССР.
В Киеве в церкви. 1956 годВ родильном доме. 1956 годДетский сад в городе Видное. 1956 годВечеринка. 1956 годМитинг в Москве. 1956 годУ Царь-пушки. 1956 годВ Москве. 1956 годМосковское метро. 1957 годВ магазине в Ленинграде. 1957 годВ магазине в Ленинграде. 1957 годВ магазине в Ленинграде. 1957 годВ магазине в Ленинграде. 1957 годВ самолёте. 1957 годСоветская семья. 1957 годТанцы. 1957 год
Смотрите также цикл портретных снимков американского фотографа Натана Фарба из фотопроекта «Russians 1978».
25 января считается официальным «Днём российского студенчества», и эта памятная дата связана с основанием 25 января 1755 года первого университета в России (Московского университета, ныне сокращённо — МГУ). Народное название праздника — «Татьянин день», поскольку в этот день по церковному календарю совершается память святой Татьяны.
Когда в России появились студенты, как они праздновали Татьянин день, почему писатель Лев Толстой не одобрял эту традицию и что с ней произошло после революции, рассказал в интервью VATNIKSTAN специалист по истории науки и образования в дореволюционной России Дмитрий Цыганков, кандидат исторических наук, доцент кафедры истории России XIX века — начала XX века исторического факультета МГУ.
— Дмитрий Андреевич, существовали ли студенты в России до 1755 года?
— Русские студенты существовали до появления университетов в России. Один из доказанных случаев относится к самому концу XV века. Сильвестр Малый — один из первых русских студентов, который учился в немецких университетах, в университете города Росток. Само его появление в Ростокском университете, по всей видимости, было связано с большим предприятием по переводу Библии. Нужны были переводчики, специалисты по богословию, те люди, которые могли бы сформировать коммуникативное пространство с богословами Европы, и вот, судя по всему, в рамках этого проекта из Новгорода (понятно почему: существуют связи с Ганзейским союзом) был отправлен первый русский студент. Какова его судьба в этом университете, мы до конца не знаем, но Сильвестр — хорошая кандидатура на почётное звание «первый русский студент».
Студент голландского университета в своей комнате. XVII век. Так мог выглядеть типичный европейский студент эпохи Раннего Нового времени
При позднем Иване Грозном были попытки или, во всяком случае, предложения со стороны римского папы и европейских католических государств наладить что-то наподобие интеллектуального обмена. Однако следующий этап присутствия русских студентов в Европе — это хрестоматийный сюжет, связанный с Борисом Годуновым. В эпоху Бориса Годунова целый ряд русских интеллектуалов отправляются учиться в Европу, речь идёт о порядке 10–20 студентов. Кто-то учился в учебных заведениях неуниверситетского типа на территории Польши, кто-то был связан с немецкими университетами, но появились первые русские студенты в английских университетах. Английский опыт оказался, с точки зрения возвращения на родину, самым неудачным: никто из оказавшихся в Англии не вернулся в Россию, причём русские студенты очень неплохо устроили собственные карьеры. Один стал представителем короля в Ирландии, второй стал представителем Ост-Индской компании в Индии, а третий — англиканским священником.
— Можно сказать, что отток мозгов из России начался практически сразу же с появлением первых студентов?
— С социальной точки зрения это одна из возможных альтернатив для русских интеллектуалов. Русский интеллектуал всегда пытается испробовать что-то новое, и невозвращение на родину — это один из интеллектуальных экспериментов, к которому стремятся проявляющие вкус к науке. В оправдание наших соотечественников надо сказать, что уезжали они из одной страны, а куда возвращаться — был достаточно сложный вопрос. Уезжали они из государства Бориса Годунова, а в период Смутного времени могли вернуться в страну, где русским царём является поляк-католик. Хотя думаю, что не это было основным аргументом, чтобы кардинальным образом менять свою судьбу.
И следующий этап, уже массовой отправки русских студентов в Европу — это петровская эпоха, и немецкие университеты, которые с петровской эпохи становятся такими университетами-«партнёрами» Российской империи, где происходит обучение представителей российской элиты. Для XVIII века самые устойчивые связи для нас — с университетом Галле во время первых контактов петровской империи, а потом будет очень серьёзное влияние Гёттингена. Вполне возможно, и опыт Галле, и опыт Гёттингена — это те модели, на которые ориентируются основатели Московского университета, прежде всего Шувалов (Иван Шувалов — государственный деятель и фаворит Елизаветы Петровны. — Ред.). Галле — это прежде всего университет, который существует на государственные деньги, под контролем государства, и одна из главных его задач — прагматическая, создание бюрократии, воспитание тех людей, которые будут удовлетворять государственные нужды в различных отраслях управления.
Библиотека университета Гёттингена. Начало XIX века
— Раз мы всегда ищем самое первое, то не грех вспомнить давний спор между Москвой и Петербургом о том, где появился первый университет. Санкт-Петербургский государственный университет (СПбГУ) гордо пишет на своём главном здании «1724». Кто же прав в этом споре?
— Вопрос, который заставляет кого-то поссориться с кем-то. Отвечая на этот вопрос в Москве, надо говорить, что первородством обладает Московский университет. Находясь в Петербурге, наверное, надо крепко задуматься и поразмышлять над тем, был ли Петербургский университет первым русским университетом.
Будем отталкиваться от существующих историографических традиций. Были попытки написать историю Петербургского университета ещё в XIX веке и начать его историю с момента основания Академии наук, при котором существовал Академический университет (это произошло в 1724 году. — Ред.). Но, в принципе, делать это в 20–30‑е годы XIX века петербургским историкам было рискованно, поскольку тем человеком, который создал существовавший на тот момент Петербургский университет, был Сергей Семёнович Уваров (в 1811–1822 годах — попечитель Санкт-Петербургского учебного округа, в 1833–1849 — министр народного просвещения. — Ред.). И историки должны были показать, что они являются членами университета Уварова, который построил Петербургский университет по принципам классического Берлинского университета, и поэтому не стремились отдалить в прошлое начало этого самого университета. Традиция стала господствующей, и, скажем, Дмитрий Андреевич Толстой, министр народного просвещения (в 1866–1880 годах. — Ред.), который занимался историей учебных заведений в Санкт-Петербурге, уже не ставил вопрос о прямой преемственности университета XVIII века с университетом XIX века.
Попытка удревнить историю Санкт-Петербургского университета — это 80–90‑е годы XX века, это попытка отпраздновать определённый юбилей Ленинградского — Санкт-Петербургского университета. Что удалось ленинградцам-петербуржцам доказать? Удалось доказать наличие небольшого количества студентов в течение XVIII века, какую-то (хотя нельзя сказать, что хорошо организованную) систему занятий. И очень сложно доказать реальную преемственность, начиная с 80‑х годов XVIII века к началу XIX века.
Здание Петербургского университета в XIX веке. Акварель М. Б. Белявского
По большому счёту, то, что было в Петербурге, — это такой «бумажный» университет, университет на бумаге, когда существуют академики, которые должны иметь в Академии наук своих учеников — студентов. Но как нам воспринимать этих студентов? Как похожих на современных студентов или, условно говоря, как аспирантов? Это достаточно сложный вопрос. Некоторые из московских историков вообще говорят, что студент Академического университета — это должность, первая должность в системе Академии наук, за которую студент получает определённые деньги. Потом он может стать переводчиком, адъюнктом, а потом дорасти до академика.
— Скорее как лаборант в научном институте?
— Да-да. Но появились современные петербургские историки, которые пытаются доказать, что студентов в университете было гораздо больше, чем это принято считать, что занятия, несмотря на несистемный характер, всё-таки были достаточно развитыми, ну и в целом ведётся розыскная работа, цель которой — показать сообщество студентов Петербургского университета. Интересно посмотреть, чем всё это закончится. Но то, что Петербург — это определённые элементы университета и высшей школы, но явно незаконченная система — пока на данный момент очевидно. В этом смысле полный университет со всеми привилегиями, со всеми характерными чертами, которые символизируют полноту европейского университета — это Московский университет.
«Отцом всех студентов» в России я бы признал Ломоносова. Он как бы символически связывает все русские университеты и стоит у истоков всего университетского образования в России. Так вот, Ломоносов учился сначала в Московской (Славяно-греко-латинской) академии, совершил образовательную поездку в Киевскую академию (Киево-Могилянская академия. — Ред.), а потом был студентом Академического университета в Петербурге и, наконец, является одним из идеологов создания Московского университета.
Михаил Ломоносов на заседании Конференции Академии наук. Художник Галина Румянцева. 1950 год
— 25 января 1755 года — это символическая дата, подогнанная под Татьянин день? Или конкретно в этот день был подписан указ о создании университета?
— Во многом это игра случая, что днём основания Московского университета является Татьянин день. Даже с точки зрения здравого смысла это странно: учебный год в университетах начинается 1 сентября, тут явно какое-то противоречие. Оно достаточно просто объясняется. Действительно хотели открыть Московский университет 1 сентября 1754 года, существовал императорский указ об открытии университета, была выбита памятная медаль, посвящённая основанию, но университет к этой дате не открылся. Виной, как это часто бывает в России, были строители, которые не сумели подготовить здание: университет должен был начать свою работу в здании бывшей главной аптеки в Москве (на этом месте сейчас расположен современный Исторический музей). Здание не было подготовлено, из подписанного императорского указа была вырезана подпись императрицы, в таком виде этот указ хранится в Российском государственном архиве древних актов. А медаль, выбитая на основание Московского университета — это такая же нумизматическая редкость, как и какой-нибудь константиновский рубль (монета, выпущенная в 1825 году, когда в период междуцарствия великий князь Константин Павлович отказался от трона. — Ред.).
И я январе, по большому счёту, жизнь Московского университета не началась. 12 января (по старому стилю; в переводе на современный календарь — 25 января. — Ред.) — это день инаугурации Московского университета, это праздник с иллюминациями, с весельем, главный смысл которого — объявить на весь мир (и после этого действительно появляются заметки в европейских изданиях), что Московский университет открыт. То есть главная цель — пиар-эффект. А после торжественной инаугурации в Московском университете практически нет профессоров, которым нужно преподавать, и практически совсем нет студентов. Реальное начало обучения относится к апрелю 1755 года.
Сама дата — случайная. Обычно вспоминают, говоря об этой дате, что это день ангела матери одного из основателей университета Ивана Ивановича Шувалова. Ну, может быть, он тоже хотел приятное сделать маме и выбрал именно эту дату для торжеств, связанных с открытием Московского университета.
Ломоносов и Шувалов. Фрагмент из сериала «Михайло Ломоносов» (1986)
— Дата сразу стала каким-то официальным праздником или традиция появилась сильно позже?
— Как правило, в XVIII веке праздники для университета — это день ангела, день восхождения на трон или день рождения того или иного императора. Ещё очень торжественно оформляются различного рода испытания в Московском университете для студентов, на которые приглашаются именитые горожане, знаменитые учёные, это тоже своего рода праздник науки, в котором участвуют городские жители. В этом смысле Татьянин день — далеко не самая известная дата в XVIII веке. Даже университетский храм — это ещё не храм святой мученицы Татьяны, который появится только в конце XVIII века.
Вопрос, который мучит современных историков Московского университета: с какого времени эта традиция празднования Татьяниного дня начинает распространяться? Виктор Сорокин, в своё время директор Научной библиотеки МГУ, ныне почивший, утверждал, что уже в 10‑е годы XIX века такая традиция существовала. Практически все остальные историки говорят, что чуть попозже. В университете эпохи Грановского (Тимофей Грановский преподавал всеобщую историю в Московском университете в конце 1830‑х — середине 1850‑х годов. — Ред.) и эпохи празднования столетия существования университета Татьянин день — это уже вполне понятная традиция. Это день, когда служится литургия в университетской церкви, обязательно устраиваются торжественные заседания университетской корпорации с речью знаменитых профессоров на темы, связанные с развитием науки, с сотрудничеством науки и города, науки и государства. С этого времени праздник начинает набирать ход.
В целом наши представления о Татьянином дне — это представления о массовых гуляниях. Массовым этот праздник мог стать только тогда, когда университет становится массовым, когда в нём много студентов. Вплоть до середины XIX века университет не может похвалиться большим количеством студентов. Скажем, в период «мрачного семилетия» (последние годы царствования Николая I, 1848–1855 годы. — Ред.) количество студентов ограничено 300 учащимися на всех факультетах, на всех курсах.
Слева — Аудиторный корпус университета, сейчас в нём располагается факультет журналистики МГУ. Справа — домовой храм мученицы Татьяны, с 1995 года — вновь действующая церковь
— А потом стало значительно больше?
— После введения в действие устава 1863 года в Московском университете свыше тысячи студентов, а к началу XX века, в 1910‑е годы, число студентов достигает порядка десяти тысяч. Чем больше студентов, тем массовее становится праздник, в котором участвуют не только студенты, которые находятся внутри университета, но к ним присоединяются и те люди, которые вышли из университета. Массовость праздника и приносит ему известность и популярность. Эмиссары из студенческой среды Московского университета распространяют традицию празднования Татьянина дня по России. В результате студент Московского университета, находясь в любом российском городе, месте своего проживания и даже за границей, должен был вспоминать день святой Татьяны, должен был отмечать этот праздник. Может быть, в связи с тем, что студентов Московского университета долгое время было больше, чем каких-либо других студентов, эта традиция затрагивает и какие-то другие университетские города и даже неуниверситетские города.
— То есть это стало не только локальной традицией, но и перешло к студентам других университетов?
— Со временем, может быть. Но далеко не сразу. В другие университетские города и даже уездные города эта традиция распространяется бывшими студентами Московского университета, которые отмечают этот праздник в собственном кругу. Вы можете пригласить на торжественный обед тех людей, которые вам близки, или найти бывших студентов из Московского университета разных годов выпуска, вместе собраться, показать, что в этом конкретном городе существует братство студентов Московского университета, противопоставить это братству студентов других вузов, или, скажем, устроить праздник Татьяниного дня в Петербурге и пошуметь так, чтобы было понятно, что не только петербургские студенты находятся в городе.
У студентов других русских университетов были свои даты, связанные с корпоративным самосознанием: в Петербурге это дата, связанная с основанием Петербургского университета (8 (20) февраля 1819 года. — Ред.). Это важная коммеморативная традиция в Петербурге, иногда празднование имело очень серьёзные политические последствия. Скажем, крупные студенческие истории, распространявшиеся на всю Россию в конце XIX века, мощное студенческое движение 1899 года напрямую было связано с празднованием петербургскими студентами дня своего университета.
Демонстрация студентов у здания Петербургского университета после издания царского манифеста в 1905 году
— Получается, что локальной корпоративной идентичности было больше, или постепенно складывается некое представление об общероссийском студенчестве?
— Мне кажется, что изначально локальные идентичности были представлены гораздо резче. Праздновать что-то своё было гораздо престижнее, нежели быть частью какого-то массового чужого праздника. Но под влиянием различного рода политических процессов среди русского студенчества идут объединительные процессы. Есть попытки на уровне студентов-«политиков» объединить активы студентов всех университетов в надуниверситетскую общероссийскую студенческую организацию. Эти попытки создать какой-то объединённый студенческий союз противостоят локальным традициям празднования дня своего университета. Но до начала ХХ века гордиться надо было своей alma mater, своими пенатами.
— В чём же заключалась гордость за Татьянин день? Пошуметь в центре города?
— В чём прелесть и притягательность именно Татьяниного дня? Это был праздник не политический, к чему вели, по большому счёту, студенты-петербуржцы. Это был праздник бесшабашной молодости, праздник тёплых воспоминаний о лучших светлых годах университетской жизни, праздник о молодёжном удальстве и нахальстве. Это, безусловно, был праздник немножко карнавальной культуры, всемосковский карнавал, до некоторой степени повторение Святок после Святок. Только закончились Святки (период между Рождеством и Крещением, то есть до 6 (19) января. — Ред.), на которых можно было погулять, как настоящий московский горожанин, покататься с горок, посетить какие-нибудь вертепы, и тут же было своеобразное закрепление праздника от студентов Московского университета, но со всеми характерными студенческими традициями, где главное — показать, что для студентов не существует никаких авторитетов, молодость имеет все преимущества перед чиновничьей затянутостью, ориентированностью на карьеру, и так далее.
Что представлял собой по сути Татьянин день в Москве, хорошо известно благодаря Гиляровскому (Владимир Гиляровский, писатель и москвовед конца XIX — начала XX века. — Ред.). Надо было обязательно ездить на пролётках по московским улицам и петь студенческие песни, при этом городовым предписывалась не обращать на это особого внимания. Дальше обязательно надо было посетить ресторан «Эрмитаж» — элитарный ресторан Москвы, который полностью менялся в Татьянин день для обслуживания московского студенчества: весь пол устилался опилками, убиралась вся дорогая мебель, ставились длинные деревянные столы с длинными скамейками, дешёвая еда и дешёвые спиртные напитки.
Татьянин день в Москве. Рисунок Николая Чехова в журнале «Будильник». 1882 год. С бокалом на столе — брат художника, впоследствии известный писатель Антон Чехов
И дальше культура — или бескультурье — застольных речей. Ангажировать на студенческий обед хорошего оратора, особенно популярного профессора — стремились все. Отсюда упорное желание позвать на свой обед Ключевского (Василий Ключевский, историк, заслуженный профессор Московского университета. — Ред.), его обязательно нужно было провезти по всем ресторанам. Большой удачей было встретиться с Ключевским где-нибудь под столом, о чём мечтали те или иные студенты.
Можно подчеркнуть характерную черту праздника — это демократизм. Профессора показывали, что они тоже когда-то были студентами и они ничем от студентов не отличаются. Студенты это всегда чувствовали: не случайно в течение второй половины XIX века студенты боролись за то, чтобы профессорам были возвращены инспекторские должности, которые те могли занимать по уставу 1863 года. Вот когда между профессорами и студентами становились бюрократы — люди из бывших военных или люди, специально подобранные попечителем учебного округа, это приводило к различного рода конфликтам в студенческой среде. А когда те или иные решения, в том числе дисциплинарные, принимали профессора, студенты более снисходительно к этим решениям относились, потому что они понимали, что профессора никогда не нарушат этого университетского братства, никогда не сделают плохо, не пойдут против тех людей, которые идут по их стопам.
Приведу такой эпизод. Во время одной из студенческих сходок в Московском университете один из профессоров, Владимир Иванович Герье (историк, профессор всеобщей истории. — Ред.), обращаясь к студентам, заметил, что «вы не должны в этом участвовать, вас используют, вы сами поймёте, когда повзрослеете, что это было не ваше». Студенты послушали профессора и спросили: «А вот скажите, в наше время как бы Вы поступили на нашем месте?» Герье ответил, что в своё время он всегда был среди студенческих заводил. Понятное дело, что студенты аплодируют профессору в его студенческом возрасте, но совершенно забывают о том, что им только что сказал «умудрённый опытом старец» — что жалеть-то вы всё равно будете.
Историк Дмитрий Цыганков читает книгу о Владимире Герье
По крайней мере, Татьянин день — возможность студентам и профессорам почувствовать себя единой корпорацией. Ведь по университетским уставам и по условиям развития университетской жизни студенты вообще не признаются в качестве университетской корпорации, студенчества на бумаге юридически не существует как некоего единства, студенты считаются отдельными посетителями университета, им запрещены любые коллективные действия. Профессура — это корпорация, но они отделены от студентов, а Татьянин день объединяет два наиболее близких элемента университетской жизни. И в этом тоже есть особый шик, какая-то правда Татьяниного дня.
Плюс Москвы заключается в том, что это не столичный город во второй половине XIX — начале XX века. Такие вольности, которые были в Москве, вряд ли были бы позволены в Петербурге. В этом тоже проявляется специфическая региональность.
— Власть одновременно запрещает студентам организовываться в общественно-политическом смысле, но разрешает вовсю нагуляться в Татьянин день. Можно петь студенческие песни, вызывающе себя вести на улицах города, лишь бы не думать о чём-то серьёзном? В этом была какая-то особая стратегия властей?
— Я думаю, что традиция Татьяниного дня никак не была согласована с властью. Власть смирилась со студенческой вольностью, не могла ей активно противостоять, в том числе в силу того, что это не приводило ни к каким политическим эксцессам в Москве, не приводило ни к каким сложностям для городской жизни и скорее больше напоминало святочные, масленичные гуляния (всё-таки Москва устойчиво является городом гуляний на Масленицу). Эта традиция местная, которая поборола различного рода препоны.
Надо сказать, что не власть, но определённые общественные авторитеты пытались с Татьяниным днём бороться. Приведу в пример Льва Николаевича Толстого, который в 90‑е XIX века в газете «Русские ведомости» опубликовал статью «Праздник просвещения», направленную против традиции празднования Татьяниного дня, и требовал участников праздника одуматься от способов и методов общенародных гуляний. Понятно, что в центре этой статьи была борьба с пьянством. Толстой подчёркивал, что просвещение, пришедшее в Россию через Московский университет, не сделало столько, сколько разрушительные силы, связанные с пьянством и исходящие от московских студентов. Статья вызвала дискуссии в профессорской среде, и часть профессоров университета посчитала, что, в принципе, было бы неплохо Татьянин день в том виде, в котором он отмечался, каким-то образом свернуть, прекратить. Хотя, безусловно, и противники Толстого нашлись: они шутили, что это был «не тот Толстой» — намёк на то, что до 80‑х годов министром народного просвещения был Дмитрий Андреевич Толстой, и в этом смысле писатель не обладает теми инструментами, которые позволяют Татьянин день запретить.
— А что пили-то? Все сейчас знают про медовуху, и даже ректор МГУ Виктор Садовничий разливает её студентам.
Ректор МГУ Виктор Садовничий угощает студентов медовухой на Татьянин день
— Гуляли по средствам. Всё зависело от того, какими финансами обладают те или иные участники праздника, хотя даже самые бедные студенты в Татьянин день могли надеяться на то, что им что-то достанется, поскольку коллеги-студенты или профессора обязательно угостят. Даже если у вас не было денег, с помощью друзей-коллег вы могли отметить Татьянин день.
С моей точки зрения, медовуха ассоциируется с каким-то туристическим советским бизнесом. Это какой-то суррогат, который заменяет действительно спиртные напитки, это вроде как квас с небольшими градусами. И наименований продукции было гораздо больше, и, повторяю, это зависло от тех компаний, которые вскладчину создавали праздничный стол. Бюджет определял названия, а не некая традиция требовала обязательного приобщения к какому-то виду продукции.
Пьянство многих студентов тоже утомляло. Как правило, первый курс — упоение праздником, второй курс — всё было как всегда, третий курс — ну сколько это уже может продолжаться, и дальше особого ажиотажа нет. Но есть радость, что в этот раз не пришлось потратиться, потому что чем ты старше и авторитетнее, тем больше желания у студентов младших курсов тебя в свою компанию включить, угостить, и так далее.
— Что было с традицией Татьяниного дня после революции? Она сразу пресеклась со старым университетом?
— В общем, да. До положения 1921 года («Положение о вузах РСФСР». — Ред.), до тех пор, пока существовало самоуправление Московского университета и управление осуществлялось Советом университета, традиция Татьяниного дня существовала. Уже не было литургии в Татьянин день, потому что университет не имел права иметь домовую церковь после декрета об отделении церкви от государства. Фактически сразу университетская церковь превратилась во что-то наподобие библиотеки.
В очень интересных воспоминаниях последнего свободно избранного ректора Новикова (Михаил Новиков, ректор в 1919–1920 годах. — Ред.) он собирает на Татьянин день всех профессоров Московского университета и может предложить своим собратьям (понятно, что это голод) только что-то наподобие чая и чёрный хлеб с солью, в вазочке. И вот Совет Московского университета, вспоминая Татьяну, напивается ненастоящим чаем и ест хлеб с солью, и все довольны, радостны, потому что все встречаются в натопленном помещении, со светом, и вспоминают лучшие годы своей жизни.
Смысл и значение Татьяниного дня — это традиция, которая передаётся из рук в руки. Как только уходят те люди, которые не транслируют традицию своим преемникам, традиция умирает. Скажем, в эмиграции традиция Татьяниного дня более развита, чем в СССР. В эмиграции все выпускники Московского университета, если находились в Париже — собирались в Париже, если находились в Нью-Йорке — собирались в Нью-Йорке. Общины, сообщества бывших студентов Московского университета пытались каким-то образом показать, что они члены какого-то единства. Понятно, что это уже не праздник в том стиле, о котором говорил Гиляровский и против которого протестовал Толстой, но праздник единства по духу, единства с прежней Россией. Он тоже имел символическое значение, имел ценностное значение.
В СССР, понятное дело, не могли сделать студенческим праздником дату, связанную с именем святой мученицы и первыми веками христианства. Плюс единство, которое создавали дореволюционные студенты, — это было внутреннее единство студентов того или иного университетского центра, это было всё-таки внутреннее стремление, низовое движение. В советское время все студенты находились под контролем двух массовых организаций — ВЛКСМ и КПСС, которые всё, связанное с собственно студенческим самоуправлением, студенческим единством, уничтожали. Ну и дни рождения ВЛКСМ и что-то подобное имели более важное значение, чем Татьянин день.
Вузовцы. Художник Константин Юон. 1929 год. На картине можно увидеть так называемый Казаковский корпус МГУ — до строительства комплекса на Ленинских горах главное здание Московского университета
Хотя на уровне кухонного протеста интеллигенции, особенно в брежневскую эпоху, празднование студенческого дня начинает воссоздаваться. Символическое значение такое празднование в это время тоже имеет, потому что это полное доверие. Вы не думаете о том, что среди ваших друзей могут оказаться стукачи, вы можете расслабиться, вы можете говорить всё, что думаете, вы можете вспомнить о том времени, когда не стремились к карьере, не пытались выслужиться, а были такими, какие вы есть на самом деле.
— Можно ли сказать, что сейчас есть в какой-то мере народная традиция?
— В Московском университете Татьянин день — это комплекс мероприятий, который разрабатывается и прописывается сверху вниз, то есть это не инициатива студентов, а инициатива ректората. Ну и Татьянин день — это такой ребрендинг торговой марки «Московский университет», ведь Московский университет — это не только то, что связано с советской эпохой, но и что связано с дореволюционной эпохой. Вот тогда было своё понимание корпоративности, свой Татьянин день — давайте этот праздник поднимем на щит, сделаем его отличительной чертой Московского университета. Мне кажется, эта идея (судя по всему, подсказанная в том числе представителями исторического факультета для ректората) и стала причиной воссоздания Татьяниного дня.
Интересно посмотреть, что могли бы предложить сами студенты, если бы они понимали проблемы студенческой солидарности, корпоративности, воображаемого единства, как бы они построили этот праздник. Но это так и остаётся неразгаданной загадкой, поскольку уровень самостоятельности, уровень студенческой активности, нельзя сказать, чтобы очень высок.
— Пусть на этой немного грустной ноте, но тем не менее с праздником, с Татьяниным днём!
— И вас тоже! За студентов! Но — вивант профессорес (с лат. «да здравствуют профессора», цитата из студенческого гимна Gaudeamus igitur. — Ред.).
Студент с книгой под мышкой стал одним из самых распространённых образов молодого революционера в России XIX века, характерным в том числе для эпохи 1870‑х годов, периода «хождения в народ». Революционеры-народники действительно много читали. Среди любимых ими авторов — Чернышевский и Писарев, Бакунин и Лассаль, Дарвин и Спенсер. Из массива литературы выделялись и отдельные популярные книги.
Статистика упоминаний конкретных книг встречается в работах исследовательницы народнической мемуаристики Ларисы Колесниковой, которая проанализировала около тысячи воспоминаний революционеров-семидесятников. На основе её подсчётов можно составить «топ‑8» самых популярных книг — своего рода библиотеку типичного народника, в которой научно-популярные западные сочинения соседствуют с Библией. Об их значении свидетельствуют сами народники. Давайте же узнаем, какие именно произведения чаще всего можно было встретить в такой библиотеке.
1. Джон Стюарт Милль «Основания политической экономии» (1848)
Перевод и комментарии Николая Чернышевского (1860–1861)
Для своего времени это было самое авторитетное систематизированное изложение буржуазной политэкономии. Сам Милль не был большим новатором. Основываясь на учениях других британцев — Адама Смита и Давида Рикардо, он пытался связывать воедино различные точки зрения. Так, в центральном вопросе о природе стоимости он стремился примирить два подхода — трудовую теорию стоимости и установление стоимости соотношением спроса и предложения. Учение Милля принято характеризовать как «компромиссную политическую экономию», так как он пытался согласовать интересы капитала с притязаниями рабочего класса, с симпатией относился к умеренным, эволюционным социалистическим идеям.
Для народников 1870‑х годов труд Милля стал проводником в изучении политэкономии. Некоторые вспоминали о штудировании «Оснований» как подготовке к чтению «Капитала» Маркса. В России книга вышла в переводе и с комментариями Николая Чернышевского, который критиковал Милля с позиций социализма. Это, очевидно, сыграло не последнюю роль в популярности книги. В предисловии ко второму изданию «Капитала» Маркс писал о Милле: «Это — банкротство буржуазной политической экономии, что мастерски показал уже в своих „Очерках из политической экономии (по Миллю)“ великий русский учёный и критик Н. Чернышевский».
Своими примечаниями к Миллю Чернышевский вводил нас в круг увлекавших нас социалистических идей, но, что особенно важно, органически связывал их с элементами, хотя и находящимися ещё в зачаточном состоянии, но родственными с ними и обретающимися и в психологии, и быте основной массы нашего населения — крестьянства. Это укрепляло в нас веру в жизненность социалистической идеи, которая в будущем, когда суровые условия нашей жизни изменятся и духовный уровень населения поднимется, неминуемо должна пустить глубокие корни и перестроить жизнь на новых и более справедливых началах.
2. Людвиг Бюхнер «Сила и материя» (1855)
Научно-популярная книга немецкого философа и учёного, отвечающая на широчайший круг вопросов с точки зрения достижений естествознания того времени — от возникновения Вселенной до человеческого мышления. Основная идея книги — утверждение материалистического понимания природы и человека, отрицание Бога или какой-либо другой сверхъестественной силы, вмешивающейся в естественный миропорядок.
3. Герберт Спенсер «Социальная статика» (1851)
Это была первая крупная работа знаменитого английского философа и социолога. У книги была амбициозная задача — создать научное учение о нравственности. Оно включает в себя правила, которые будут руководить человечеством в самом совершенном его состоянии, в идеальном обществе. Книга Спенсера — своего рода утопия, которую сам автор считал научно обоснованной.
В чём же заключается это совершенное состояние? Это ситуация социального равновесия, наибольшего счастья для наибольшего числа людей. Счастье происходит от удовлетворения желаний, то есть надлежащего упражнения всех способностей. Для этого человеку нужна свобода, единственным ограничением которой будет свобода другого человека (закон равной свободы). Вся эволюция человечества представлялась Спенсеру постепенным приближением к этому идеальному состоянию. По мере прогресса личность получает всё больше простора для своей деятельности. Одновременно с этим люди становятся всё более взаимосвязанными, и уже не могут быть свободны и счастливы, если несвободны и несчастны другие.
Большая часть книги посвящена практическим выводам из закона равной свободы, которыми оказываются принципы либерализма и «laissez-faire»: равенство всех перед законом, равенство прав мужчин и женщин, всеобщее избирательное право, отрицание частной собственности на землю, неприкосновенность частной собственности, невмешательство государства в экономику, культурную и социальную жизнь (отрицание системы государственного образования, здравоохранения, поддержки бедного населения).
Пётр Кропоткин, анархист:
Он написал тогда (1850) своё лучшее произведение: «Социальная статика».
В это время он не имел ещё того мелкого уважения к буржуазной собственности и презрения к побеждённым в борьбе за существование, которое наблюдается в его последующих произведениях, и он определённо высказывался за национализацию земли. В «Социальной статике» есть веяние идеализма.
Совершенно верно, что Спенсер никогда не принимал государственного социализма… Но он признавал, что земля должна принадлежать народу, и в «Статике» есть страницы, где чувствуется дыхание коммунизма.
Позднее он пересмотрел эту работу и смягчил эти страницы. Однако в нём оставался всегда до самых его последних дней протест против захватчиков земли и против всякого притеснения экономического, политического, умственного или религиозного.
4. Якоб Молешотт «Круговорот жизни» (1852)
Так же как и Бюхнер, итальянец Молешотт отстаивал положение о нераздельности силы и материи. «Нет силы без материи и нет материи без силы» — одна из ключевых идей вульгарного материализма. Она отрицает необходимость «оживления» материи чем-то сверхъестественным. Все явления органической и неорганической природы, в том числе даже человеческое мышление и сознание, могут быть объяснены одинаково — движением материальных частиц и взаимодействием химических элементов: «Без фосфора нет мысли».
5. Василий Берви-Флеровский «Положение рабочего класса в России» (1869)
Это было уникальное для своего времени исследование, написанное с использованием широкого круга данных, в том числе по личным впечатлениям автора. Берви-Флеровский ещё с начала 1860‑х годов отбывал административную ссылку в различных частях Российской империи. В книге подробно рассматривается положение рабочих и крестьян по различным губерниям и видам деятельности — ситуация на рынке труда, уровень заработка, уровень цен — всё, чтобы читатель мог наглядно представить себе реальные условия жизни трудящегося народа в пореформенной России.
Осип Аптекман, участник второй «Земли и воли» и «Чёрного передела»:
Впечатление, произведённое этой книгой на молодое поколение семидесятых годов, было поистине потрясающее. <…> Завеса упала с глаз. Впервые «великая крестьянская реформа» выявилась в том виде, в каком она была в действительности. Впервые мы узнали, доподлинно, что она действительно дала народу. И потрясающая картина народного разорения, обнищания, пауперизма, встала перед нами. Это — не западноевропейский пролетариат, «свободный, как птица»: это — нищий, голый, с сумой на плечах, блуждающий по деревням и сёлам «крещёной Руси», — нищий и голодный, прикреплённый, как раб к своей галере, цепями бесправия к своей «общине». Молодёжь была потрясена до глубины своей души.
6. Пётр Лавров «Исторические письма» (1866−1869)
Написанные Лавровым в вологодской ссылке, «Исторические письма» стали руководством к действию для целого поколения революционеров-семидесятников. Лавров создал образ «критически мыслящих личностей», призванных бороться с устаревшими и несправедливыми общественными формами и двигать прогресс вперед. Прогресс Лавров определял как «развитие личности в физическом, умственном и нравственном отношении, воплощение в общественных формах истины и справедливости».
«Критически мыслящая личность» должна была не только мыслить, но действовать. Личности необходимо взвесить свои силы и выбрать дело, занимаясь которым, она будет распространять условия прогресса на как можно большее число людей. Это — долг личности, так как сама её способность «критически мыслить» стала результатом эксплуатации многих поколений огромного большинства человечества, которые потом и кровью платили за прогресс, приведший к появлению образованного меньшинства.
Николай Бух, участник второй «Земли и воли» и «Народной воли»:
«Исторические письма» Миртова-Лаврова дали нам соответствующую программу и для нашей ближайшей деятельности. Желая стать в ряды строителей жизни, критически мыслящих личностей, мы, не оперившиеся ещё юноши, должны были серьёзно подготовиться к нашей будущей деятельности, многое прочесть, многое изучить, многое обдумать.
7. Евангелие
Евангелие — повествование о земной жизни и воскресении Иисуса Христа в четырёх вариантах, приписываемых апостолам Матфею, Марку, Луке и Иоанну. Первый перевод Евангелия на русский язык был сделан Российским библейским обществом и издан в 1819 году. В 1826 году Общество было закрыто и деятельность по созданию и распространению Библии на русском языке прекращена. Лишь в конце 1850‑х годов по постановлению Святейшего Синода был подготовлен второй вариант перевода Нового завета на русский язык (синодальный перевод), предназначавшийся для домашнего чтения. Евангелие в этом переводе было впервые издано в 1860 году — именно это издание, скорее всего, массово читали революционеры-семидесятники.
Вера Засулич, участница бунтарских кружков и покушения на петербургского градоначальника Фёдора Трепова:
Начала я вслух читать евангелие с неудовольствием. <…> Понемногу, однако, содержание книги начало привлекать меня. <…> Он добрый, хороший, простым понятным для меня образом, и я ведь знала, что в конце его убьют, с нетерпением и каким-то страхом стала я ждать этих глав. <…>
Не с отвлечённым, неведомым богом произошло для меня всё это: ночь в Гефсиманском саду, «не спите, час мой близок», просил он учеников, а они спят… и вся та дальнейшая мучительная история. Я несколько недель жила с ним, воображала его, шептала о нём, оставшись одна в комнате. Всего больше волновало меня, что все, все бежали, покинули и дети тоже, которые встречали его с пальмовыми ветвями, пели осанна. Они спали, должно быть, и не знали. Я не могла не вмешаться: одна девочка, хорошая, дочь первосвященника, слышала, как говорили, что его схватят, Иуда уже выдал, — будут судить и убьют. Она мне сказала, мы с ней побежали и созвали в миг детей: «Послушайте только, что они хотят сделать: его, его убить! Ведь лучше его на свете нет». Воображаемые дети соглашались. Понятно, мы бросились бежать по саду, прибегали, но дальше ничего не выходило. Не смела я ничего дальше выдумывать без его дозволения и ещё меньше смела говорить за него. Это не страх был, а горячая любовь. Благоговение что ли; я знала, что он бог, — тоже бог, как и его отец, но он гораздо лучше, того я не любила. Молиться христу ни за что бы я не стала. Приставать к нему с моими жалобами! Не его заступничества просить мне хотелось, а служить ему, спасать его.
Года через четыре я уже не верила в бога, и легко рассталась я с этой верой. <…> А то единственное в религии, что врезалось в моё сердце, — христос — с ним я не расставалась; наоборот, как будто связывалась теснее прежнего.
Михаил Фроленко, член Исполнительного комитета «Народной воли»:
Многие в детстве переживали тогда ещё искреннюю веру. Для них учение Христа — положить душу свою за других, раздать имущество, претерпеть муки за веру, идею, оставить ради них отца и матерь, отдать всего себя на служение другим — было заветом бога. На этой почве уже нетрудно было усвоить и учение шестидесятых годов о долге перед народом, о необходимости заплатить ему за все блага, полученные от рождения. Необходимость отдать себя всецело на служение народу, стране казалась обязательной, и каждый, проникаясь этой мыслью, очень рано начинал задавать себе вопрос, как и в какой форме он сможет это сделать.
8. Генри Бокль «История цивилизации в Англии» (1858, 1861)
Двухтомный, так и неоконченный, труд был делом всей жизни Бокля. Основная часть книги была посвящена истории «умственного движения» в Англии, Франции, Испании и Шотландии. В центре внимания Бокля были такие вопросы, как отношение населения к своим правителям, уровень веротерпимости, развитие науки, влияние церкви, характер религии и др.
Бокль хотел понять, в чём состоят особенности Англии, позволившие ей к середине XIX века достичь столь высокого уровня экономического и политического развития. Но самое главное — он пытался сформулировать законы истории, дать ей естественно-научный фундамент. Бокль считал, что всю историю и различия в характере развития регионов мира можно объяснить при помощи выявления причин явлений, полностью отказавшись от идеи сверхъестественного вмешательства, предопределения, свободы воли или господства случайностей. Базовыми факторами истории Бокль считал географические (пища, климат, почва, общий вид природы), а самим предметом истории — воздействие природы на человека, а человека на природу.
Бокль, с его основательной научной аргументацией о влиянии просвещения на историю цивилизации, идеи Милля о женском вопросе — будили мысль, увлекали на путь умственного развития для выработки «критически мыслящей личности», для работы на пользу «страдающих и угнетённых».
Кровавое воскресенье — 9 (22) января 1905 года, положившее начало Первой русской революции — неразрывно связано с именем Георгия Гапона, священника, оратора, лидера рабочих организаций, «провокатора». Во многом парадоксальная оригинальная личность Гапона сделала его имя нарицательным, а его деятельность, «гапоновщину» — предметом исторических мифов и политической публицистики.
После начала революции 1905 года он бежал за границу, где написал и опубликовал на английском языке автобиографию «История моей жизни». На тот момент революционные баррикады ещё строились, и потому высказывание Гапона было актуальным и, безусловно, крайне субъективным. Тем не менее «История моей жизни» получила известность. В 1925–1926 годах ленинградское издательство «Прибой» опубликовало воспоминания Гапона на русском языке.
В 2019 году «История моей жизни» вошла в сборник «Георгий Аполлонович Гапон» из серии «Доступная историческая библиотека» издательства «Пятый Рим». VATNIKSTAN публикует отрывок воспоминаний, связанный непосредственно с историей Кровавого воскресенья.
Глава четырнадцатая. Последние приготовления
Гапон читает петицию в собрании рабочих. Рисунок неизвестного художника
Свои разъезды от отдела к отделу я делал в санках, запряжённых быстрою лошадью, управляемой преданным мне кучером, и, чтобы не быть узнанным, я надевал поверх рясы шубу и обыкновенную шапку. В помещении второго отдела было до того жарко, что многие лишились сознания, и собрание прерывалось восклицаниями: «Я задыхаюсь!» А в помещении рабочего клуба за Нарвской заставой от недостатка воздуха погасли лампы, и мы должны были продолжать наш митинг на дворе. Стоя на бочке, при освещении фонаря, под открытым звёздным небом, я читал 10-тысячной толпе содержание нашей петиции. Это было величественное и трогательное зрелище.
До 8 января, т. е. до того дня, когда после свидания с министром юстиции я убедился, что власти, вероятно, захотят нас остановить, я предписывал моим помощникам самим не касаться и другим не позволять касаться в речах особы государя, но в этот день я позволил им говорить открыто, что если к нам не отнесутся дружелюбно и миролюбиво, то вся вина в этом падёт на правительство и на царя. В этот день возгласы: «Не надо царя, если он не хочет нас выслушать» впервые раздались на наших собраниях. Вечером 8 января в одном из помещений рабочего клуба собрались многие представители социал-демократической и социал-революционной партий. Несмотря на страшную усталость, я не мог не говорить с ними о нашем деле.
«Решено, что завтра мы идём, — сказал я им, — но не выставляйте ваших красных флагов, чтобы не придавать нашей демонстрации революционного характера. Если хотите, идите впереди процессии. Когда я пойду в Зимний дворец, я возьму с собою два флага, один белый, другой красный. Если государь примет депутацию, то я возвещу об этом белым флагом, а если не примет, то красным, и тогда вы можете выкинуть свои красные флаги и поступать, как найдёте лучшим».
В заключение я спросил, есть ли у них оружие, на что социал-демократы ответили мне, что у них нет, а соц.-рев. — что у них есть несколько револьверов, из которых, как я понял, они приготовились стрелять в войска, если те будут стрелять в народ. Выработать какой-либо план не было времени.
«Во всяком случае, — сказал я, — не трогайте царя, он должен быть вне опасности. Ещё лучше, если бы вовсе не было враждебных возгласов. Пусть спокойно возвращается в Царское Село».
Революционеры мне это обещали.
Из разговоров с рабочими я вынес впечатление, что большая часть рабочего населения столицы собирается принять участие в завтрашней демонстрации. На одном из митингов одна старушка спросила меня: «А что, если царь-батюшка долго к нам не выйдет? Мне сказали, что его нет в Петербурге».
— Да, — ответил я, — но он недалеко, в получасе езды от Петербурга. Мы должны ожидать его до глубокой ночи, и вам лучше взять с собой что поесть.
И они взяли с собой хлеб, а не оружие. В течение вечера я послал Кузина к известным либералам, в том числе и к Максиму Горькому, с просьбою сделать что можно, чтобы предотвратить кровопролитие. Те ходили к Святополк-Мирскому, к Витте, но безуспешно. Мои посещения отделов союза окончились в 7 час. вечера. Процессия наша представлялась мне очень внушительной, и я сознавал, что сделал всё, что было в моих силах. В этот день я сказал до 50 речей.
Георгий Гапон в светской одежде. Обстоятельства и точное время фотографии неизвестны (скорее всего, снято за границей)
Все вожаки рабочих, всего около 18 человек, собрались в одном из трактиров, чтобы закусить и проститься друг с другом. Половой, прислуживавший нам, прошептал: «Мы знаем, что завтра вы идёте к царю, чтобы хлопотать о народе. Помоги вам Господи». Не чувствуя себя в безопасности в этом трактире, мы, закусив, пошли в дом одного из моих друзей. Меня подавляла мысль о том, что неужели я посылаю всех этих славных людей на верную смерть. Они создали всё это чудное движение. Что станет с этим движением, если их всех убьют? В конце концов я решил идти впереди, решил и их послать. Ставка была слишком велика, чтобы останавливаться перед жертвами. Теперь я вижу, что я очень ошибался. Я предложил каждому из вожаков избрать себе по два помощника на случай, если они будут убиты, но я сомневаюсь, чтобы они это сделали. Васильева я назначил заменить меня в случае, если меня убьют, и ещё одного, чтобы заменить Васильева. Затем мы стали вырабатывать план демонстрации, причём мы выяснили его только в главных чертах, предоставляя каждому отделу союза свободу самостоятельно действовать при организации своей процессии. Конечная же цель — достигнуть Зимнего дворца — была для всех обязательна.
Я поблагодарил всех за оказанную мне помощь в нашем деле.
«Великий момент наступил для нас, — сказал я, — не горюйте, если будут жертвы. Не на полях Манчжурии, а здесь, на улицах Петербурга, пролитая кровь создаст обновление России. Не поминайте меня лихом. Докажите, что рабочие умеют не только организовывать народ, но и умереть за него».
Все были глубоко потрясены и пожимали друг другу руки. Затем стали писать адреса своих родственников и родных, чтобы те, кто останется жив, мог позаботиться о семействах убитых. Потом мы послали за ближайшим фотографом, который и явился немедля, но оказался тем самым, который снимал нас с Фуллоном (петербургский градоначальник Иван Фуллон, поддерживал деятельность гапоновской рабочей организации. — Ред.); тогда я придумал какой-то предлог, чтобы отослать его, и мы пошли к другому фотографу, который и снял нас при свете магния.
Ночь я провёл в отделе союза за Невской заставой. Меня привел туда мой телохранитель Филиппов, кузнец, громадного роста и хорошо вооружённый. Это был парень атлетического сложения, с большой бородой. Он также пал жертвой «кровавого воскресенья». Пока мы шли, мы всё время слышали зловещие звуки шагов вооружённых солдат и конных казаков. Улицы кругом были пустынны, и только кое-где случайный прохожий боязливо шагал по снегу.
Придя к месту назначения, мы нашли там большую толпу, среди которой находился и инженер с одного из больших заводов. С самого начала забастовки он с большим интересом следил за развитием движения и моим участием в нём. Он был одним из вожаков местной революционной партии и хотел видеть меня, чтобы спросить, выработал ли я определённый план действий на случай столкновения с войсками.
Я крепко заснул в комнате одного из рабочих, верный Филиппов спал на пороге моей комнаты, а несколько человек караулили всю ночь на дворе.
Глава пятнадцатая. Утро 9 января
Ночь прошла спокойно; я встал в 9 часов и напился чаю в обществе нескольких рабочих. Очевидно, полиция не знала, где я. В то время, как я пил чай, один из рабочих, от которого все сторонились, подозревая его в шпионстве, вбежал в комнату и, увидев меня, остановился, поражённый, и, прежде чем его успели схватить, выбежал. Вскоре пришел посланный от Фуллона, который просил меня поговорить с ним по телефону. Отговариваясь недосугом, я послал вместо себя одного рабочего, но рабочий вернулся, не дойдя до телефона, так как встретил местного пристава, который сказал ему: «А, так отец Гапон здесь». Рабочий понял, что мне грозит опасность, и поспешил обратно.
Тогда я пошёл в наш отдел союза. Там на двери всё ещё висело большое объявление, приглашавшее всех рабочих в Петербурге присоединиться к процессии к Зимнему дворцу. Объявление висело уже два дня, и полиция не обращала на него внимания. Факт этот давал мне и моим товарищам повод думать, что или власти не намерены препятствовать нам, или что полиция не знает о намерениях правительства. Очевидно, и городское население было того же мнения, и это поощряло народ примкнуть к рабочей манифестации.
В 10 часов, как я назначил, собралась огромная толпа. Все, безусловно, были трезвы и пристойны, очевидно, сознавая всё значение этого дня как для рабочих, так и для народа. Те, которые ещё не знали содержания петиции, брали, чтобы прочесть её.
Послышались первые раскаты грома готовой разразиться грозы. Пришло несколько рабочих, которые с тревогой, но ещё не придавая этому настоящего значения, рассказывали, что ворота Нарвской заставы охраняются войсками. Перед выступлением процессии один за другим приходили гонцы, со слов которых нам стало ясным, что за ночь весь Петербург превратился в военный лагерь. По всем улицам двигались войска: кавалерия, пехота, артиллерия, сопровождаемые походными кухнями и лазаретами. Всюду вокруг костров стояли пикеты с оружием, поставленным в козлы. Даже гвард. пехота стояла наготове. «Красные» казаки его величества и синие атаманцы были расставлены в предместьях города. Вся площадь перед Зимним дворцом была занята войсками разного рода оружия, а в скверах расположились лагерем полки. Заняты войсками были и мосты через Неву, в особенности Троицкий, на котором стояли казаки, уланы, гренадёры и новгородские драгуны. Из Петропавловской крепости были вывезены три пушки и поставлены на мосту, который соединяет крепость с городом. Даже в самой крепости были сделаны разные приготовления, как будто японцы, а не безоружные подданные царя грозили ей. Очевидно, власти боялись, что народ сделает попытку напасть на арсенал. По дошедшим до меня сведениям, все военные распоряжения исходили от вел. кн. Владимира, но приказы отдавались от имени кн. Васильчикова (великий князь Владимир Александрович, командующий Петербургским военным округом; Сергей Васильчиков, командовал 1‑м гвардейским корпусом. — Ред.). Всюду были остановлены конки, но движение на санях и пешее продолжалось. Видя всё это, я подумал, что хорошо было бы придать всей демонстрации религиозный характер, и немедленно послал нескольких рабочих в ближайшую церковь за хоругвями и образами, но там отказались дать нам их. Тогда я послал 100 человек взять их силой, и через несколько минут они принесли их. Затем я приказал принести из нашего отдела царский портрет, чтобы этим подчеркнуть миролюбивый и пристойный характер нашей процессии.
Толпа выросла до громадных размеров. Мужчины приходили со своими жёнами и детьми, одетыми по-праздничному. Случайно возникавшие недоразумения немедленно прекращались словами: «Не время спорить».
В начале одиннадцатого часа мы двинулись с юго-западной части города к центру, Зимнему дворцу. Это была первая из всех процессий, когда-либо шедших по улицам Петербурга, которая имела целью просить государя признать права народа. Утро было сухое, морозное. Я предупреждал людей, что те, которые понесут хоругви, могут пасть первыми, когда начнут стрелять, но в ответ на это толпа людей бросилась вперёд, оспаривая опасную позицию. Одна старушка, очевидно, желавшая доставить своему 17-летнему сыну случай видеть царя, дала ему в руки икону и поставила в первый ряд. В первом же ряду стояли и нёсшие царский портрет в широкой раме, во втором ряду несли хоругви и образа, а посредине шёл я. За нами двигалась толпа, около 20 тысяч человек мужчин, женщин, старых и молодых. Несмотря на сильный холод, все шли без шапок, исполненные искреннего желания видеть царя, чтобы, по словам одного из рабочих, «подобно детям», желающим выплакать своё горе на груди царя-батюшки.
Глава шестнадцатая. Бойня у Нарвской заставы
— Прямо идти к Нарвской заставе или окольными путями? — спросили меня.
— Прямо к заставе, мужайтесь, или смерть, или свобода, — крикнул я. В ответ раздалось громовое «ура». Процессия двигалась под мощное пение «Спаси, Господи, люди твоя», причём, когда доходило до слов «императору нашему Николаю Александровичу», то представители социалистических партий неуместно заменяли их словами «спаси Георгия Аполлоновича», а другие повторяли: «Смерть или свобода». Процессия шла сплошной массой. Впереди меня шли мои два телохранителя и один парень с чёрными глазами, с лица которого тяжёлая трудовая жизнь не стёрла ещё юношеских красок. По сторонам толпы бежали дети. Некоторые женщины настаивали идти в первом ряду, чтобы своими телами защищать меня, и большого труда стоило уговорить их. Не могу не упомянуть как о знаменательном факте, что, когда процессия двинулась, полиция не только не препятствовала нам, но сама без шапок шла вместе с нами, подтверждая этим религиозный характер процессии. Два полицейских офицера, также без шапок, шли впереди нас, расчищая дорогу и направляя в сторону встречавшиеся нам экипажи. Таким образом подходили мы к Нарвской заставе. Толпа становилась всё больше, пение более внушительным и вся сцена более драматичной. Наконец, мы находились всего в двухстах шагах от войск. Ряды пехоты преграждали нам путь, впереди пехоты стояла кавалерия с саблями наголо. Неужели они тронут нас? На минуту мы смутились, но затем снова двинулись вперёд.
Георгий Гапон во главе демонстрации у Нарвской заставы. Рисунок неизвестного художника
Вдруг сотня казаков бросилась на нас с обнажёнными саблями. Итак, значит, будет бойня. Сообразить что-либо, отдать приказание, тем более выработать план какой-либо не было времени. Раздался крик ужаса, когда казаки обрушились на нас. Передние ряды расступились направо и налево, и казаки пронеслись по образовавшемуся проходу, рубя на обе стороны. Я видел, как подымались сабли и мужчины, женщины и дети падали как подкошенные. Стоны, проклятья и возгласы наполнили воздух. По моему приказанию передние ряды снова сомкнулись за казаками, которые, проникая всё глубже и глубже в толпу, выехали, наконец, с противоположной стороны. Снова торжественно, но уже с яростью в сердце, мы двинулись вперёд. Тем временем казаки, повернув лошадей, снова стали прорезать толпу в обратном направлении. Промчавшись, они направились к Нарвской заставе, где ряды пехоты, расступившись, чтобы пропустить казаков, снова сомкнулись. Мы все подвигались вперёд, хотя ряды грозно сверкавших штыков не сулили нам ничего доброго. Когда процессия ещё только двинулась в путь, мой добрый друг, рабочий Кузин, сказал мне: «Мы принесём нашу жизнь в жертву». Да будет так.
Мы были не более как в 30 шагах от солдат, нас разделял только мост через Таракановку (которая считается границей города), как вдруг, без всякого предупреждения, раздался залп. Как мне говорили потом, сигнал был дан, но за пением мы его не слышали, а если бы и слышали даже, то не знали, что он означает.
Васильев, шедший со мной рядом и державший меня за руку, внезапно выпустил мою руку и опустился на снег. Один из рабочих, несших хоругвь, также упал. Когда я сказал об этом одному из двух полицейских офицеров, сопровождавших нас, тот немедленно крикнул: «Что вы делаете, как вы смеете стрелять в портрет государя!» Но это не помогло, и, как я узнал позже, оба офицера пали, один убитый, а другой опасно раненный.
Обернувшись к толпе, я крикнул, чтобы все легли на землю, и лёг сам. Пока мы лежали, залп раздавался за залпом, и казалось, конца им не будет. Толпа стала сперва на колени, а потом легла плашмя, стараясь защитить головы от града пуль, задние же ряды обратились в бегство. Дым от выстрелов, подобно облаку, стоял перед нами и щекотал в горле. Старик Лаврентьев, нёсший царский портрет, был убит, а другой, взяв выпавший из его рук портрет, также был убит следующим залпом. Умирая, он проговорил: «Хоть умру, но в последний раз увижу царя». Одному из несших хоругвь пулей перебило руку. Маленький 10-летний мальчик, нёсший фонарь, упал, поражённый пулей, но продолжал крепко держать фонарь и пытался встать, но был убит второй пулей. Оба кузнеца, охранявшие меня, также были убиты, как и все те, кто нёс образа и хоругви, теперь валявшиеся на снегу. Солдаты продолжали стрелять во дворы прилегающих домов, куда толпа старалась скрыться, и, как я узнал потом, пули через окна попадали и в посторонних лиц.
Наконец стрельба прекратилась. С несколькими уцелевшими стоял я и смотрел на распростёртые вокруг меня тела. Я крикнул им: «Встаньте», но они продолжали лежать. Почему же они не встают? Я снова посмотрел на них и заметил, как безжизненно лежат руки и как по снегу бежали струйки крови. Тогда я всё понял. У ног моих лежал мёртвый Васильев.
Ужас охватил меня. Мозг мой пронизала мысль: и всё это сделал «батюшка-царь». Мысль эта спасла меня, так как теперь я был убеждён, что с этого момента начнётся новая глава в истории русского народа. Я встал, и вокруг меня собрались несколько рабочих. Оглянувшись назад, я увидел, что процессия наша расстроилась и многие бежали. Напрасно было взывать к ним, и я стоял, дрожа от гнева, в центре небольшой кучки людей, на развалинах нашего рабочего движения. Когда мы стояли, снова раздались выстрелы, и мы снова легли.
9 января 1905 года на Васильевском острове. Художник Владимир Маковский
После последнего залпа я встал невредим, но оказался один. В эту минуту отчаяния кто-то взял меня за руку и повёл в боковую улицу в нескольких шагах от места бойни. Сопротивляться не имело смысла. Что большего мог я сделать? «Нет у нас больше царя», — воскликнул я.
Неохотно отдался я в руки своих спасителей. Все, за исключением небольшой кучки людей, были убиты или бежали в ужасе. Ведь мы были безоружны. Оставалось только ждать дня, когда виновные будут наказаны, зло будет исправлено, дня, когда мы придём безоружными только потому, что в оружии более не будет надобности.
Из соседней улицы к нам подошли несколько рабочих, и я узнал в моём спасителе того инженера, с которым я виделся предыдущею ночью у Нарвской заставы. Вынув из кармана ножницы, он обрезал мне волосы, и рабочие поделили их между собой. Один из них снял с меня рясу и шляпу и дал мне свою поддёвку, но она оказалась в крови, тогда другой рабочий снял с себя своё рваное пальто и шляпу и настоял, чтобы я надел их. Всё это заняло не больше 2–3 минут. Инженер торопил меня пойти с ним в дом одного из его друзей. Я согласился.
Тем временем солдаты стояли у Нарвской заставы и не только не помогали сами, но не позволяли никому помочь раненым. Только долго спустя стали укладывать мёртвых и раненых на санки и отвозить в мертвецкую или в больницы. По свидетельству докторов, подавляющее большинство серьёзных ран были в голову и корпус и весьма редко в руки и ноги. В некоторых телах было по несколько пуль. Ни на одном из убитых не было найдено никакого оружия, даже камня в кармане. Один из докторов, в больницу которого было привезено 34 трупа, говорил, что вид их был потрясающий, лица искажены ужасом и страданием и пол кругом покрыт лужами крови.
Жизнь ключевых исторических деятелей неминуемо обрастает символами и легендами. Можно видеть в этом чью-то злую волю по «фальсификации истории», но мифы и легенды часто слагаются стихийно, без манипуляций и преднамеренных фальсификаций. Такой была история броневика Ленина, о котором в 1917 году толком никто и не знал, зато после смерти Владимира Ильича броневик стал одним из главных символов революции.
Призыв вождя. Художник Ираклий Тоидзе. 1947 год
Историю о броневике Ленина можно было бы начать со слов: как всем известно, приезд Ленина в Петроград 3 (16) апреля 1917 года сопровождался торжественной официальной встречей политэмигрантов и выступлением лидера большевиков с броневика. Очевидцы, правда, стали вспоминать об этом событии уже позже, во время складывания официальной ленинианы. Да и то значительных подробностей не сообщали, так что «всем известно» стало метаморфозой нашей исторической памяти, а не фактом 1917 года.
Надежда Крупская вспоминала:
«Когда Ильич вышел на перрон, к нему подошёл капитан и вытянувшись что-то отрапортовал. Ильич, смутившись немного от неожиданности, взял под козырёк. На перроне стоял почётный караул, мимо которого провели Ильича и всю нашу эмигрантскую братию, потом нас посадили в автомобили, а Ильича поставили на броневик и повезли к дому Кшесинской. „Да здравствует социалистическая мировая революция!“ — бросал Ильич в окружавшую многотысячную толпу».
Естественно, в революционном хаосе о судьбе автомобиля никто не думал. В 1924 году, после смерти Ленина, был объявлен конкурс на памятник Ильичу, который предполагалось установить перед питерским Финляндским вокзалом — на площади, где состоялся небольшой импровизированный митинг с использованием броневика как трибуны. Участникам конкурса в качестве образца броневика был предложен бронеавтомобиль «Остин» так называемой третьей серии. Но тогда поиск исторического броневика не организовали.
Торжественное открытие памятника в 1926 году. С тех пор памятник Ленину, выступающему с броневика — один из символов Ленинграда
Инициативу такого поиска через несколько лет взял на себя участник той самой встречи Ленина Фёдор Быков, в 1917 году — командир авто-пулемётно-мотоциклетного бронеотряда при исполкоме Петроградского Совета. Вокруг него сложилась инициативная группа активистов, они переписывались с сотнями корреспондентов по стране, составили детальное описание искомой машины (по их мнению, это должен быть «Остин» второй серии). Поиски длились около десяти лет, пока наконец в 1939 году в окрестностях Ленинграда, в Сосновке, не был обнаружен бронеавтомобиль, который группа Быкова признала подлинным.
Этот лёгкий бронеавтомобиль «Остин» английского производства оказался в России в 1915 году, числился в Запасном бронедивизионе и во время войны использовался для обучения. После Февральской революции пребывал на Петроградской стороне, у особняка Кшесинской, затем разными путями оказался в отряде охраны Смольного. Участвовал в штурме Зимнего дворца. Во время революционных бурь ему присвоили ставшее историческим название — «Враг капитала». В 1922 году отряд охраны Смольного расформировали, и броневик через несколько инстанций, как устаревший, оказался в ячейке Осоавиахима (Общества содействия обороне, авиационному и химическому строительству) Ленинградского металлического завода, откуда он был отправлен в Сосновку.
Броневик «Враг капитала» в Сосновке под Ленинградом. Февраль 1939 года
Любопытно, что в 1939 году высказывались сомнения в подлинности найденного броневика. Директор Музея Ленина Василий Бедин на совещании с группой Быкова говорил:
«Вы знаете, какую ценность представляет этот броневик, если это тот, с которого выступал Владимир Ильич. <…> Но может получиться скандал, если мы выставим броневик, а он окажется не тем».
Впрочем, сомнения решили отбросить. Бронеавтомобиль отреставрировали и в 1940 году выставили во дворе Мраморного дворца — в те годы Ленинградского филиала Центрального музея В. И. Ленина. Сырой климат северной столицы привёл к необходимости повторной реставрации машины в начале 1970‑х годов. После этого броневик выставили уже в здании Мраморного дворца, хотя музей, обратив внимание на падение посещаемости после переноса броневика внутрь, поднял вопрос об установке легендарного автомобиля на улице. В итоге 1980‑е годы броневик провёл на прежнем открытом месте, но проходил регулярную профилактическую реставрацию.
Финская делегация (участники революции 1905 года) у броневика в 1955 году
В начале 1990‑х «Враг капитала» оказался никому не нужен. Музей Ленина из Мраморного дворца переехал на небольшую скромную площадь в Смольный, а броневик даже хотели выкупить американцы и финны. В 1992 году его передали в Артиллерийский музей, где в 10‑м зале он экспонируется до сих пор. А на его месте перед Мраморным дворцом, ныне филиалом Русского музея, теперь «припарковался» Александр III.
История броневика на этом не закончилась. Ряд исследователей считает, что броневик — не тот. Британская фирма «Остин» в годы Первой мировой войны построила по русскому заказу более двух сотен бронеавтомобилей, которые — в зависимости от деталей изменявшегося проекта — относятся к трём разным сериям. Первоначальные описания группы Быкова, по которым искали броневик Ленина, содержали указания на «Остин» второй серии, произведённый в 1915 году. «Враг капитала» — «Остин» третьей серии, заказ которой был подписан в 1916 году, а первые машины доехали до Петрограда… только летом 1917 года.
«Враг капитала» в составе 1‑го автобронеотряда Красной армии. Западный фронт, лето 1920 года
Нынешний музейный экспонат, по мнению специалистов, и вовсе относится к «русским остинам» — бронеавтомобилям третьей серии «Остинов», собранным в России на основе импортированных шасси уже в годы Гражданской войны, в 1918 году и позже. Документы, найденные в Российском государственном военном архиве, говорят о том, что бронеавтомобиль под названием «Враг капитала» был произведён на Ижорском заводе в июне 1919 года.
«Враг капитала» в Большом дворе Зимнего дворца в 2017 году, где он участвовал в выставочном проекте к столетию революции
Так что же, броневик подложный? Скорее всего, да, настоящий ленинский броневик утерян: бронемашин времён Первой мировой войны вообще сохранилось немного. Но кричать об ужасной исторической фальсификации я бы не стал. Бурно развивающаяся лениниана в ранние советские годы нуждалась в символах. Долгие поиски реальной машины завели энтузиастов в тупик, и они были вынуждены выполнить общественный заказ, предложив пусть не реальный, но очень похожий броневик. В конце концов, история создания мифа — это тоже история.
Некоторые подробности о жизни Ленина после его приезда в Петроград читайте в нашем материале «Как Матильда с Лениным судилась».
Чтобы поддержать авторов и редакцию, подписывайтесь на платный телеграм-канал VATNIKSTAN_vip. Там мы делимся эксклюзивными материалами, знакомимся с историческими источниками и общаемся в комментариях. Стоимость подписки — 500 рублей в месяц.
Сегодня в рубрике «Чужбина» «красный граф» Алексей Толстой нам поведает небольшую историю об условиях жизни русского эмигранта в Нью-Йорке начала 1920‑х годов.
Набережная реки Гудзон. Художник Колин Кэмпбелл Купер. 1921 год. Вот в такой Нью-Йорк, бывший уже крупнейшим и важнейшим мегаполисом мира, пребывает герой Толстого
Не вдаваясь в подробности сюжета — рассказ буквально занимает пару страниц, — я бы хотел обратить внимание на описание Толстым будничной суеты офисного бело-воротничка Нью-Йорка. Вот уже прошло 95 лет с момента написания рассказа, а моя будничная суета в лондонском Сити, где мои коллеги (и я вместе с ними) едят в обед на рабочем месте свой «сандвич» (вместо похода в столовую), чтобы не терять ни минуты своего рабочего времени, точь-в-точь похожи на описание рабочего дня в нью-йоркском офисе, сделанное Толстым. Вот что значит работа мастера!
Окончание этой эмигрантской истории, как и в работе другого нашего возвращенца в СССР, несчастливое. Главный герой в итоге решает покинуть чужбину и вернуться в родные, теперь уже «красные» пенаты. Хотя как же ещё могла закончиться эта история, написанная Алексеем Толстым, спустя год после его триумфального возвращения в страну рабочих и крестьян?
Мираж
Алексей Толстой. 1924 год, СССР
За окном вагона плыла кочковатая равнина, бежали кустарники, дальние — медленно, ближние — вперегонку. Мой сосед сидел, засунув пальцы в пальцы. Глядел в окно.
Глаза у него были серые навыкате. Он жмурил их, когда курил папиросу, до половины покрывал веками, когда глядел на кочки и кустарники. Казалось, он устал от своих глаз, видавших многое.
За час до границы он стал глядеть на лежавший в сетке чемодан, весь облепленный багажными наклейками, и заговорил тихим, глухим голосом…
…Я болтался на юге по холодным, опустевшим, неподметённым городам, по кофейням с лопнувшими стёклами, где продавались, покупались последние лохмотья империи. Писал в газетах. Ночью играл в карты. Я пил не слишком много, кокаина не нюхал. Зато я хорошо научился угадывать дни эвакуации по выстрелам на ночных улицах, по тону военных сводок, по особому предсмертному веселью в кабаках. Вовремя уносил ноги.
Я не был ни красным, ни белым. Грязь, тоска, безнадёжность. Это было ужасно. Я так брезговал людьми, что научился не видеть человеческих лиц.
Наконец мне всё надоело. Я погрузился в трюм на грязный пароход, набитый сумасшедшими, и уехал в Европу. Не важно — где я странствовал, как добывал средства на жизнь. Не важно. Жил скверно. Может быть, даже воровал. Всё было бессмысленно, растленно… Пятнадцать миллионов трупов гнили на полях Европы, заражали смрадом.
Под конец — покойно, с любопытством даже — я стал ждать часа, когда омерзение к самому себе пересилит привычку — пить, есть, курить табак, ходить, добывать деньги и прочее…
Помню, одиннадцатого мая, утром, я начал, как обычно, бриться и — швырнул бритву на умывальник. Час мой стукнул: не желаю. Я вышел на улицу и в ювелирном магазине продал часы и кольцо, — всё, что у меня было. Затем я сел на улице под лавровым деревцом, выпил кофе, спросил у гарсона пачку юмористических журналов. Прежде чем их читать, я быстро решил: кончу сегодня, на рассвете, на мосту Инвалидов. Первый раз за много лет кофе казался так вкусен и журналы так забавны. Я развлекался, как мог, весь день. Вечером пошёл играть в клуб на улице Лафайет.
Бульвар Бон Нувель, Порт-Сен-Дени (Париж). Художник Эдуард Кортес. 1920‑е годы
В четыре часа пополуночи я вышел из клуба. Я был в выигрыше — сорок семь тысяч франков. Во мне всё тряслось, как на морозе. Утро было тёплое, влажное. Я ощупывал в кармане толстую пачку денег, — это были какие-то новые возможности. Это изменило моё решение идти топиться с моста Инвалидов.
Я остановился около огромного окна трансатлантической компании, где была выставлена рельефная, с лесами и горами, синяя и зелёная карта. От материков к материкам тянулись красные нити. По ним шли пароходики со спичечную коробку. На них блестели окошечки из фольги. Я стоял и глядел, дрожа от волнения.
Пятнадцатого мая я сел в Гавре на «Аквитанию». Шесть дней пролежал в лонгшезе на верхней палубе, среди шумящих на морском ветру пальм и розовых кустов. Двадцать второго я сошёл с парохода на набережной Нью-Йорка. У меня было непереставаемое, восторженное сердцебиение: новый мир, новая жизнь, — Россия и Европа, войны и революции были прочитанной книгой.
У подъезда отеля мои чемоданы схватил негритёнок в ярко-голубой куртке. Из зеркального лифта скалил зубы, как клавиши, другой негритёнок в ярко-малиновой куртке. На двенадцатом этаже я вошёл в лакированную штофную комнату. Я утонул в сафьяновом кресле и закурил зеленовато-влажную двухдолларовую сигару.
Я сидел и повторял про себя: «Ты — в математическом центре культуры индивидуализма, чёрт тебя задави». От движения мизинца растворяются двери, негры с четырьмя рядами золотых пуговиц на куртках мгновенно исполняют желания из сказок Шехеразады. Вот три телефона — я могу соединиться с магазином, с рестораном, с биржей, с любым городом. Я могу приказать: «Купите Тихоокеанскую железную дорогу». Через тридцать секунд маклер ответит: «Сделано».
Я грыз ногти. Сказка про сотворение земли несомненно была придумана в нищей Европе жалкими пастухами… Здесь, в сафьяновом кресле, у человека в миллион раз больше возможностей, чем у самого Саваофа.
Обкусав ногти, я спустился в парикмахерскую. Меня приняли в благоухающий халат, опустили лицо в паровую ванну, обложили щёки горячими полотенцами, душили, расчёсывали, затем — предложили мороженое с персиками, затем — побрили.
Я пошёл завтракать в колонный зал такой величины, что внутри его мог бы поместиться уездный городишко вместе с пожарной каланчой.
Какие там я видел цветы, ковры, люстры! Какие женщины завтракали в зале! Женщины чудовищной красоты: широко расставленные огромные глаза, крошечные рты, фарфоровые, равнодушные личики… Такой фантазии не увидеть и в сыпнотифозном жару. Куда тут соваться с моими франками!..
После завтрака я сидел в холле у камина, курил чёрную сигару. Разумеется, я думал о том, что буду иметь сто миллионов долларов, чего бы это мне ни стоило. Нужно только желание, желание и желание… Я добуду эту роскошную груду долларов… Всю их употреблю на одного себя, до последнего цента… Моя личность слишком долго была закупорена… я хочу, наконец, — чёрт всех задави, — стать личностью с большой буквы, написанной золотом. Каждый волосок на моей голове будет священен… Драгоценнейший — Я. Обожаемый всеми сегодняшними красавицами — Я. Мои слова, обсосок сигары, огрызок ногтя, слюна из моего рта – благоговейны… Напрасно, господа, заставляли меня шесть недель валяться на константинопольском тротуаре перед бывшим российским посольством… К чёрту Европу, войны и революции… Моё отечество — это, — здесь, у огня, — кожаное кресло… Сытый желудок, дым сигары, восторг абсолютной свободы.
Станция Чатем-сквер, Нью-Йорк. Художник Колин Кэмпбелл Купер. 1919 год
Напротив меня, в кресле, сидел кислый, костлявый человек, видимо страдающий несварением желудка. После некоторого наблюдения надо мной он сказал:
— Вот уж семнадцать минут вы разговариваете вслух. Во-первых, я вижу, что вы — русский, во-вторых, что вы намерены заняться биржевой игрой. Меня зовут Сайдер. Я могу сделать вам солидные предложения. Вы хорошо сделаете, если не будете мне доверять, но я представлю гарантии. Хотите видеть Джипи Моргана?..
…Наш разговор у камина продолжался два часа сорок минут. Я понял, что нужно играть на понижение, — только на понижение: в этом была историческая, социальная, даже геологическая правда. «Сама земля играет на понижение, — говорил Сайдер с кислым лицом, — там землетрясение, и там землетрясение, там засуха, там ураган… Вы послушайте, — даже климат играет на понижение: когда нужно холодно, то — тепло, а когда нужно тепло, то — холодно»…
Утром на следующий день я внёс все мои деньги в банкирскую контору, мы с Сайдером пошли смотреть на Джипи Моргана. У гранитного подъезда банка стояло человек пятьдесят биржевых воротил. Они молчали мрачно, или брезгливо, или коротко лаяли сквозь зубы. У всех выдавались вперёд каменные подбородки, Сайдер тоже выпятил подбородок, стал ещё кислее. Ровно в одиннадцать из-за угла вынырнул чудовищный автомобиль. В нём сидел щуплый человек с кривоватым носом, с узким, сонным лицом, в котелке, надвинутом на глаза… Это был Джипи Морган.
Все пятьдесят биржевых воротил стали пронзительно глядеть на сигару Джипи Моргана, — в каком углу рта сигара у Джипи (если в левом — Джипи играет на понижение, если в правом — Джипи играет на повышение). Сигара была в левом углу. Сайдер шепнул мне: «В левом, чтоб мне так жить!..» Автомобиль стал. Джипи распахнул дверцу и перекатил сигару в правый угол. Биржевые воротилы зарычали, сбитые с толку. Всё же они тесно сдвинулись к автомобилю и низко сняли шляпы. Джипи приложил палец к котелку, прорычал что-то через сигару и прошёл в гранитный подъезд.
По совету Сайдера я продал на июнь «Нефтяные Южно-Техасские», которых у меня не было, конечно. Я был в восторженной уверенности, что к июню в южном Техасе будет либо землетрясение, либо сгорят все нефтяные прииски, и я положу в карман разницу. В июне в Техасе было благополучнее, чем когда-либо, и разницу положил в карман Сайдер. Тогда я сыграл на «бесе», на австралийском хлопке, и опять разницу положил в карман Сайдер. Восемнадцатого июля, в два часа и семь минут пополудни, я в кровь разбил ему кислую рожу у подъезда гостиницы, из которой уходил навсегда, оставив в номере чемоданы.
Теперь и в голову не приходило, например, — махнуть с Бруклинского моста в воду. У меня начал расти каменный подбородок. Я ещё свирепо верил в право моей личности на сто миллионов долларов.
Полтора месяца я чистил башмаки на улицах, продавал газеты, стоял в полосатом фраке у входа в кино и золотой тростью показывал на огненную вывеску, и так далее… Скучно рассказывать. Я ждал удачи, писал письма, бегал по адресам… Наконец повезло. Я чистил чьи-то башмаки, поднял голову, и владелец башмаков оказался старым знакомцем: он держал контору и ввязывался торговать с Москвой.
В этот день я прыгнул с тротуара на двадцать восьмой этаж небоскрёба в контору — в две комнаты — «Экспорт — импорт, Гарри и Воробей, Компани». Я сел за дубовую конторку, раскрыл книгу входящих и исходящих, и абсолютно свободная личность моя уложилась в двадцати семи долларах в неделю. Всё моё остальное оказалось вне котировки — непригодным для «Экспорт — компани».
Шесть дней в неделе были таковы. В половине восьмого утра я судорожно схватываю трещащий будильник и не больше минуты сижу с вытаращенными глазами. Одевание, бритьё, чашка шоколада — десять минут. Лифт вниз, сто двадцать два шага до подземной дороги, лифт под землю, семь станций под землей, два лифта наверх, на улицу, сто четыре шага через улицу и площадь, затем лифт-экспресс до тридцатого этажа, затем два марша пешком вниз по лестнице, — на всё это — семнадцать минут. Ровно в восемь я сажусь за конторку, сморкаюсь.
До часу дня я пишу, режу ножницами, вклеиваю. Мой хозяин, Воробей (Гарри вообще никакого нет), читает вылезающую из телеграфного аппарата ленту. Экспорта, импорта у нас, конечно, тоже никакого нет (если не считать ящика с гуттаперчевыми манишками и воротниками для русских крестьян). Воробей, поставив одну ногу на стул, стоит у телеграфного аппарата и крутит пуговицы на жилете. Я отвечаю на письма. Вся остальная деятельность конторы для меня — тайна.
Нижний Бродвей в военное время. Художник Колин Кэмпбелл Купер.1917 год
В час я срываюсь с конторского стула и — в лифт, вниз — через улицу, в ресторан. Воробью всегда кажется, что — отвернись он, и непременно пропустит какую-то счастливую котировку каких-то бумаг, — он остаётся в конторе у аппарата, ест сандвичи, тащит ленту.
В ресторане — длинном изразцовом коридоре — я; проходя, схватываю контрольную карточку и поднос. Бегу к прилавку, — на нём дымятся несколько сот блюд на тарелках. Указываю на ближайшие. Повар швыряет их мне на поднос. Юркая барышня ловко пропечатывает карточку. Бегу с блюдами к свободному столику. Лакей стремительно ставит предо мной графин с ледяной водой, хлеб и шевырюшки масла. Ем. Пихаю в живот рыбу, говядину, соуса, пудинги.
Вдоль изразцовой стены пятьсот конторских служащих, рабочих, шофёров и так далее делают то же, что и я. На всю еду — пятнадцать минут. Вскакиваю. Плачу по карточке. Ровно в два я — за конторкой. Воробей продолжает читать колонки цифр на телеграфной ленте. Весь жилет у него обсыпан крошками, на губах — запёкшийся сигарный сок.
Так до шести идёт максимальное напряжение трудового дня, не потеряно ни секунды. Воробью удаётся обычно рвануть с ленты несколько цифр и по телефону продать их, либо купить, — получить разницу: пятьдесят, сто долларов. День кончен.
В шесть я захлопываю книги, надеваю пиджак, рычу Воробью: «Добрый вечер» — и еду домой. В голове трещат, грохочут колеса. Во рту сухо. Под кожей дрожат все жилочки.
В половине седьмого я беру горячую ванну, бреюсь, надеваю шёлковую рубашку (я не хам), смокинг и выхожу на улицу наслаждаться жизнью.
Бродвей. Художник Давид Бурлюк. 1920‑е годы
Я абсолютно свободен. Обедаю — медленнее, чем днём. Выкуриваю сигару. Обдумываю, куда мне деться. Понемногу я начинаю понимать, что меня, несмотря на шёлковую рубашку и смокинг, никто сегодня вечером не ждёт, никуда не звали, ни одному человеку из этих десяти миллионов я не нужен. Иду в синематограф.
На экране кино суета ещё больше, чем в жизни, но зато беззвучно, — это хорошо. В антракте ем мороженое. Курю. Затем — иду домой по улицам, полным таких же, как я, личностей в смокингах. Толкаюсь, глохну от гама и треска, задыхаюсь от человеческих испарений и бензиновой вони, слепну от огненных реклам, пылающих на крышах и облаках.
В двенадцать я — дома. Лежу и курю приторные папиросы. Сна нет. Сердце стучит, как мотор мотоциклетки. Курю, чтобы одуреть. Мозг весь высох. Всё чудовищно бессмысленно.
Воробей решил продавать Советской России лампочки для карманных фонариков и послал меня на завод за браком.
Я ехал в купе один. Глядел в окно. Был ветреный весенний день. Мне было тревожно. В купе кто-то вошёл, сел напротив, щёлкнул замочком. Затем солнечный зайчик от зеркала скользнул мне по лицу. Я взглянул. Передо мной сидела чудесной красоты девушка из породы тех, кого я видел в первый день приезда. Детское озабоченное личико, поднятые наверх небрежные светлые волосы и синие, широко расставленные глаза.
Я не остерёгся. Я стал глядеть в эти глаза, синие, как ветреное небо.
Какая уж там прежняя самоуверенность, — у меня даже мысли не было и заговорить с девушкой… Глядел ей в глаза, как чахлая птица из подвала на весенний день… Уверяю вас, — в такой день такие глаза у женщины кажутся родиной. Глядишь и чувствуешь, что ты — бродяга, бродил бездомно, — пора на родину. Я был взволнован, растревожен, несчастен.
На остановке девушка вышла. Я вздрогнул, — так сердито она оглянулась на меня… Через минуту она вернулась с жандармом, указала на меня кружевным зонтиком и сказала:
«Этот господин намеревался лишить меня чести. Я готова дать показания».
Меня отвели в комендатуру. Составили протокол на основании показаний синеглазой красавицы. По законам Америки этого было достаточно. Меня отвели в тюрьму. Через двадцать четыре часа был суд. Я чистосердечно всё рассказал. Красавица была ужасно удивлена, — она была неплохая девушка, к тому же, видимо, ей польстили мои слова об её глазах. Она отказалась от преследования. Я заплатил пени и вернулся в Нью-Йорк без лампочек.
Воробей меня выгнал: в субботу я получил свой обычный чек на двадцать семь долларов и записочку: «Благодарю вас». Я снова очутился на тротуаре. Но теперь мне не было охоты наживать сто миллионов долларов. Не для того меня родила мать, чтобы я из последних сил помогал Воробью выколачивать разницу. Не хочу больше всей этой бессмыслицы, не принимаю. Мираж… Мираж… Я не сумасшедший. Назад, домой, на родину…
Советский плакат 1920‑х годов
У границы поезд медленно проходил сквозь деревянные ворота в Россию. На кочковатом поле, у полотна, стоял рослый красноармеец в шишаке, с винтовкой за спиной, и равнодушно глядел на окна вагонов. Ветер отдувал полы его шинели, видавшей виды.
За спиной его — холмы, леса, поля на многие тысячи вёрст. Грядами не спеша плывут серые облака.
Чтобы поддержать авторов и редакцию, подписывайтесь на платный телеграм-канал VATNIKSTAN_vip. Там мы делимся эксклюзивными материалами, знакомимся с историческими источниками и общаемся в комментариях. Стоимость подписки — 500 рублей в месяц.
