Массовый голод 1921–1922 годов известен как «голод в Поволжье», хотя на самом деле охватывал огромную территорию от Крыма до Сибири. Больше всего пострадали регионы так называемого рискового земледелия, в том числе Среднее Поволжье, а именно Самара и Саратов. В последних двух областях голод приобрёл наиболее ужасающие масштабы: голодающих было соответственно 89% и 70%, из-за чего за ним и закрепилось указанное обозначение. Несмотря на то что буквально через десять лет советская страна пережила ещё один, не менее разрушительный голод, именно события 1920‑х годов, наряду с ленинградской блокадой, стали в отечественной истории символом гуманитарной катастрофы.
Голод и особенности российского земледелия
Как свидетельствуют источники, за предшествовавшие поволжским событиям 900 лет на русских землях было зафиксировано около 40 случаев массового голода — его переживало каждое поколение. Чаще всего он был обусловлен неурожаями, связанными с плохими погодными условиями и неплодородностью почвы.
Впоследствии к этим факторам добавилась экономическая отсталость крестьянских хозяйств. Их развитие тормозил целый ряд обстоятельств: малоземелье и связанная с ним перенаселённость деревни, примитивная агротехника, невозможность получать информацию из-за неграмотности большей части крестьян.
Не менее значимую роль играли недостатки общинного землепользования. Прежде всего, речь идёт о чересполосице, когда крестьянский надел делился на несколько участков, порой лежавших далеко друг от друга. Севооборот при этом оставался общим, и владелец фактически не мог распоряжаться наделом, как хотел. В итоге крестьянин терял стимул улучшать качество земли и производить продукцию сверх личного потребления и семенного фонда. Как следствие, в неурожайные годы деревня всякий раз балансировала на грани голода.
Определённые подвижки начались в ходе столыпинской земельной реформы. По замыслу её организаторов, при ликвидации общины каждый её член получал строго очерченный надел и должен быть развивать его как единоличник. Благодаря усилиям реформаторов в России действительно возник тонкий слой подобных собственников, насыщавших рынок продукцией. Этот тактический успех вдохновил специалистов, исследовавших экономику деревни, и способствовал появлению представления о том, что достаточно «разгрузить» её от лишних рук, чтобы интенсифицировать хозяйственную деятельность и получить товарный хлеб.
Ошибочность данного подхода стала заметна уже в Первую мировую войну, когда выявилась прямая взаимосвязь между увеличением количества призывников и уменьшением объёма произведённой сельхозпродукции. В эти годы наметился и обратный отток в общину единоличников, видевших в ней институт социальной защиты в эпоху военных катаклизмов.
Следующим ударом по производящему хозяйству стала аграрная политика большевиков. Помимо прочего, она была нацелена против деревенских собственников. Нормы, по которым высчитывалось, кто зажиточный, а кто бедный, были произвольными и назначались властями. Если норма превышалась, «излишнюю» собственность изымали. Притом сам владелец продолжал по документам числиться зажиточным, становясь объектом насилия со стороны властей и собственных соседей.
Итогом стал упадок высокопроизводительных хозяйств. Вместе с тем вся тяжесть начавшейся продразвёрстки легла на мелкие и средние хозяйства, которые были не способны производить товарную продукцию. Необходимость кормить армию и городской пролетариат приводила к тому, что у крестьян изымались практически всё, что было в наличии, включая и без того скудные резервы. Неурожайный для Поволжья и центральной России 1920 год сделал неизбежным продовольственный кризис, а вслед за ним — и массовый голод.
Почему начался голод
Попытки осмыслить события в Поволжье всякий раз наталкивались на сложную и неоднозначную картину голода. Кроме того, ему изначально сопутствовал сильный эмоциональный и политический фон. В советских научных публикациях главными виновниками голода объявлялись белогвардейцы и интервенты, а также «внутренняя контрреволюция». Именно они, как считалось, в своё время разорили те регионы, где он был особенно сильным. При этом авторы игнорировали факт, что Казань, Симбирск и Самара стали «красными» уже осенью 1918 года, а Саратов был им всю Гражданскую войну. В постсоветской историографии наметился перекос в другую сторону: теперь во всём были виноваты большевики, которые с целью удержать власть устроили рукотворный голод.
Любопытно, что в целом сдержанные оценки присутствуют в советских материалах, выходивших непосредственно во время голода, хотя в них уже проступают упомянутые выше сюжеты. Описывая последствия войны, техническую отсталость деревни, отсутствие инфраструктуры и транспортную разруху, авторы отмечали, что деятельность «помещиков и капиталистов» лишь «усилила» эти явления. Другой вопрос, что в этом контексте полностью выпускались репрессивные практики власти. С началом новой экономической политики, объявленной весной 1921 года, печать очевидным образом стремилась затушевать плохие воспоминания о продразвёрстке, заменённой налогом. При этом, осознавая накопившуюся за прошедшие три года озлобленность крестьян, видный партиец Емельян Ярославский составил целую методичку, которая должна была помочь агитаторам уговорить деревенских пожертвовать продукты и вещи в пользу голодающих.
Несомненно, в основе голода лежал целый комплекс факторов. Условно они разделяются на общие и частные. В первую группу можно отнести последствия Первой мировой и Гражданской войн, дисфункцию государства (в том числе снабжения и путей сообщения), неразвитость современных методов землепользования. Кроме того, сюда добавился климатический фактор. Так, в апреле 1921 года в европейской части России было жарче, чем в июне, осадков местами выпало в 100 раз меньше нормы.
Ко второй группе можно отнести непродуманную аграрную политику властей — прежде всего, разгром высокопроизводительных хозяйств и репрессивные методы продразвёрстки. Ещё одним фактором стало окончание борьбы с организованным Белым движением и массовая демобилизация Красной армии. Вчерашние солдаты, многие из которых воевали уже шесть лет, не возвращались к своим хозяйствам, а наоборот, сбивались в банды.
Ход событий, масштаб бедствия и международная помощь
Масштаб бедствия был очевиден уже весной 1921 года. Впоследствии станет известно, что урожайность упала вдвое по сравнению с уровнем 1913 года. Голод охватил, по разным данным, от 27 до 40 миллионов человек при официальном населении страны в 130 миллионов. Начались нападения на продовольственные склады и железнодорожные составы. Крестьяне целыми семьями снимались с насиженных мест и отправлялись туда, где «земля родит». Так, через вокзалы Царицына ежедневно проходило до двух тысяч человек. В это время страна только переходила от военного коммунизма к нэпу, и власти по-прежнему стремились накормить голодающих за счёт дополнительных хлебных нарядов, спущенных в урожайные регионы. Это вызывало закономерное возмущение и конфликты на местах. К трудностям сбора продуктов добавлялись проблемы с логистикой. Рабочих и красноармейцев призывали отчислять часть пайка и жалования в пользу голодающих, однако, как признавали даже власти, те сами находились не в лучшем состоянии.
В руководстве страны обсуждались различные меры стабилизации ситуации, но ни одну из них оказалось невозможно воплотить. Массовой эвакуации мешали расстроенные пути сообщения. Призыв новобранцев в армию не снимал продовольственной проблемы. На закупку нужного объёма продуктов за границей не хватало валюты. Созданный в июле 1921 года Комитет помощи голодающим не справлялся со своей главной задачей. По воспоминаниям сотрудников, серьёзной помехой была нехватка квалифицированных кадров, бесхозяйственность местных органов и равнодушие населения в губерниях, не охваченных голодом. В центр поступала крайне разноречивая информация. Как писал в том же июле 1921 года нарком иностранных дел Георгий Чичерин главе исполкома Моссовета Льву Каменеву, сообщения с мест колеблются «между крайне алармистскими картинами и утешительными указаниями на то, что вовсе не так плохо».
Ситуация ухудшалась с каждым днём. В конце 1921 года пуд муки в Саратовской губернии стоил миллион рублей при среднемесячной зарплате рабочего в несколько тысяч. За ведро картофеля можно было купить дом, а за несколько пудов муки — целое хозяйство. Основной пищей стали суррогаты, причём «зелёный хлеб», приготовленный целиком из лебеды, могли позволить себе только зажиточные люди. Остальным приходилось довольствоваться более дешёвыми аналогами.
Их питательность, по оценке специалистов, колебалась от двух до пяти процентов и явно была недостаточной. Когда закончились суррогаты, в пищу пошли соломенные крыши домов, глина и навоз. Смертность увеличилась с 2,5 до 12–14%, больницы и детские приюты были переполнены. Некоторые деревни полностью вымирали, в других крестьяне совершали самоубийства, запираясь в «чёрных» банях. Периодически появлялись сообщения о каннибализме.
Поняв, что своими силами не справиться, советское правительство публично признала массовый голод. С ведома властей 13 июля 1921 года Максим Горький, пользуясь мировой известностью, выпустил обращение «Ко всем честным людям». В нём он призвал «всех честных людей Европы и Америки» к «немедленной помощи русскому народу». Буквально через десять дней на призыв Горького откликнулся Герберт Гувер, министр торговли США, возглавлявший неправительственную «Американскую администрацию помощи» (American Relief Administration). Договор между Москвой и ARA был подписан 20 августа 1921 года в Риге, а уже к 1 октября организация отправила в Поволжье около 500 вагонов продовольствия. Всего к маю 1922 года в регион поступило более 5200 вагонов (более пяти миллионов пудов) продуктов. Помимо этого, в Россию поступали медикаменты, одежда и обувь. Источниками поступления были запасы армии США и американского Красного Креста. Немалую долю составляли частные пожертвования. Так, на внесённые десять долларов (около 200 современных) закупалось 22 килограмма муки, 11 килограммов риса, 4,5 килограмма жиров, столько же сахара, чай и сгущёнка. Этот паёк мог обеспечить среднюю семью на неделю. Посылки с едой получали российские преподаватели, врачи, артисты и другие представители интеллигенции.
Офисы ARA были укомплектованы американскими офицерами — ветеранами Первой мировой войны. Один из них вспоминал, что Франция 1918 года, по сравнению с их нынешней работой, была «просто летним курортом». Самих американцев было немного, около 300 человек, весь обслуживающий персонал набирали из местных. Помимо благотворительности, ARA налаживала связь и пути сообщения. В некоторых районах представители организации становились реальной властью. Это не могло не раздражать советские органы. В свою очередь, ГПУ подозревало ARA в шпионаже. Эти представления потом отразятся в советской литературе: из неё следовало, что Гувер, помогая Советам, шантажировал американское правительство и при этом вёл на советской территории диверсионную работу.
Вслед за ARA в Россию стала прибывать помощь от других зарубежных организаций, прежде всего Международного комитета помощи России. Им руководил верховный комиссар Лиги Наций, знаменитый полярник Фритьоф Нансен (за гуманитарную работу он впоследствии получит Нобелевскую премию мира). В апреле 1922 года западные миссии кормили половину, а в июне — свыше 90% голодавших детей Поволжья. К июню того же года питанием были обеспечены две трети, а к сентябрю — почти все голодавшие взрослые. Нельзя сказать, что и советское правительство сидело сложа руки. Постепенно властям удалось мобилизовать внутренние ресурсы. Помощь также поступала по линии Международной рабочей помощи голодающим (Межрабпомгол). Благодаря предпринятым усилиям осенью 1922 года массовый голод пошёл на спад, хотя его проявления фиксировались в отдельных областях вплоть до 1924 года.
Точное число жертв неизвестно до сих пор. Обычно называется цифра в пять миллионов человек, выведенная на основе данных Центрального статистического управления РСФСР. Голод повлёк за собой взрыв преступности и беспризорности. Многие пережившие его позже испытывали серьёзные проблемы со здоровьем.
По официальной версии, в рамках борьбы с голодом в январе 1922 года было начато изъятие церковных ценностей.
Голод в культуре и массовом сознании
Ещё во время голода его образы стали проникать в искусство и повседневную жизнь. То и дело они возникали в литературе. Например, Сергей Есенин в «Стране негодяев» писал:
Там… За Самарой… Я слышал…
Люди едят друг друга…
Или у Алексея Кручёных в стихотворении «Голод» 1922 года:
Дети глотали с голодухи,
Да видят — в котле плавают человечьи руки,
А в углу ворочаются порванные кишонки. —
У‑оx!.. — завопили, да оравой в дверь
И ещё пуще ахнули:
Там маменька висела —
Шея посиневшая
Обмотана намыленной паклей!
Максимилиан Волошин в 1923 году тоже написал стихотворение«Голод»:
Глодали псы оторванные руки
И головы. На рынке торговали
Дешёвым студнем, тошной колбасой.
Баранина была в продаже — триста,
А человечина — по сорока.
Душа была давно дешевле мяса.
У Григория Белых и Леонида Пантелеева в «Республике ШКИД» (1927) дворник Мефтахудын приехал в Петроград из Самары, «бежал от голода». Повесть «Ташкент — город хлебный» (1923) Александра Неверова описывает путешествие мальчишек из голодных мест в плодородный Туркестан. Этот же сюжет возникает в романе «Два капитана» (1940) Вениамина Каверина. У Ильфа и Петрова в «Двенадцати стульях» (1928) сюжет с голодом обыгрывается в саркастическом ключе:
«Между тем помрачневший инспектор пожарной охраны спустился задом по чердачной лестнице и, снова очутившись в кухне, увидел пятерых граждан, которые прямо руками выкапывали из бочки кислую капусту и обжирались ею. <…>
— Дети Поволжья?
Альхен замялся».
Наследие поволжских событий неожиданно преломилось в современном российском фольклоре. Так, в «страшных историях» периодически возникает топос «деревни людоедов», в которой оказываются главные герои. Он основан на реальных событиях, происходивших в Пугачёвском уезде Саратовской губернии на пике голода, зимой 1921–22 годов. Этот край сам по себе представлял идеальную локацию для хоррора. Местные сёла были разбросаны по бескрайней степи, вдали от крупных городов. Связи с ними не было, а дороги были наводнены бандитами. Именно здесь были выявлены факты группового людоедства, которые затем стали частью городских легенд.
Свой след голод оставил и на советской кухне: молочная лапша и какао, традиционные блюда в столовых детских учреждений, входили в стандартное меню питательных пунктов ARA.
Постепенно на смену голоду приходило изобилие нэпа, и потрясения прошлых лет стали медленно забываться. Этому способствовала и политика властей. Так, музей истории голода в Самаре, открытый по горячим следам ещё в 1922 году, был закрыт уже через три года, в 1925 году. Такая же участь постигла аналогичный музей в Саратове. К слову, то же самое впоследствии произошло и с музеем блокады в Ленинграде. Советские граждане, сотрудничавшие с ARA, попали под репрессии. Книга Анастасии Цветаевой «Голодная эпопея» (1927) была отклонена издательством. Тема голода за редким исключением (как в случае с экранизацией книги Неверова в 1968 году) не поднималась в искусстве. Наиболее яркими образцами иконографии голода остались плакаты Дмитрия Моора и Ивана Симакова, созданные непосредственно под впечатлением от происходящего.
Не в последнюю очередь по этим причинам события 1921–1922 годов 100 лет спустя предстают в виде спорадических и не связанных между собой образов. Порой в информационном пространстве они сливаются с голодомором 1932–1933 годов. В частности, фотографии, сделанные в тот период, нередко относятся к следующему десятилетию. Тем не менее само клише «голод в Поволжье» по-прежнему возникает в массовом сознании, становясь символом зловещего и мрачного безвременья.
Читайте также наш материал «Красный Крест в России. От зарождения до 1920‑х годов».
