Москва и Загорск 1957 года на фото потомка русских эмигрантов

Фран­цуз­ский фото­граф рус­ско­го про­ис­хож­де­ния Нико­лас Тихо­ми­рофф про­сла­вил­ся как воен­ный фото­ре­пор­тёр и автор сним­ков зна­ме­ни­то­стей, вро­де Бри­жит Бар­до и Эдит Пиаф. На заре сво­ей карье­ры буду­щий фото­граф агент­ства Magnum побы­вал в Совет­ском Сою­зе. Тихо­ми­рофф, чьим род­ным язы­ком был рус­ский, вме­сте с жур­на­ли­стом Мише­лем Шева­лье посе­тил Моск­ву и Загорск (Сер­ги­ев Посад) в 1957 году. Нико­лас Тихо­ми­рофф запе­чат­лел жизнь Тро­и­це-Сер­ги­е­вой лав­ры, болель­щи­ков на иппо­дро­ме, показ мод в ГУМе и Дмит­рия Шоста­ко­ви­ча. VATNIKSTAN демон­стри­ру­ет эти кадры.


Загорск

В Тро­и­це-Сер­ги­е­вой лавре
В Тро­и­це-Сер­ги­е­вой лавре
Бого­моль­цы
Ребё­нок из семьи верующих
При­хо­жане пра­во­слав­ной церкви
Свя­щен­ник обща­ет­ся с прихожанкой
В церк­ви Тро­и­це-Сер­ги­е­вой лавры
Жите­ли Загорска
Загор­ская семья
Спор­тив­ная площадка

Москва

Царь-пуш­ка
ВДНХ
В Пар­ке Горького
На кол­хоз­ном рынке
На кол­хоз­ном рынке
Оче­редь в Мавзолей
На Крас­ной площади
Пер­во­май
Пер­во­май­ский парад
Крем­лёв­ская стена
У Мав­зо­лея
В Пар­ке Горького
Посе­ти­те­ли на ипподроме
На иппо­дро­ме
На иппо­дро­ме
У иппо­дро­ма
В Пар­ке Горького
Показ мод в ГУМе
Дмит­рий Шостакович
Дмит­рий Шостакович

Появление рабочего класса в России

Рабо­чий класс в Рос­сий­ской импе­рии фор­ми­ро­вал­ся осо­бым путём — совсем не так, как в Евро­пе. На пер­вых ману­фак­ту­рах тру­ди­лись не сво­бод­ные люди, а кре­пост­ные кре­стьяне. Заин­те­ре­со­ван­но­сти в каче­стве и успе­хе у них не было, ведь каж­дый рабо­тал там на износ не менее 14 часов в тяже­лей­ших усло­ви­ях и не полу­чал спра­вед­ли­вую оплату. 

Рас­ска­зы­ва­ем, как в Рос­сии откры­ва­лись пер­вые ману­фак­ту­ры, кто на них рабо­тал и поче­му боль­шин­ство пет­ров­ских пред­при­я­тий закры­лись сра­зу после смер­ти императора.


Отде­ле­ние ремес­ла от сель­ско­го хозяй­ства наблю­да­лось у восточ­ных сла­вян ещё в пери­од обра­зо­ва­ния пле­мен­ных сою­зов, то есть до созда­ния госу­дар­ства, кото­рое мы сей­час зовём Киев­ской Русью. К XI веку насчи­ты­ва­лось до 60 раз­лич­ных отрас­лей спе­ци­а­ли­за­ции ремес­лен­ни­ков в четы­рёх основ­ных направ­ле­ни­ях: тка­че­стве, изго­тов­ле­нии кера­ми­ки, шли­фов­ки ору­дий, вклю­чая камен­ные, и литьё желе­за и бронзы.

Толь­ко в XIII веке ремес­лен­ни­ки нача­ли рабо­тать на заказ в круп­ных горо­дах рос­сий­ско­го госу­дар­ства. Лишь в XVII веке ремес­ло ста­ло само­сто­я­тель­ной эко­но­ми­че­ской еди­ни­цей в соот­но­ше­нии спро­са и предложения.

Пред­ло­же­ния ремес­лен­ни­ков оста­ва­лись прак­ти­че­ски неиз­мен­ны­ми, и веду­щей отрас­лью в эко­но­ми­че­ской жиз­ни стра­ны была обра­бот­ка метал­ла. Пер­вая ману­фак­ту­ра, осно­ван­ная в 1479 году, была свя­за­на с желе­зом — Мос­ков­ский пушеч­ный двор. Ко вре­ме­ни созда­ния дво­ра в стране было око­ло двух тысяч ремес­лен­ни­ков, выде­лив­ших­ся в отдель­ную соци­аль­ную про­слой­ку, но все ещё не само­сто­я­тель­ное сосло­вие. Стра­на, осво­бо­див­ша­я­ся от двух­сот­лет­не­го гнё­та, нача­ла эко­но­ми­че­ский подъём.

Успех пере­жи­ва­ли ремёс­ла, свя­зан­ные с бытом: коже­вен­ное, посуд­ное, про­из­во­див­шее стро­и­тель­ные мате­ри­а­лы, сукон­ное, гончарное.

Боль­шое зна­че­ние для раз­ви­тия про­мыш­лен­но­сти име­ли рефор­мы Ива­на IV, кото­рые нача­лись после неудач­ных попы­ток взять Казань. Было созда­но стре­лец­кое вой­ско и рас­ши­ре­но артил­ле­рий­ское. Ремес­лен­ни­ки сослу­жи­ли хоро­шую служ­бу Рос­сий­ско­му госу­дар­ству, обес­пе­чив армию пуш­ка­ми, арба­ле­та­ми и огне­стрель­ным оружием.

Про­из­вод­ство ремес­лен­ни­ков, быв­шее до тех пор мел­ко­то­вар­ным и одно­се­мей­ным, пере­рас­та­ло в более круп­ное, коопе­ра­тив­ное. Из таких слож­ных объ­еди­не­ний и воз­ни­ка­ла ману­фак­ту­ра — пред­при­я­тие, осно­ван­ное на рас­пре­де­ле­нии тру­да по функ­ци­ям и задачам.

В XVII веке при построй­ке ману­фак­тур учи­ты­ва­лась доступ­ность про­стей­ших источ­ни­ков энер­гии — вет­ра и воды, осо­бен­но при осно­ва­нии метал­ло­об­ра­ба­ты­ва­ю­щих пред­при­я­тий. В сукон­ном про­из­вод­стве при­ме­ня­лись маши­ны с рыча­го­вым управлением.

Чем бли­же к горо­ду, тем круп­нее и цен­тра­ли­зо­ван­нее была ману­фак­ту­ра. В упо­мя­ну­том XVII веке суще­ство­вал не толь­ко Пушеч­ный двор, но и Хамов­ный (двор­цо­вая полот­ня­ная ману­фак­ту­ра), Юве­лир­ный и Денеж­ный дво­ры, а так­же Ору­жей­ная палата.


Кто трудился на первых мануфактурах

Тру­ди­лась на про­из­вод­стве самая мно­го­чис­лен­ная и самая бес­прав­ная часть насе­ле­ния — кре­стьяне, из кото­рых потом через несколь­ко веков вышел рабо­чий класс.

Уже в то вре­мя круп­ная соб­ствен­ность дели­лась на госу­дар­ствен­ную и част­ную. Ману­фак­тур­ные пред­при­я­тия не ста­ли исклю­че­ни­ем. Изна­чаль­но они не раз­ли­ча­лись ничем, кро­ме вла­дель­цев: госу­дар­ство и, гово­ря совре­мен­ным язы­ком, физи­че­ские лица — куп­цы, бога­тые кре­стьяне, круп­ные ремесленники.

Вопрос о рабо­чей силе как тако­вой про­явил­ся после созда­ния ману­фак­тур — в ремес­лен­ных про­из­вод­ствах не было тако­го боль­шо­го коли­че­ства рабо­чих, что­бы вла­дель­цам при­шлось оза­бо­тить­ся их вопро­са­ми. Ману­фак­ту­ра же собра­ла в одном месте боль­шое коли­че­ство работников.

В отли­чие от запад­ных ману­фак­тур, озна­ме­но­вав­ших собой побе­ду над кре­пост­ным пра­вом и посте­пен­ный пере­ход к капи­та­ли­сти­че­ско­му про­из­вод­ству, рос­сий­ские про­из­вод­ства воз­ни­ка­ли в усло­ви­ях кре­пост­ни­че­ства, вби­рая его чер­ты. Если изна­чаль­но на рабо­тах тру­ди­лись воль­но­на­ём­ные, то совсем ско­ро ману­фак­ту­ры пере­шли к при­ну­ди­тель­но­му тру­ду. И это было вовсе не из-за недо­стат­ка воль­ных. Фео­да­лизм в Рос­сии был ещё слиш­ком силён, что­бы эко­но­ми­ка исполь­зо­ва­ла не тра­ди­ци­он­ные для неё мето­ды капитализма.

Карл Маркс писал:

«… нача­ло капи­та­ли­сти­че­ской эры отно­сит­ся лишь к XVI сто­ле­тию. Она откры­ва­ет­ся там, где уже дав­но уни­что­же­но кре­пост­ное пра­во и уже зна­чи­тель­но увял наи­бо­лее яркий цве­ток сред­не­ве­ко­вья — сво­бод­ные города».

Госу­дар­ствен­ные пред­при­я­тия исполь­зо­ва­ли в рабо­те труд кре­пост­ных казён­ных и двор­цо­вых кре­стьян. Част­ные же ману­фак­ту­ры такой рос­ко­ши не име­ли и пото­му поль­зо­ва­лись наём­ны­ми рабо­чи­ми. Они зача­стую не отли­ча­лись от «кол­лег» с госу­дар­ствен­ных пред­при­я­тий — будучи оброч­ни­ка­ми, то есть людь­ми под­не­воль­ны­ми, зара­бо­тан­ную пла­ту они отда­ва­ли фео­да­лам за зем­лю. Дру­гой, наи­боль­шей по чис­лен­но­сти, кате­го­ри­ей наём­ных рабо­чих были деклас­си­ро­ван­ные люди: лишён­ные сана свя­щен­но­слу­жи­те­ли, отлу­чён­ные от церк­ви мона­хи, поте­ряв­шие связь с семьёй и род­ны­ми кра­я­ми или дезер­ти­ро­вав­шие сол­да­ты, в ред­ких слу­ча­ях бег­лые кре­стьяне и пре­ступ­ни­ки. Самой мень­шей по чис­лен­но­сти кате­го­ри­ей ста­ли сво­бод­ные люди — выку­пив­ши­е­ся из зави­си­мо­сти либо в неё нико­гда не попадавшие.

При Пет­ре I подоб­ное рас­пре­де­ле­ние сил при­шло в упа­док — на боль­шей части ману­фак­тур ста­ли исполь­зо­вать бес­плат­ную силу при­пис­ных кре­стьян (то есть при­пи­сан­ных к опре­де­лён­но­му пред­при­я­тию) и заклю­чён­ных. В ито­ге это при­во­ди­ло к низ­ко­му каче­ству про­дук­ции. Работ­ни­ки, не полу­чав­шие ров­ным счё­том ниче­го от раб­ско­го тру­да на таком про­из­вод­стве, не были заин­те­ре­со­ва­ны в хоро­шем результате.

После 1721 года к при­пис­ным кре­стья­нам, тру­див­шим­ся на госу­дар­ствен­ных ману­фак­ту­рах, на зако­но­да­тель­ном уровне при­ба­ви­лась ещё одна кате­го­рия таких же неволь­ни­ков — посес­си­он­ные кре­стьяне — хотя фак­ти­че­ски суще­ство­ва­ли они и рань­ше. Ука­зом царя фео­да­лам раз­ре­ша­лось созда­вать заво­ды и пред­при­я­тия, а люди из окруж­ных дере­вень авто­ма­ти­че­ски ста­но­ви­лись кре­пост­ны­ми рабо­чи­ми на этих пред­при­я­ти­ях. От при­пис­ных кре­стьян посес­си­он­ные отли­ча­лись вла­дель­цем (при­пис­ны­ми вла­де­ли преж­ние хозя­е­ва, а не само пред­при­я­тие), а так­же тем, что посес­си­он­ные кре­стьяне мог­ли быть про­да­ны, тогда как при­пис­ные оста­ва­лись у преж­не­го хозяина.

Чита­ем отры­вок чело­бит­ной кре­стьян Кас­лин­ско­го и Кыштым­ско­го заво­дов 1756 года:

«К тому ж в тех неурав­ни­тель­ных и тяж­чай­ших завотц­ких рабо­тах при­ка­щи­ка­ми его, Деми­до­ва, и нарят­чи­ка­ми мно­гих кре­стьян неми­ло­стив­но и смер­тел­но не зна­ем за что бил бато­жьем и кнутья­ми, мно­гих и изу­ве­чил; от кото­рых смер­тел­ных побо­ев дол­го­вре­мян­но недель по шести и по осми и меся­ца по два раны свои увеч­ные у них зажить не мог­ли и от тех смер­тел­ных побо­ев на заво­дах, а иные по при­хо­де в домех сво­их помер­ли, а увеч­ные не ток­мо завоц­ких чрез излиш­но нала­га­е­мых рабо­тах, кои домаш­них работ и исправ­лять не мог­ли; а иных мно­гих кре­стьян так били, что нач­нут одно­го и бьют до полусмерти».

Пра­во куп­цов на покуп­ку кре­стьян то огра­ни­чи­ва­лось, то сно­ва вос­ста­нав­ли­ва­лось, что так­же вли­я­ло на воз­мож­ность купе­че­ско­го сосло­вия исполь­зо­вать труд воль­ных рабочих.

В Евро­пе про­ле­та­ри­ат заро­дил­ся из про­слой­ки рабо­чих, не свя­зан­ных цехо­вы­ми отно­ше­ни­я­ми и жив­ших про­да­жей физи­че­ской силы. Они не были участ­ни­ка­ми фео­даль­ных отно­ше­ний, пото­му что не име­ли средств производства.

В Рос­сий­ской импе­рии не всё было так одно­знач­но. В стране не был сфор­ми­ро­ван цехо­вой строй и цехо­вые свя­зи, важ­ные в фор­ми­ро­ва­нии про­ле­та­ри­а­та, а зна­чит, он скла­ды­вал­ся толь­ко там, где закан­чи­ва­лась кре­пост­ная зави­си­мость и кре­пост­ные свя­зи — в сре­де мануфактур.

Раз­ви­тие капи­та­ли­сти­че­ских отно­ше­ний было быст­рым, несмот­ря на все тор­мо­зив­шие фак­то­ры: вытес­ня­лись при­пис­ные и посес­си­он­ные кре­стьяне, отхо­дил в про­шлое невы­год­ный и нека­че­ствен­ный при­ну­ди­тель­ный труд.


Судьба петровских предприятий

Кон­ку­ри­ро­вав­шие с ману­фак­ту­ра­ми ремес­лен­ные про­из­вод­ства уни­что­жа­лись — не в бук­валь­ном смыс­ле, конеч­но же. В при­каз­ном поряд­ке стро­и­лись новые ману­фак­ту­ры, а ука­зы Сена­та ста­ви­ли огра­ни­че­ния для ремес­лен­ни­ков, кото­рые вынуж­да­ли их закры­вать производства.

Льви­ная доля таких пред­при­я­тий, создан­ных из-под пал­ки и выпол­няв­ших толь­ко госу­дар­ствен­ные зака­зы, ока­за­лась нежиз­не­спо­соб­ной. Пет­ров­ские ману­фак­ту­ры после смер­ти импе­ра­то­ра лоп­ну­ли одна за дру­гой, подоб­но мыль­но­му пузы­рю, не дожив и до сере­ди­ны XVII века. К кон­цу сто­ле­тия их оста­лась одна деся­тая часть. Напри­мер, шёл­ко­вые ману­фак­ту­ры были закры­ты за нена­доб­но­стью, а метал­лур­ги­че­ские — из-за пере­из­быт­ка про­дук­ции. Про­дук­ция пор­ти­лась с уди­ви­тель­ной быст­ро­той, а сто­и­ла доро­же това­ров ремесленников.

Чита­ем чело­бит­ную кре­стьян заво­да Пет­ра Шувалова:

«Пото­му при­пи­са­нию мы, име­но­ван­ные, на помя­ну­той новостро­ю­щий­ся Вот­кин­ской завод в рабо­ту по наря­дом пове­рен­на­го гра­фа Шува­ло­ва Алек­сея Моск­ви­на всту­пи­ли в 1759‑м году и рабо­та­ем поныне во вся­ких изде­льях неснос­ную рабо­ту, отче­го отяг­че­ны и вовсе разо­ре­ны, поне­же высы­ла­ют нас в рабо­ту всех без остат­ку, не остав­ли­вая год­ных в домех ни одно­го чело­ве­ка в самую дело­вую пору и при­ка­зы­ва­ют к тому заво­ду быть мар­та к 25 чис­лу и рабо­тать безъ­от­луч­но майя до 1‑го чис­ла… Сверх же тех работ взыс­ки­ва­ют с нас с кото­рых сотен коли­кое чис­ло дег­тю, за кото­рой зачи­та­ет­ца нам по три с поло­ви­ною копей­ки за вед­ро, а оной деготь по неиме­нию в дачах наших бере­зо­ва­го леса, при­нуж­де­ны ста­вить, поку­пая в сто­рон­них жител­ствах по трит­це­ти по пяти копе­ек вед­ро; и тем сверх ука­за­ных поло­жен­ных на нас завод­ских работ покуп­кою того дех­тя при­хо­дим к конеч­но­му раззорению».

Поли­ти­ка даль­ней­ших пра­ви­те­лей усу­губ­ля­ла ситу­а­цию. Если Пётр ста­рал­ся раз­ви­вать отрас­ли про­из­вод­ства рав­но­мер­но, то Ека­те­ри­на II сгу­би­ла ста­ра­ния пред­ше­ствен­ни­ка на кор­ню, сде­лав став­ку на метал­лур­ги­че­ское про­из­вод­ство. Это пере­ко­си­ло всю пере­ра­ба­ты­ва­ю­щую про­мыш­лен­ность, пото­му что боль­шин­ство дру­гих отрас­лей не развивалось.

К кон­цу прав­ле­ния Ека­те­ри­ны уве­ли­чи­лось не толь­ко коли­че­ство заво­дов — око­ло трёх тысяч (поз­же иссле­до­ва­те­ли скеп­тич­но отме­ча­ли, что тако­го чис­ла уда­лось достичь бла­го­да­ря вклю­че­нию в счёт мел­ких про­из­водств от кумыс­ных фаб­рик до овчар­ных заво­дов), но и коли­че­ство кре­стьян: если в 1720 году их было око­ло 30 тысяч, то в 1796 году — уже свы­ше 300 тысяч.

Про­дол­жи­тель­ность рабо­че­го дня рав­ня­лась мини­мум 14 часам, а общие усло­вия рабо­ты были тяжё­лы­ми и вред­ны­ми для жиз­ни и здо­ро­вья. Кре­пост­ные рабо­чие часто бунтовали.

Эко­но­мист Нико­лай Тур­ге­нев писал:

«Поме­щи­ки поме­ща­ли сот­ни кре­пост­ных, пре­иму­ще­ствен­но моло­дых деву­шек и муж­чин, в жал­кие лачу­ги и силой застав­ля­ли рабо­тать… Я вспо­ми­наю, с каким ужа­сом гово­ри­ли кре­стьяне об этих заве­де­ни­ях; они гово­ри­ли: „В этой деревне есть фаб­ри­ка“ с таким выра­же­ни­ем, как если бы они хоте­ли ска­зать: „В этой деревне чума“».


Ветер перемен

«Про­грес­сив­ный» XIX век озна­ме­но­вал собой рез­кие кон­тра­сты и ост­рые про­ти­во­ре­чия. Ветер пере­мен, дав­но буше­вав­ший в Евро­пе, при­нёс в Рос­сий­скую импе­рию уве­ли­че­ние роли воль­но­на­ём­но­го тру­да, рас­ши­ре­ние товар­но-денеж­ных отно­ше­ний, нача­ло тех­ни­че­ско­го раз­ви­тия промышленности.

В Рос­сии на пути про­грес­са вста­ли ста­рые про­бле­мы: кре­пост­ное пра­во, само­дер­жа­вие, защи­щав­шее инте­ре­сы поме­щи­ков, и сослов­ное деле­ние общества.

Про­мыш­лен­ный пере­во­рот начал­ся в Рос­сии бли­же к нача­лу 1850‑х годов. Вме­сте с ним мед­лен­но раз­ви­вал­ся моло­дой рабо­чий класс, на про­тя­же­нии несколь­ких веков оста­вав­ший­ся в состо­я­нии зародыша.

Паль­му пер­вен­ства в най­ме воль­ных рабо­чих пере­хва­ти­ла хлоп­ча­то­бу­маж­ная про­мыш­лен­ность. К 1825 году в ней было задей­ство­ва­но свы­ше 90% всех рабо­чих. На про­из­вод­ство нани­ма­лись кре­стьяне-отход­ни­ки, неиму­щие жите­ли горо­дов и госу­дар­ствен­ные крестьяне.

В горо­дах оста­вал­ся в силе позд­но сло­жив­ший­ся цехо­вой строй, и все зани­мав­ши­е­ся ремеслом город­ские люди состав­ля­ли отдель­ную про­слой­ку, посколь­ку в обя­за­тель­ном поряд­ке при­пи­сы­ва­лись к суще­ству­ю­щим цехам. Несколь­ко цехов по направ­ле­ни­ям про­из­вод­ства объ­еди­ня­лись в ремес­лен­ное управ­ле­ние, кото­рое защи­ща­ло их инте­ре­сы и ста­ло про­об­ра­зом профсоюза.


Читай­те так­же «Рабо­чий класс на поро­ге XX века: облик, чис­лен­ность, уро­вень жиз­ни».


Что­бы читать все наши новые ста­тьи без рекла­мы, под­пи­сы­вай­тесь на плат­ный теле­грам-канал VATNIKSTAN_vip. Там мы делим­ся экс­клю­зив­ны­ми мате­ри­а­ла­ми, зна­ко­мим­ся с исто­ри­че­ски­ми источ­ни­ка­ми и обща­ем­ся в ком­мен­та­ри­ях. Сто­и­мость под­пис­ки — 500 руб­лей в месяц

Песни во славу пития. Утраченная традиция

Пес­ни, кото­рые мы при­вык­ли петь в пья­ном виде — это не drinking songs. Зна­ко­мые всем застоль­ные бал­ла­ды совсем не похо­жи по евро­пей­ские выпи­ва­тель­ные. Авто­ры теле­грам-кана­ла Drinkrussian спе­ци­аль­но для VATNIKSTAN рас­ска­зы­ва­ют исто­рию исчез­нув­ше­го пла­ста рус­ской куль­ту­ры, о кото­ром мы по незна­нию не скорбим.


Вам, веро­ят­но, слу­ча­лось, при­ни­мая ино­стран­ных дру­зей, на вопрос «Какие у вас в Рос­сии поют drinking songs?», отстав­лять рюм­ку и, пере­гля­нув­шись с сооте­че­ствен­ни­ка­ми, затя­ги­вать нестрой­ным хором «Чёр­но­го воро­на» или «Ой, мороз, мороз». Одна­ко весь­ма веро­ят­но, что ваш собе­сед­ник спра­ши­вал немно­го не о том.

Автор этих строк с удив­ле­ни­ем наблю­дал тол­пу пер­во­курс­ни­ков одно­го из фран­цуз­ских уни­вер­си­те­тов, кото­рые сиде­ли на мосто­вой в ста­рой Пра­ге, взяв­шись друг дру­гу за пле­чи и рас­пе­ва­ли по памя­ти весь­ма непри­лич­ные пья­ные пес­ни, тра­ди­ции кото­рых вос­хо­дят ещё к сред­не­ве­ко­вым университетам.

В одной из них, к при­ме­ру, поёт­ся про скром­ную девуш­ку по име­ни Фан­шон, с кото­рой пою­щие наме­ре­ны осно­ва­тель­но напиться.

В дру­гой до сих пор попу­ляр­ной фран­цуз­ской песне XVIII века про рыца­рей круг­ло­го сто­ла герой-рас­сказ­чик тести­ру­ет каче­ство вина, кото­ро­го соби­ра­ет­ся выпить пять-шесть бутылок.

Пора­зи­тель­но, но моло­дые фран­цу­зы зна­ют зна­чи­тель­ную часть это­го уст­но­го народ­но­го твор­че­ства наизусть.

Неко­то­рые из евро­пей­ских выпи­ва­тель­ных песен чтят дру­гую тра­ди­цию — кар­на­ва­лов и фести­ва­лей. Так, на бавар­ском Окто­бер­фе­сте рас­пе­ва­ют весё­лый Trinklied про злач­ное место Хофброй­ха­ус: о том, как бой­ко там выпи­ва­ет­ся один бочо­нок пива за другим.

Ирланд­цы, англи­чане и аме­ри­кан­цы — не без уча­стия, опять же, ирланд­цев — име­ют со сво­ей сто­ро­ны бога­тый выбор pub songs, таких как извест­ная: Singing Glo-ri-ous! Glo-ri-ous! One keg of beer for the four of us!

Мы в Рос­сии при­вык­ли ста­вить знак равен­ства меж­ду совет­ски­ми застоль­ны­ми пес­ня­ми и евро­пей­ски­ми пес­ня­ми выпивательными.

Но drinking songs, как видим, под­ра­зу­ме­ва­ют в тек­сте фокус на, соб­ствен­но, drinking, то есть потреб­ле­ние алко­голь­ных напит­ков. А у нас и пре­сло­ву­тый ворон не пьёт, а вьёт­ся, и мороз — моро­зит. И даже «Напи­ла­ся я пья­на» — совсем не про то, как лири­че­ской геро­ине нали­ва­ли, а про жен­скую тоску.

Поче­му же так про­изо­шло? Самое про­стое пред­ла­га­е­мое объ­яс­не­ние — раз­ни­ца мен­та­ли­те­та. Рус­ские люди, дескать, чуж­ды подоб­ным кабац­ким заба­вам. Мы за рюм­кой испо­кон веку пели лишь о высо­ких чув­ствах. Такая тео­рия об эль­фий­ской сущ­но­сти рус­ско­го наро­да кра­си­ва, но к сожа­ле­нию (или к сча­стью!), раз­би­ва­ет­ся о неумо­ли­мые факты.

Так, рус­ское сту­ден­че­ство до рево­лю­ции не усту­па­ло сво­им запад­но­ев­ро­пей­ским собра­тьям в люб­ви к пья­ным пес­ням. Тот факт, что уни­вер­си­тет­ские пируш­ки и пьян­ки — мно­го­ве­ко­вая тра­ди­ция, поз­во­лял сту­ден­там из выс­ше­го обще­ства отно­си­тель­но пуб­лич­но испол­нять неумест­ные не толь­ко по совет­ским, да и по нынеш­ним вре­ме­нам сочинения.

Шут­ка ли — к тор­же­ствен­но­му пьян­ству при­зы­вал сам Державин:

Кра­са пиру­ю­щих друзей,
Забав и радо­стей подружка,
Пред­стань пред нас, пред­стань скорей,
Боль­шая среб­ря­ная кружка!
Дав­но уж нам в тебя пора
Пив­ца налить
И пить:
Ура! ура! ура!

В издан­ном в Петер­бур­ге в 1913 году сбор­ни­ке сту­ден­че­ских песен есть и более сме­лые примеры:

Нам сего­дня слож­но пред­ста­вить себе кон­текст, в кото­ром такие пес­ни мог­ли испол­нять­ся. На капуст­ни­ке в при­сут­ствии рек­то­ра­та и дека­на­та осо­бо не рас­по­ёшь­ся, а для мрач­ной попой­ки в обща­ге как-то это всё черес­чур торжественно.

Риск­нём пред­по­ло­жить, что доре­во­лю­ци­он­ный фор­мат сбо­рищ с пья­ны­ми пес­ня­ми бли­же все­го к аме­ри­кан­ским сту­ден­че­ским клу­бам и тай­ным обще­ствам типа «Чере­па и костей»: у таких клу­бов есть ресурс, что­бы про­ве­сти эпич­ную вече­рин­ку, при этом не отчи­ты­ва­ясь перед руко­вод­ством вуза.

В тол­стов­ской «Юно­сти» как раз даёт­ся кра­соч­ное опи­са­ние подоб­но­го засто­лья, на кото­ром Studentenlied (сту­ден­че­скую пья­ную пес­ню) затя­ги­ва­ет дерпт­ский немец:

«Напи­ток поспел. Дерпт­ский сту­дент, силь­но зака­пав стол, раз­лил жжён­ку по ста­ка­нам и закри­чал: „Ну, теперь, гос­по­да, давай­те“. Когда мы каж­дый взя­ли в руку по пол­но­му лип­ко­му ста­ка­ну, дерпт­ский сту­дент и Фрост запе­ли немец­кую пес­ню, в кото­рой часто повто­ря­лось вос­кли­ца­ние Юхе! Мы все несклад­но запе­ли за ними, ста­ли чокать­ся, кри­чать что-то, хва­лить жжён­ку и друг с дру­гом через руку и про­сто пить слад­кую и креп­кую жидкость».

Пола­га­ем, что Тол­стой стал сви­де­те­лем испол­не­ния сле­ду­ю­щей клас­си­че­ской песенки.

То есть рус­ское доре­во­лю­ци­он­ное сту­ден­че­ство не про­сто зна­ло пья­ные пес­ни на род­ном язы­ке, но и мог­ло под­пе­вать полу­при­стой­ным золо­тым стан­дар­там сра­зу на несколь­ких евро­пей­ских наре­чи­ях (напом­ним, что немец­кий тогда даже не был основ­ным ино­стран­ным). Это гово­рит о глу­бо­кой уко­ре­нён­но­сти и есте­ствен­но­сти это­го явле­ния в России.

Пья­ные сту­ден­че­ские пес­ни, несмот­ря на низость жан­ра, вос­при­ни­ма­лись как часть обще­ев­ро­пей­ско­го куль­тур­но­го насле­дия. Но транс­грес­сив­ный харак­тер таких песен ока­зал­ся слиш­ком слож­ным для того, что­бы его мог­ла допу­стить пури­тан­ская мораль пери­о­да раз­ви­то­го соци­а­лиз­ма. В резуль­та­те жанр исчез как таковой.

Насколь­ко неесте­ствен­ным для Рос­сии был отказ от лихих сту­ден­че­ских песен, про­де­мон­стри­ро­вал неожи­дан­ный успех пес­ни «Из ваган­тов (Во фран­цуз­ской сто­роне)» 1976 года. Харак­тер­но, что зна­ко­мый нам всем текст был не сти­ли­за­ци­ей, а воль­ным пере­во­дом Льва Гин­збур­га с латин­ско­го язы­ка реаль­ной пес­ни ваган­тов Hospita in Gallia. Хотя в дан­ном слу­чае речь не идёт о drinking song как тако­вой (ина­че цен­зу­ра), алко­голь­ный мотив обо­зна­чен как нель­зя более чётко:

Если насмерть не упьюсь
На хмель­ной пирушке…

Есть и менее извест­ный при­мер сту­ден­че­ской drinking song — гимн МГИМО автор­ства Сер­гея Лав­ро­ва, где в ори­ги­наль­ной вер­сии есть такие слова:

Учить­ся — так взахлёб,
А пить — так до конца.

Но гимн под­пра­ви­ли в 2004 году, когда Лав­ров был назна­чен мини­стром. Теперь буду­щие дипло­ма­ты до кон­ца соби­ра­ют­ся не пить, а… дружить.

Как видим, хан­же­ское пури­тан­ство из раз­ря­да «как бы чего не вышло» не исчез­ло вме­сте с рас­па­дом СССР. Даже табу­и­ро­ван­ная и матер­ная лите­ра­ту­ра вро­де Луки Муди­ще­ва оста­ви­ла боль­ший след в нашем совре­мен­ном куль­тур­ном коде, а вот без­обид­ные пес­ни о пьян­стве Рос­сия похо­же забы­ла окончательно.

В этих усло­ви­ях хра­ни­те­лем жан­ра вак­хи­че­ских пес­ней оста­ёт­ся, нра­вит­ся вам это или нет, Сер­гей Шнуров:

Источ­ник радо­сти и горя,
Я пью за тех, кто выпил море,
Кто видел исти­ну в спиртяге
И череп рисо­вал на стяге.

О, бух­ло!
О, бухло!
О, бухло!
О, бухло!


Читай­те так­же дру­гую ста­тью Drinkrussian «Алко­голь­но-исто­ри­че­ская амне­зия. Утра­чен­ные доре­во­лю­ци­он­ные напит­ки». И под­пи­сы­вай­тесь на теле­грам-канал Drinkrussian.

«Город и деревня». Спор детворы 1927 года

Одной из самых обсуж­да­е­мых тем совет­ско­го обще­ства 1920‑х годов была «смыч­ка горо­да и дерев­ни». После окон­ча­ния Граж­дан­ской вой­ны боль­ше­ви­ки фак­ти­че­ски выстра­и­ва­ли зано­во систе­му народ­но­го хозяй­ства. Сре­ди важ­ней­ших задач была необ­хо­ди­мость нала­дить това­ро­обо­рот меж­ду про­мыш­лен­ны­ми цен­тра­ми и селом. Так­же опи­рав­ши­е­ся на про­ле­та­ри­ат боль­ше­ви­ки рас­счи­ты­ва­ли добить­ся лояль­но­сти кре­стьян­ства с помо­щью укреп­ле­ния куль­тур­ных и поли­ти­че­ских свя­зей с городом.

В этой свя­зи раз­вер­ну­лась широ­кая аги­та­ци­он­ная кам­па­ния, направ­лен­ная в том чис­ле и на детей. В 1927 году была изда­на кни­га «Город и дерев­ня» со сти­хо­тво­ре­ни­я­ми дет­ской поэтес­сы Ели­за­ве­ты Полон­ской и рисун­ка­ми Н. Лап­ши­на. В ней детво­ра из Ленин­гра­да и дерев­ни Ябло­нев­ка спо­рит о том, где живёт­ся луч­ше — в горо­де или на селе. VATNIKSTAN демон­стри­ру­ет сти­хи и рисун­ки из этой книги.


Десять портретов Достоевского

«Меня зовут пси­хо­ло­гом. Неправ­да. Я лишь реа­лист в выс­шем смыс­ле, — то есть изоб­ра­жаю все глу­би­ны души чело­ве­че­ской». Фёдор Михай­ло­вич Досто­ев­ский меч­тал стать писа­те­лем с дет­ства. Уже в 23 года он поспе­шил оста­вить Петер­бург­скую инже­нер­ную коман­ду, где чис­лил­ся инже­не­ром-под­по­ру­чи­ком, и посвя­тил лите­ра­ту­ре всё своё вре­мя. Пер­вый роман «Бед­ные люди» он закон­чил все­го в 24 года (в 1845 году) и сра­зу полу­чил вос­тор­жен­ное при­зна­ние Вис­са­ри­о­на Белин­ско­го и Нико­лая Некра­со­ва — зако­но­да­те­лей лите­ра­тур­ной моды тех лет.

Совре­мен­ные чита­те­ли пред­став­ля­ют Досто­ев­ско­го по извест­но­му порт­ре­ту Васи­лия Перо­ва — сосре­до­то­чен­ным, замкну­тым, аске­тич­ным и отстра­нён­ным. Спра­вед­ли­ва ли такая оцен­ка? VATNIKSTAN собрал десять фото­гра­фи­че­ских и живо­пис­ных порт­ре­тов Фёдо­ра Досто­ев­ско­го раз­ных лет, что­бы по-ново­му взгля­нуть на писателя.


Фотография неизвестного автора (1840‑е?)

Нач­нём с самой зага­доч­ной и ред­кой фото­гра­фии Досто­ев­ско­го. Это един­ствен­ное изоб­ра­же­ние писа­те­ля с глад­ко выбри­тым лицом: боро­ды нет, а усы едва различимы.

На обо­ро­те ори­ги­на­ла фото­гра­фии, хра­ня­щей­ся в Госу­дар­ствен­ном лите­ра­тур­ном музее, веро­ят­но, рукою Анны Досто­ев­ской про­став­ле­на дата: «1863 год». Так же фото­гра­фия дати­ро­ва­на и в ката­ло­ге Музея памя­ти Досто­ев­ско­го: «Москва. 1863». Но дата эта запи­са­на не сра­зу: в 1863 году писа­тель ещё не был зна­ком со сво­ей буду­щей женой. Нет ника­ких сви­де­тельств — мему­ар­ных, доку­мен­таль­ных, ико­но­гра­фи­че­ских, под­твер­жда­ю­щих, что в это вре­мя писа­тель не носил боро­ды и усов.

Веро­ят­но, фото сде­ла­но в кон­це 1840‑х годов. Чита­ем вос­по­ми­на­ния одно­го из современников:

«…[Досто­ев­ский] был в моло­до­сти доволь­но круг­лень­кий, пол­нень­кий, свет­лый блон­дин, с лицом округ­лён­ным и слег­ка вздёр­ну­тым носом. Ростом он был не выше бра­та; свет­ло-каш­та­но­вые воло­сы были боль­шею частию корот­ко остри­же­ны; под высо­ким лбом и ред­ки­ми бро­вя­ми скры­ва­лись неболь­шие, доволь­но глу­бо­ко лежа­щие серые гла­за… губы толстоватые».


«Портрет Достоевского в 26 лет», худ. Константин Трутовский (1847)

В 1846 году вме­сте с рома­ном «Бед­ные люди» к Фёдо­ру Михай­ло­ви­чу при­шёл успех. Здесь он впер­вые под­нял темы, кото­рые ста­нут клю­че­вы­ми для его твор­че­ства: судь­ба «малень­ко­го чело­ве­ка», двой­ствен­ность чело­ве­че­ских харак­те­ров и Петер­бург. В этом же году он стал участ­ни­ком лите­ра­тур­но-фило­соф­ско­го круж­ка бра­тьев Беке­то­вых, где встре­тил­ся с поэтом и писа­те­лем Пле­ще­е­вым. Имен­но он через год позна­ко­мит Досто­ев­ско­го с Миха­и­лом Петрашевским.


Фёдор Достоевский и Чокан Валиханов. Фотография Соломона (Шлеймы) Лейбина (1858−1859)

Одно из доволь­но ран­них изоб­ра­же­ний Досто­ев­ско­го, писа­те­лю здесь 37–38 лет. Порт­рет снят в фото­ате­лье: стол со ска­тер­тью, ковёр, ров­ный серый фон и заучен­ная поза. Фото сде­ла­но в 1858 или 1859 году в Семи­па­ла­тин­ске (совре­мен­ный город Семей в Казах­стане), где Фёдор Михай­ло­вич жил неко­то­рое вре­мя после катор­ги и ссыл­ки, пока ему не раз­ре­ши­ли вер­нуть­ся в Петер­бург. Впро­чем, под поли­цей­ским над­зо­ром пет­ра­ше­вец Досто­ев­ский нахо­дил­ся до 1875 года.

В Семи­па­ла­тин­ске писа­тель слу­жил рядо­вым в 7‑ом Сибир­ском линей­ном бата­льоне. На фото писа­тель запе­чат­лён со сво­им дру­гом Чока­ном Вали­ха­но­вым — казах­ским путе­ше­ствен­ни­ком и этно­гра­фом. Имен­но в Семи­па­ла­тин­ске Досто­ев­ский позна­ко­мил­ся с Мари­ей Иса­е­вой, буду­щей женой.

Эта фото­гра­фия не заре­ги­стри­ро­ва­на в ката­ло­ге Музея памя­ти Досто­ев­ско­го. Но в кол­лек­ции Анны Досто­ев­ской она, без­услов­но, име­лась, и вдо­ва писа­те­ля исполь­зо­ва­ла её в каче­стве иллю­стра­ции в пер­вом томе «юби­лей­но­го» пол­но­го собра­ния сочи­не­ний писа­те­ля, издан­но­го в 1906 году. Воз­мож­но, в общий ката­лог этот сни­мок не попал, пото­му что в момент состав­ле­ния он был изъ­ят для созда­ния репродукции.


Фотография работы Ивана Гоха (1860)

Фото­гра­фия сде­ла­на в год воз­вра­ще­ния писа­те­ля в Петер­бург: он отбыл катор­гу, пожил в ссыл­ке, женил­ся и вер­нул­ся к сто­лич­ной жиз­ни. Инте­рес­но срав­нить порт­рет с преды­ду­щим изоб­ра­же­ни­ем. Внешне Досто­ев­ский изме­нил­ся мало — про­шёл все­го год — но в его обли­ке появи­лись новые детали.

Писа­тель сме­нил воен­ную фор­му на новый доро­гой сюр­тук, отрас­тил акку­рат­ную боро­ду. Его поза в целом и спи­на более рас­слаб­ле­ны, рука зало­же­на за жилет — обра­ти­те вни­ма­ние на жёст­кую выправ­ку с преды­ду­ще­го сним­ка. В общем, в Семи­па­ла­тин­ске мы виде­ли ско­ван­но­го «млад­ше­го офи­це­ра», а в Петер­бур­ге — рас­ко­ван­но­го сто­лич­но­го денди.


Фотография работы Михаила Тулинова (1860‑е)

Един­ствен­ное фото Фёдо­ра Михай­ло­ви­ча в пол­ный рост. Раз­ме­ща­лось на фрон­тис­пи­се тома пол­но­го собра­ния сочи­не­ний, где пуб­ли­ко­ва­лись «Запис­ки из мёрт­во­го дома».

Фото инте­рес­но внут­рен­ним кон­тра­стом. С одной сто­ро­ны, писа­тель хоро­шо одет: про­стор­ный тём­ный сюр­тук в соче­та­нии с акку­рат­ным жиле­том и широ­кие брю­ки в круп­ную клет­ку, акку­рат­ная боро­да. В то же вре­мя поза — отнюдь не мод­ная и не само­до­воль­ная. Писа­тель суту­лит­ся, руки висят без­воль­но, облик созда­ёт ощу­ще­ние при­дав­лен­но­сти и напряжения.

Эту фото­гра­фию Досто­ев­ский пода­рил Алек­сан­дру Гер­це­ну, когда посе­щал его в Лон­доне в июле 1862 года, с дар­ствен­ной надписью:

«Алек­сан­дру Ива­но­ви­чу Гер­це­ну в память наше­го сви­да­ния в Лон­доне от Ф. Достоевского».


Фотография в Париже работы Эмиля Бондоно (ок. 1862)

В Музее памя­ти Досто­ев­ско­го сни­мок дати­ро­ван 1862 годом, хотя эта дата дис­кус­си­он­ная. Воз­мож­но, это 1863 год — вре­мя вто­ро­го посе­ще­ния Пари­жа. Писа­те­ля запе­чат­лел мод­ный фран­цуз­ский фото­граф Эмиль Бон­до­но. Фото под­кра­ше­но аква­ре­лью. Досто­ев­ский писал об этой поездке:

«Вот уже сколь­ко меся­цев тол­ку­е­те вы мне, дру­зья мои, чтоб я опи­сал вам поско­рее мои загра­нич­ные впе­чат­ле­ния, не подо­зре­вая, что вашей прось­бой вы ста­ви­те меня про­сто в тупик. Что я вам напи­шу? Что рас­ска­жу ново­го, ещё неиз­вест­но­го, нерас­ска­зан­но­го? Кому из всех нас рус­ских (то есть чита­ю­щих хоть жур­на­лы) Евро­па не извест­на вдвое луч­ше, чем Рос­сия? Вдвое я здесь поста­вил из учти­во­сти, а навер­ное в десять раз. К тому же, кро­ме сих общих сооб­ра­же­ний, вы спе­ци­аль­но зна­е­те, что мне-то осо­бен­но нече­го рас­ска­зы­вать, а уж тем более в поряд­ке запи­сы­вать, пото­му что я сам ниче­го не видал в поряд­ке, а если что и видел, так не успел раз­гля­деть. Я был в Бер­лине, в Дрез­дене, в Вис­ба­дене, в Баден-Бадене, в Кельне, в Пари­же, в Лон­доне, в Люцерне, в Жене­ве, в Генуе, во Фло­рен­ции, в Милане, в Вене­ции, в Вене, да ещё в иных местах по два раза, и всё это, всё это я объ­е­хал ров­но в два с поло­ви­ною меся­ца! Да раз­ве мож­но хоть что-нибудь поря­доч­но раз­гля­деть, про­ехав столь­ко дорог в два с поло­ви­ною месяца?».


«Портрет Ф. М. Достоевского», худ. Василий Перов (1872)

Самый извест­ный порт­рет писа­те­ля создал живо­пи­сец Васи­лий Перов по пря­мо­му пору­че­нию Пав­ла Тре­тья­ко­ва. Зна­ме­ни­тый кол­лек­ци­о­нер неслу­чай­но выбрал Перо­ва: худож­ник увле­кал­ся твор­че­ством Досто­ев­ско­го, осо­бен­но ценил его роман «Пре­ступ­ле­ние и нака­за­ние» и раз­де­лял жиз­нен­ные прин­ци­пы автора.

Преж­де чем при­сту­пить к рабо­те, Перов неде­лю бесе­до­вал с писа­те­лем и спо­рил с ним, что­бы запом­нить выра­же­ние его лица в момент погру­же­ния в глу­бо­кие рас­суж­де­ния. Но момент созда­ния кар­ти­ны Фёдор Михай­ло­вич уже напи­сал «Пре­ступ­ле­ние и нака­за­ние», «Иди­о­та» и рабо­тал над «Беса­ми».

Ком­по­зи­ция постро­е­на таким обра­зом, что­бы в цен­тре вни­ма­ния ока­зы­ва­лось ярко осве­щён­ное лицо Досто­ев­ско­го, кото­рый, впро­чем, не смот­рит на зри­те­ля. Взгляд его ухо­дит в сто­ро­ну. Тём­ный фон и мини­ма­ли­стич­ные дета­ли созда­ют образ отстра­нён­но­го от внеш­не­го мира человека.


Фотография под арестом на гауптвахте (1874)

Фёдор Досто­ев­ский в 1874 году был аре­сто­ван на два дня: 21 и 22 мар­та писа­тель про­вёл на гаупт­вах­те на Сен­ной пло­ща­ди. При­чи­на — «нару­ше­ние поряд­ка пуб­ли­ка­ций». Более подроб­ной инфор­ма­ции о дан­ном инци­ден­те най­ти не уда­лось, но сни­мок сохранился.


«Портрет Достоевского», худ. Константин Васильев (1970‑е)

Иссле­до­ва­те­ли твор­че­ства Кон­стан­ти­на Васи­лье­ва отме­ча­ют, что его при­вя­зан­ность к писа­те­лю про­шла через всю жизнь: впер­вые позна­ко­мив­шись с рома­на­ми в 14 лет, живо­пи­сец регу­ляр­но пере­чи­ты­вал их. К созда­нию порт­ре­та Васи­льев подо­шёл очень серьёз­но, он стре­мил­ся достичь мак­си­маль­ной под­лин­но­сти. Для это­го он изу­чил почти все извест­ные фото­гра­фии писа­те­ля и опи­са­ния его внеш­но­сти, собрал инфор­ма­цию о лич­ных вещах и обста­нов­ке кабинета.

В отли­чии от боль­шин­ства преды­ду­щих изоб­ра­же­ний, здесь Досто­ев­ский не погру­жён в раз­мыш­ле­ния, не отстра­нён от окру­жа­ю­ще­го мира. Он сосре­до­то­чен­но раз­мыш­ля­ет, но взгляд его устрем­лён на зри­те­ля. Ком­по­зи­цию допол­ня­ет один из люби­мых «сим­во­лов» Васи­лье­ва — горя­щая свеча.


«Ф. М. Достоевский. Белая ночь», худ. Илья Глазунов (1983)

Худож­ник Илья Гла­зу­нов любил Досто­ев­ско­го и всю жизнь пере­чи­ты­вал его кни­ги. Жена живо­пис­ца вспоминала:

«Гла­зу­нов покло­нял­ся Досто­ев­ско­му и хотел, что­бы его окру­жа­ли и стра­сти по Досто­ев­ско­му. На пре­де­ле чело­ве­че­ских воз­мож­но­стей. Толь­ко тогда он мог рабо­тать, это вдох­нов­ля­ло его».

Худож­ник создал серию иллю­стра­ций к про­из­ве­де­ни­ям Досто­ев­ско­го, а так­же несколь­ко порт­ре­тов само­го масте­ра. На дан­ной кар­тине Гла­зу­нов напи­сал образ Досто­ев­ско­го на фоне Санкт-Петер­бур­га. Чуть сгорб­лен­ная фигу­ра писа­те­ля — гар­мо­нич­ная часть обще­го тём­но­го город­ско­го вида. Писа­тель погру­жен в себя, холод­ная гам­ма под­чёр­ки­ва­ет отстра­нён­ность его настроения.

Петербург оккультный: духовные поиски на закате империи

Дом на Малой Посадской улице (9-2, кв. 49), где находилась коммуна Барченко

В нача­ле XX века Рос­сия пере­жи­ва­ла насто­я­щий взрыв инте­ре­са к таин­ствен­но­му и неиз­ве­дан­но­му. Раз­де­лен­ное и отя­го­щён­ное мно­же­ством внут­рен­них кон­флик­тов, рос­сий­ское обще­ство ока­за­лось на удив­ле­ние еди­но в дан­ном увлечении. 

Пред­ста­ви­те­ли самых раз­ных сло­ёв обще­ства стре­ми­лись оку­нуть­ся в мисти­ку и эзо­те­ри­ку. Интел­ли­ген­ция уда­ря­лась в духов­ные иска­ния и прак­ти­ки, люди попро­ще тол­пи­лись в при­ём­ных меди­у­мов и про­ри­ца­те­лей. По све­де­ни­ям поли­ции, на 1913 год в Петер­бур­ге насчи­ты­ва­лось без мало­го 400 гада­лок и 16 пред­ска­за­те­лей судь­бы. Их объ­яв­ле­ния не схо­ди­ли с газет­ных полос: «Пер­сид­ский маг Ормузд — кон­суль­тант замуж­них жен­щин», «Мари­эт­та — обла­да­тель­ни­ца тре­тье­го гла­за и внут­рен­не­го ока видит про­шлое и буду­щее», «Каб­ба­лист и аст­ро­лог Рафа­эль ждёт Вас». Веро­ят­но, памя­туя такие заго­лов­ки, Остап Бен­дер создал себе образ «зна­ме­ни­то­го бом­бей­ско­го бра­ми­на-йога Иока­на­а­на Марусидзе».

Лежав­шая меж­ду клас­си­че­ским Запа­дом и кол­лек­тив­ным Восто­ком, Рос­сия вос­при­ни­ма­ла тен­ден­ции, исхо­див­шие с обе­их сто­рон. В это вре­мя попу­ляр­ность обре­ли идеи Эми­ля Жака-Даль­кро­за и Айсе­до­ры Дун­кан о тан­це как осо­бом язы­ке, кото­рый помо­га­ет познать смысл того, что невоз­мож­но выра­зить обыч­ны­ми сло­ва­ми. Что каса­ет­ся Восто­ка, то к нему отно­си­лись со сме­шан­ным чув­ством стра­ха и обо­жа­ния. Нали­чие «жёл­той угро­зы» (выра­же­ние Андрея Бело­го), не меша­ло рас­суж­дать о гибе­ли запад­но­го мира, в свя­зи с чем отве­ты на все глав­ные вопро­сы сле­до­ва­ло искать в насле­дии восточ­ных цивилизаций.

Цита­дель импер­ской вла­сти, Петер­бург, одно­вре­мен­но стал оккульт­ной сто­ли­цей Рос­сии. Это­му спо­соб­ство­ва­ли раз­лич­ные слу­хи и леген­ды, неиз­мен­но окру­жив­шие город. В сто­ли­це печа­та­лось мно­же­ство эзо­те­ри­че­ских изда­ний. В редак­ци­ях сто­лич­ных жур­на­лов «Изи­да» и «Маг» соби­ра­лись десят­ки оккуль­ти­стов, там же мож­но было купить соот­вет­ству­ю­щие аму­ле­ты и зака­зать горо­скоп. Кро­ме того, тон здесь зада­ва­ла сама цар­ству­ю­щая чета. В раз­ное вре­мя при дво­ре мож­но было встре­тить самых раз­ных «учи­те­лей» и «посвя­щён­ных», а лило­вую облож­ку лич­но­го днев­ни­ка импе­ра­три­цы Алек­сан­дры Фёдо­ров­ны укра­ша­ла выши­тая золо­тая свастика.

Дан­ный текст не пре­тен­ду­ет на исчер­пы­ва­ю­щую харак­те­ри­сти­ку тако­го обшир­но­го явле­ния, как рус­ский доре­во­лю­ци­он­ный оккуль­тизм. Выбран­ные пер­со­на­жи явля­ют собой сво­е­го рода топ‑4 пер­со­на­жей, с кото­ры­ми свя­за­но наи­боль­шее коли­че­ство домыс­лов и легенд. Фами­лии при­ве­де­ны в алфа­вит­ном порядке.


Пётр Бадмаев

Зага­доч­ный бурят­ский цели­тель, кон­фи­дент двух царей, агент рус­ско­го вли­я­ния в Азии — это всё про док­то­ра Бад­ма­е­ва. Эти­ми харак­те­ри­сти­ка­ми не исчер­пы­ва­ет­ся лич­ность Бад­ма­е­ва, кото­рый был столь же неор­ди­нар­ным, сколь и про­ти­во­ре­чи­вым чело­ве­ком. Он появил­ся на свет вес­ной 1851 года в семье небо­га­то­го ско­то­во­да, хотя впо­след­ствии и воз­во­дил свой род к Чин­гис­ха­ну. В отли­чие от мно­гих сво­их сопле­мен­ни­ков, Пётр (в ту пору ещё Жам­са­ран) Бад­ма­ев полу­чил хоро­шее евро­пей­ское обра­зо­ва­ние — спер­ва в иркут­ской гим­на­зии, а затем в Петер­бург­ском университете.

С ран­них лет Жам­са­ран про­явил себя как дея­тель­ный и энер­гич­ный чело­век. Ещё будучи сту­ден­том, он стал помощ­ни­ком сво­е­го стар­ше­го бра­та Суль­ти­ма, дер­жав­ше­го в сто­ли­це апте­ку восточ­ной меди­ци­ны, а после его смер­ти всту­пил в её вла­де­ние. Одно­вре­мен­но Бад­ма­ев-млад­ший пре­по­да­вал в уни­вер­си­те­те и слу­жил пере­вод­чи­ком в МИДе, в ито­ге дой­дя до гене­раль­ско­го чина. Важ­ней­шей вехой в жиз­ни Бад­ма­е­ва стал его пере­ход в пра­во­сла­вие, при­чём крёст­ным высту­пил наслед­ник пре­сто­ла вели­кий князь Алек­сандр Алек­сан­дро­вич, буду­щий импе­ра­тор Алек­сандр III. Имен­но этот факт вку­пе с позна­ни­я­ми в нетра­ди­ци­он­ной меди­цине сде­лал вче­раш­не­го сту­ден­та вхо­жим в ближ­ний круг цар­ской семьи.

Сле­ду­ет отме­тить, что Бад­ма­ев стре­мил­ся соче­тать дер­жав­ный пат­ри­о­тизм с прак­тич­ным под­хо­дом к делу. Обра­тив вни­ма­ние на инте­рес вла­стей к рас­ши­ре­нию рус­ско­го вли­я­ния на Даль­нем Восто­ке, он под­го­то­вил на этот счёт обшир­ный про­ект. В част­но­сти, он под­ра­зу­ме­вал раз­ви­тие восточ­ной окра­и­ны импе­рии, вклю­чав­шей откры­тие тор­го­во­го дома, нала­жи­ва­ние эко­но­ми­че­ских свя­зей с Кита­ем и Мон­го­ли­ей, орга­ни­за­цию ско­то­вод­че­ских хозяйств и даже изда­ние соб­ствен­ной бес­цен­зур­ной газе­ты. В даль­ней­шем пла­ни­ро­ва­лось пере­не­сти экс­пан­сию на сопре­дель­ные тер­ри­то­рии, при­чём, по сло­вам Бад­ма­е­ва, «вся­ко­му истин­но рус­ско­му чело­ве­ку» было жела­тель­но, что­бы Рос­сия огра­ди­ла Китай «от хищ­ни­ков ради соб­ствен­ных инте­ре­сов», дей­ствуя «бес­ко­рыст­но, питая любовь к сво­е­му близ­ко­му соседу».

Всё пошло не так с само­го нача­ла. Стрем­ле­ние моно­по­ли­зи­ро­вать рынок натолк­ну­лось на серьёз­ную кон­ку­рен­цию со сто­ро­ны мест­ных пред­при­ни­ма­те­лей, кото­рые, объ­еди­нив­шись, фак­ти­че­ски зада­ви­ли Бад­ма­е­ва. Его под­держ­ка зем­ля­ков, при усло­вии их пере­хо­да в пра­во­сла­вие, вызва­ла недо­воль­ство бурят­ских элит. Кро­ме того, ста­ло извест­но, что вла­де­лец тор­го­вой мар­ки с целью её про­дви­же­ния рас­про­стра­нял слу­хи о сво­ём род­стве с царём и боль­ших свя­зях при дво­ре. Осе­нью 1896 года сек­рет­ное отде­ле­ние Мини­стер­ства финан­сов нача­ло рас­сле­до­ва­ние «аван­тюр­ной дея­тель­но­сти тор­го­во­го дома „П. А. Бад­ма­ев и ком­па­ния“», а поли­ция взя­ла «бурят­ско­го вра­ча» в неглас­ную раз­ра­бот­ку (оба дела сохра­ни­лись и доступ­ны в госу­дар­ствен­ных архи­вах Петер­бур­га и Москвы).

Всё это не спо­соб­ство­ва­ло репу­та­ции Бад­ма­е­ва. Зимой 1896/1897 гг. он попы­тал­ся ока­зать вли­я­ние на Нико­лая II и полу­чить допол­ни­тель­ный кре­дит в 2 млн руб­лей, одна­ко ниче­го не вышло. В даль­ней­шем Нико­лай отно­сил­ся к Бад­ма­е­ву ско­рее насто­ро­жен­но, хотя в целом его отно­ше­ния с цар­ской семьёй были доста­точ­но ровными.

Сосре­до­то­чив­шись на заня­ти­ях восточ­ной меди­ци­ной, Бад­ма­ев, тем не менее, не остав­лял попы­ток сде­лать Рос­сию вла­ды­чи­цей Восто­ка. Так, он бук­валь­но засы­пал госу­да­ря и чле­нов импе­ра­тор­ской фами­лии запис­ка­ми и пред­ло­же­ни­я­ми. Сре­ди них мож­но назвать про­ек­ты построй­ки желез­ной доро­ги из Семи­па­ла­тин­ска в Мон­го­лию, орга­ни­за­ции обще­ства «для руко­вод­ства хозяй­ствен­ным раз­ви­ти­ем Мон­го­лии», созда­ния рус­ско-мон­голь­ско­го воен­но­го сою­за и мон­го­ло-бурят­ско­го кава­ле­рий­ско­го ирре­гу­ляр­но­го вой­ска. В годы Пер­вой миро­вой вой­ны Бад­ма­ев пред­ла­гал при­влечь всех, кто нахо­дит­ся вне воен­ных дей­ствий, к при­ну­ди­тель­но­му заня­тию сель­ским хозяй­ством, что­бы жен­щи­ны и дети таким обра­зом нашли «оздо­рав­ли­ва­ю­щий труд», «боль­ные попра­ви­лись, ста­ри­ки помо­ло­де­ли и при­об­ре­ли мужество».

Имен­но стрем­ле­ние быть совет­чи­ком и защит­ни­ком цар­ской семьи сыг­ра­ло с Бад­ма­е­вым злую шутку.

Если одни счи­та­ли его «серым кар­ди­на­лом», незри­мо вли­яв­шим на важ­ней­шие кад­ро­вые реше­ния, то в гла­зах дру­гих он был лов­ким шар­ла­та­ном, сумев­шим вте­реть­ся в дове­рие к монар­шим осо­бам. В зна­ме­ни­том совет­ском филь­ме «Аго­ния» Бад­ма­ев пока­зан как инфер­наль­ный гуру, могу­ще­ствен­ный зна­харь, у кото­ро­го кон­суль­ти­ро­вал­ся сам Рас­пу­тин. При этом харак­тер его вза­и­мо­от­но­ше­ний со «стар­цем», рав­но как и дру­гие вопро­сы (вли­я­ние на поли­ти­ку и масон­ство) до сих пор оста­ют­ся непроясненными.

Как бы то ни было, после Фев­раль­ской рево­лю­ции Бад­ма­е­ва аре­сто­ва­ли одним из пер­вых, наря­ду с мини­стра­ми и санов­ни­ка­ми. Сле­ду­ю­щие три года жиз­ни он пери­о­ди­че­ски про­во­дил в заклю­че­нии, при­чём к нему оди­на­ко­во нега­тив­но отно­си­лось и Вре­мен­ное пра­ви­тель­ство, и боль­ше­ви­ки. Бад­ма­ев пари­ро­вал это тем, что он, преж­де все­го, был вра­чом и нико­му не отка­зы­вал в помо­щи. Так, в авгу­сте 1919 года он писал из тюрь­мы пред­се­да­те­лю Пет­ро­град­ской ЧК Филип­пу Мед­ве­дю, что явля­ет­ся «по сво­ей про­фес­сии интер­на­ци­о­на­лом» и про­сил «во имя ком­му­ни­сти­че­ской спра­вед­ли­во­сти» осво­бо­дить его вер­нуть к тру­до­вой жизни.

В ито­ге Бад­ма­е­ва пере­ве­ли в Чесмен­ский конц­ла­герь, зло­ве­щую «Чесмен­ку», рас­по­ло­жив­шу­ю­ся в быв­шей бога­дельне за Мос­ков­ски­ми воро­та­ми (по стран­но­му сов­па­де­нию, сюда после убий­ства при­вез­ли тело Рас­пу­ти­на). Там пожи­лой Бад­ма­ев пере­нёс тиф, от послед­ствий кото­ро­го скон­чал­ся в авгу­сте 1920 года. Его скром­ная моги­ла сохра­ни­лась на Шува­лов­ском клад­би­ще Петер­бур­га. Потом­ки Бад­ма­е­ва зани­ма­ют­ся тибет­ской меди­ци­ной до сих пор.

Читай­те так­же ещё более подроб­ный мате­ри­ал о жиз­ни, делах и дости­же­ни­ях Пет­ра Бадмаева.

Александр Барченко

В апре­ле 1938 года в мос­ков­ской Лефор­тов­ской тюрь­ме по обви­не­нию в созда­нии «масон­ской контр­ре­во­лю­ци­он­ной тер­ро­ри­сти­че­ской орга­ни­за­ции „Еди­ное тру­до­вое брат­ство“» был рас­стре­лян Алек­сандр Васи­лье­вич Бар­чен­ко. Дол­гое вре­мя это имя нахо­ди­лось в забве­нии, одна­ко впо­след­ствии, с появ­ле­ни­ем вол­ны пуб­ли­ка­ций о совет­ских иссле­до­ва­ни­ях в сфе­ре оккуль­тиз­ма, вдруг при­об­ре­ло замет­ную попу­ляр­ность. Инте­рес вызы­ва­ла, в первую оче­редь, рабо­та Бар­чен­ко в Спе­ци­аль­ном отде­ле ОГПУ/НКВД под руко­вод­ством не менее леген­дар­но­го Гле­ба Бокия, а так­же экс­пе­ди­ции, яко­бы при­зван­ные обна­ру­жить насле­дие исчез­нув­ших циви­ли­за­ций, что­бы затем поста­вить их на служ­бу ком­му­ни­сти­че­ской идее.

Преж­де чем стать «оккуль­ти­стом Стра­ны Сове­тов» (мет­кая харак­те­ри­сти­ка Алек­сандра Андре­ева), Бар­чен­ко дол­го искал свой путь в жиз­ни. Он родил­ся в 1881 году в про­вин­ци­аль­ном Ель­це. Отец, мест­ный нота­ри­ус, был дру­жен с Ива­ном Алек­се­е­ви­чем Буни­ным, кото­рый неред­ко оста­нав­ли­вал­ся у них дома. Мать Бар­чен­ко про­ис­хо­ди­ла из семьи свя­щен­ни­ка, и имен­но ей, по сло­вам сына, он был обя­зан инте­ре­сом к духов­ным иска­ни­ям. Окон­чив гим­на­зию в Петер­бур­ге, Бар­чен­ко изу­чал меди­ци­ну в трёх уни­вер­си­те­тах, но так и не окон­чил кур­са. Впо­след­ствии он пере­ме­нил ряд заня­тий, успев побы­вать чинов­ни­ком, жур­на­ли­стом, мат­ро­сом, изда­те­лем газе­ты и даже хиромантом.

Ещё в сту­ден­че­ские годы Бар­чен­ко увлёк­ся пара­на­у­ка­ми (в том чис­ле, теле­па­ти­ей), а путе­ше­ствие по Индии укре­пи­ло его инте­рес к восточ­но­му мисти­циз­му. Оче­вид­но, в это вре­мя он позна­ко­мил­ся с осно­ва­те­лем Пси­хо­нев­ро­ло­ги­че­ско­го инсти­ту­та Вла­ди­ми­ром Бех­те­ре­вым, у кото­ро­го поз­же рабо­тал. Так­же мож­но пред­по­ла­гать, что Бар­чен­ко так или ина­че кон­так­ти­ро­вал с эзо­те­ри­ка­ми, таки­ми как Гри­го­рий Мебес и Геор­гий Гур­джи­ев (эле­мен­ты их тео­рий ощу­ща­лись в после­ду­ю­щих прак­ти­ках Бар­чен­ко), а так­же был зна­ком с оби­та­те­ля­ми петер­бург­ско­го даца­на в Ста­рой Деревне.

Поми­мо это­го, перед рево­лю­ци­ей Бар­чен­ко зани­мал­ся лите­ра­тур­ным тру­дом и успел полу­чить опре­де­лён­ную извест­ность как автор при­клю­чен­че­ской и науч­но-фан­та­сти­че­ской лите­ра­ту­ры. Тем не менее жела­е­мо­го дохо­да это заня­тие не при­но­си­ло, и авто­ру порой при­хо­ди­лось жить в весь­ма стес­нён­ных обстоятельствах.

Рево­лю­ция вдох­ну­ла в Бар­чен­ко новые силы. Спер­ва он, как и мно­гие интел­ли­ген­ты, остав­ши­е­ся в рево­лю­ци­он­ном Пет­ро­гра­де, читал лек­ции крас­но­ар­мей­цам и моря­кам Бал­тий­ско­го фло­та. В 1920 году Бар­чен­ко сумел окон­чить выс­шие педа­го­ги­че­ские кур­сы для работ­ни­ков народ­но­го просвещения.

Облож­ка рас­ска­зов Барченко

В нача­ле 1921 года Инсти­тут моз­га коман­ди­ро­вал его в экс­пе­ди­цию на Коль­ский полу­ост­ров для изу­че­ния фено­ме­на мяре­че­нья у мест­ных жите­лей, кото­рая заня­ла почти два года. Поми­мо изна­чаль­ной зада­чи, Бар­чен­ко актив­но иссле­до­вал про­шлое края и его куль­тур­ное свое­об­ра­зие. После воз­вра­ще­ния экс­пе­ди­ции в Пет­ро­град в газе­тах появи­лись сен­са­ци­он­ные сооб­ще­ния, что она обна­ру­жи­ла «остат­ки древ­ней­ших куль­тур, отно­ся­щих­ся к пери­о­ду, древ­ней­ше­му, чем эпо­ха зарож­де­ния еги­пет­ской цивилизации».

Сто­ит заме­тить, что 1920‑е гг. ста­ли непо­вто­ри­мым вре­ме­нем для мно­же­ства экс­пе­ри­мен­таль­ных направ­ле­ний, при­чём грань меж­ду нау­кой и пара­на­у­кой в ту пору была очень тон­кой. При офи­ци­аль­ном гла­вен­стве мате­ри­а­ли­сти­че­ской идео­ло­гии аппа­рат тоталь­но­го кон­тро­ля над науч­ной сфе­рой ещё не сфор­ми­ро­вал­ся, а нестан­дарт­ность иссле­до­ва­ния все­гда мож­но было оправ­дать его «рево­лю­ци­он­но­стью». Так, в ука­зан­ный пери­од в совет­ской Рос­сии дей­ство­ва­ло Рус­ское евге­ни­че­ское обще­ство (Нико­лай Коль­цов), про­во­ди­лись опы­ты по омо­ло­же­нию через пере­ли­ва­ние кро­ви (Алек­сандр Бог­да­нов), раз­би­ра­лись пси­хи­че­ские осно­вы гени­аль­но­сти (Гри­го­рий Сега­лин). Дух вре­ме­ни нашёл отра­же­ние в ряде фан­та­сти­че­ских про­из­ве­де­ний Миха­и­ла Бул­га­ко­ва и Алек­сандра Беляева.

В этом смыс­ле неуди­ви­тель­но, что Бар­чен­ко соче­тал науч­ную дея­тель­ность с эзо­те­ри­че­ски­ми иска­ни­я­ми. После воз­вра­ще­ния из экс­пе­ди­ции в 1923 году он посе­лил­ся в квар­ти­ре сво­е­го зна­ко­мо­го Алек­сандра Кон­ди­ай­на. Там вокруг Бар­чен­ко собра­лась груп­па сорат­ни­ков, обра­зо­вав свое­об­раз­ную ком­му­ну в рам­ках создан­но­го им «Еди­но­го тру­до­во­го брат­ства». По сви­де­тель­ствам оче­вид­цев, сре­ди под­ни­мав­ших­ся тем были теле­па­тия, хиро­ман­тия, тео­со­фия, аст­ро­но­мия, меди­ци­на. Парал­лель­но осу­ществ­ля­лись опы­ты по пере­да­че мыс­лей и спи­ри­ти­че­ские сеан­сы. Целью Бар­чен­ко было собрать раз­роз­нен­ные оскол­ки тай­но­го зна­ния для созда­ния уни­вер­саль­ное уче­ние, осно­ван­ное на все­лен­ской гармонии.

Дом на Малой Посад­ской ули­це (9−2, кв. 49), где нахо­ди­лась ком­му­на Барченко

Не сек­рет, что сре­ди адеп­тов Бар­чен­ко были и чеки­сты. В дан­ной свя­зи наи­бо­лее про­ти­во­ре­чи­вы­ми явля­ют­ся вза­и­мо­от­но­ше­ния Бар­чен­ко с его глав­ным кура­то­ром — началь­ни­ком Спе­ци­аль­но­го отде­ла Гле­бом Боким. По про­ше­ствии вре­ме­ни уже слож­но опре­де­лить, в какой сте­пе­ни искрен­няя заин­те­ре­со­ван­ность сосед­ство­ва­ла с рас­чё­том и поли­ти­че­ски­ми интри­га­ми. Насколь­ко мож­но судить, каж­дая сто­ро­на вкла­ды­ва­ла в про­ис­хо­дя­щее раз­ные смыс­лы. Так, Бар­чен­ко стре­мил­ся сов­ме­стить эле­мен­ты марк­сист­ской тео­рии с эзо­те­ри­че­ским зна­ни­ем с целью доне­сти свои идеи до совет­ско­го руко­вод­ства. В свою оче­редь, ОГПУ рас­смат­ри­ва­ло рас­ска­зы о Шам­ба­ле (таин­ствен­ном духов­ном цен­тре в серд­це Азии) и теле­ки­не­зе как воз­мож­но­сти для рас­ши­ре­ния совет­ско­го влияния.

В любом слу­чае, вре­мя экс­пе­ри­мен­тов под­хо­ди­ло к кон­цу. Ста­нов­ле­ние тота­ли­тар­ной систе­мы в СССР под­ра­зу­ме­ва­ло уни­фи­ка­цию всех сфер жиз­ни, и любое откло­не­ние от нор­мы сра­зу навле­ка­ло на себя подо­зре­ния. В мае-июне 1937 г. был аре­сто­ван основ­ной костяк груп­пы Бар­чен­ко, а так­же неко­то­рые его высо­ко­по­став­лен­ные «уче­ни­ки». Поми­мо про­че­го, их обви­ня­ли в созда­нии «кон­спи­ра­тив­но-заго­вор­щи­че­ской орга­ни­за­ции восточ­ных мисти­ков-масо­нов», исполь­зу­е­мой англи­ча­на­ми для под­ры­ва мощи совет­ско­го госу­дар­ства и вли­я­ния на руко­вод­ство стра­ны. Бар­чен­ко был уни­что­жен послед­ним. Перед этим он успел изло­жить на бума­ге осно­вы сво­е­го уче­ния, кото­рые, воз­мож­но, до сих пор хра­нят­ся вме­сте с дру­ги­ми засек­ре­чен­ны­ми документами.


Георгий Гурджиев

Этот уро­же­нец древ­не­го горо­да Гюмри (в рос­сий­ское вре­мя он име­но­вал­ся Алек­сан­дро­поль) всю жизнь созна­тель­но мисти­фи­ци­ро­вал свою био­гра­фию. Это было неслож­но, учи­ты­вая, что и на сего­дняш­ний день о ней сохра­ни­лось очень мало досто­вер­ных источ­ни­ков и сви­де­тельств. Даже фами­лия, под кото­рой Гур­джи­ев вошёл в исто­рию, офор­ми­лась уже в позд­ний пери­од. При кре­ще­нии его сына в церк­ви при петер­бург­ской Ака­де­мии худо­жеств отец был запи­сан как «алек­сан­дро­поль­ский меща­нин Гюр­джи­ев», а по месту его рож­де­ния фами­лия писа­лась как «Геор­гиа­дес». После смер­ти Гур­джи­е­ва о нём появи­лось мно­же­ство мифов. Его пред­став­ля­ли магом и экс­тра­сен­сом, кон­фи­ден­том и настав­ни­ком мно­гих вели­ких лич­но­стей его вре­ме­ни, преж­де все­го, Ста­ли­на, с кото­рым он яко­бы был хоро­шо знаком.

Если попы­тать­ся вос­со­здать реа­ли­стич­ную кар­ти­ну жиз­ни это­го духов­но­го учи­те­ля, то начать сле­ду­ет с того, что он родил­ся в Алек­сан­дро­по­ле в мно­го­дет­ной семье мало­азий­ских гре­ков. По кос­вен­ным дан­ным, веро­ят­нее все­го это про­изо­шло в 1877 году. Род­ным язы­ком Гур­джи­е­ва были гре­че­ский, не хуже он вла­дел армян­ским, а по-рус­ски гово­рил пло­хо, с силь­ным кав­каз­ским акцен­том. С дет­ства Гур­джи­ев отли­чал­ся любо­зна­тель­но­стью, и отец семей­ства, мел­кий пред­при­ни­ма­тель, сумел отпра­вить его в недав­но при­со­еди­нён­ный к Рос­сии Карс, где Геор­гий обу­чал­ся в госу­дар­ствен­ной шко­ле. Там же он начал петь в цер­ков­ном хоре и пер­во­на­чаль­но наме­ре­вал­ся про­дол­жить заня­тия вока­лом в Тифлисе.

При­е­хав в сто­ли­цу Закав­ка­зья, волею судеб Гур­джи­ев ока­зал­ся на стро­и­тель­стве желез­ной доро­ги, открыв в себе талант адми­ни­стра­то­ра и ком­мер­сан­та. В сле­ду­ю­щие годы он ездил по южным окра­и­нам импе­рии, умуд­ря­ясь делать день­ги бук­валь­но из воз­ду­ха. К при­ме­ру, поль­зу­ясь тем, что мест­ные жите­ли в Тур­ке­стане пло­хо раз­би­ра­лись в евро­пей­ской тех­ни­ке, он за нема­лые сум­мы брал её в «ремонт» и потом воз­вра­щал в том же виде, про­сто объ­яс­няя, как она работает.

В это же вре­мя, со слов Гур­ди­же­ва, он совер­шил ряд путе­ше­ствий по Восто­ку, встре­ча­ясь с пред­ста­ви­те­ля­ми самых раз­ных духов­ных тра­ди­ций. Дей­стви­тель­но, в даль­ней­ших прак­ти­ках, кото­рые раз­ви­вал Гур­джи­ев, при­сут­ство­ва­ли эле­мен­ты суфиз­ма, дзэна и дру­гих восточ­ных рели­ги­оз­но-фило­соф­ских систем. Наря­ду с этим, в них явно ощу­ща­лось вли­я­ние евро­пей­ской интел­лек­ту­аль­ной мыс­ли того вре­ме­ни, в част­но­сти, идей Ниц­ше. Ана­лиз авто­био­гра­фи­че­ских очер­ков Гур­джи­е­ва, в кото­рых тот рас­ска­зы­вал о сво­их стран­стви­ях, выяв­ля­ет мно­же­ство отсы­лок из фольк­ло­ра раз­ных наро­дов, а так­же миро­вой лите­ра­ту­ры и совре­мен­ной авто­ру рус­ской беллетристики.

Всё это может ука­зы­вать на то, что Гур­ди­жев, вдох­нов­ля­ясь каким-то сюже­том, вооб­ра­жал себя тем или иным пер­со­на­жем. Как вспо­ми­нал один из его самых извест­ных при­вер­жен­цев, Пётр Успен­ский, «он про­из­во­дил стран­ное, неожи­дан­ное и почти пуга­ю­щее впе­чат­ле­ние пло­хо пере­оде­то­го чело­ве­ка, вид кото­ро­го сму­щал вас, пото­му что вы пони­ма­е­те, что он — не тот, за кото­ро­го себя выдает».

Вме­сте с тем, хариз­ма и арти­стич­ность, в купе с нахва­тан­ны­ми по вер­хам зна­ни­я­ми, поз­во­ли­ли Гур­джи­е­ву создать вокруг себя устой­чи­вую мисти­че­скую атмо­сфе­ру. Его фило­со­фия неза­вер­шён­но­сти чело­ве­че­ско­го суще­ства и свя­зан­но­го с ним само­раз­ви­тия снис­ка­ла нема­лое чис­ло поклон­ни­ков в обе­их сто­ли­цах импе­рии в послед­ние четы­ре года её суще­ство­ва­ния. По сути, Гур­джи­ев пред­вос­хи­тил то, что впо­след­ствии назо­вут «нью-эйджем», когда стрем­ле­ние дать понят­ные отве­ты на слож­ные вопро­сы миро­зда­ния порож­да­ло син­кре­ти­че­ские уче­ния, состав­лен­ные из фраг­мен­тов самых раз­ных куль­тур и тра­ди­ций. При этом в цен­тре круж­ка адеп­тов неиз­мен­но нахо­дил­ся хариз­ма­тич­ный гуру, носи­тель тай­но­го зна­ния и все­лен­ской мудрости.

При­мер­но то же про­ис­хо­ди­ло в 1915–1917 гг. на част­ных квар­ти­рах и в малень­ких кафе Моск­вы и Пет­ро­гра­да. При этом, как это часто быва­ет, гуру не соби­рал­ся делить­ся сво­и­ми зна­ни­я­ми бес­ко­рыст­но: те, кто ста­но­вил­ся уче­ни­ка­ми Гур­джи­е­ва, обя­зы­вал­ся вно­сить круп­ную сум­му, дохо­див­шую до 1000 руб­лей в год.

Рево­лю­ция не поме­ша­ла раз­ви­тию круж­ка. Совер­шив одис­сею из Ессен­ту­ков через Тифлис, Кон­стан­ти­но­поль и Бер­лин, Гур­джи­ев обос­но­вал­ся во Фран­ции. Чис­ло его после­до­ва­те­лей то рос­ло, то сокра­ща­лось, но инте­рес к нему не уга­сал. Мно­гие уче­ни­ки в этот пери­од при­бы­ли из Англии, Фран­ции и США. Сре­ди них, в част­но­сти, была Паме­ла Трэ­верс, созда­тель­ни­ца Мэри Поппинс. Насле­дие Гур­джи­е­ва, умер­ше­го под Пари­жем в октяб­ре 1949 года, соби­ра­ет­ся и иссле­ду­ет­ся и в наши дни.


Григорий Мебес

Леген­ды о «риж­ском бароне Мёбе­се» ста­ли появ­лять­ся ещё при его жиз­ни. В них он пред­ста­вал как вли­я­тель­ный чер­но­книж­ник и мистик, воз­глав­ляв­ший чуть ли не все соот­вет­ству­ю­щие орга­ни­за­ции Рос­сии. Разу­ме­ет­ся, ника­ким баро­ном Гри­го­рий Отто­но­вич Мебес (так пра­виль­но пишет­ся его фами­лия) не был, но про­ис­хо­дил из хоро­шей семьи. Его дед, Карл Мебес, был уро­жен­цем Бер­ли­на и там же полу­чил меди­цин­ское обра­зо­ва­ние. В 1813 году он пере­ехал в Рос­сию, где выслу­жил потом­ствен­ное дво­рян­ство. Его стар­ший сын, Юли­ус Кар­ло­вич, пошёл по сто­пам отца, став док­то­ром меди­ци­ны. Он был женат на Ната­лье Алек­сан­дровне Берс, дво­ю­род­ной сест­ре Софьи Андре­ев­ны Тол­стой. Млад­ший сын, Оттон Кар­ло­вич, сде­лал воен­ную карье­ру в гвар­дии, дослу­жив­шись до фли­гель-адъ­ютан­та. Его сын Гри­го­рий родил­ся в нояб­ре 1868 г. в Петер­бур­ге и был кре­щён в пра­во­сла­вие в пол­ко­вой Миро­ни­ев­ской церкви.

Окон­чив гим­на­зию, Гри­го­рий Мебес посту­пил на физи­ко-мате­ма­ти­че­ский факуль­тет Петер­бург­ско­го уни­вер­си­те­та, кото­рый окон­чил в 1891 г. Начав обыч­ным учи­те­лем в про­вин­ции, Мебес дослу­жил­ся до дей­стви­тель­но­го стат­ско­го совет­ни­ка и пре­по­да­вал в таких пре­стиж­ных учеб­ных заве­де­ни­ях, как Нико­ла­ев­ская гим­на­зия в Цар­ском селе и Паже­ский кор­пус. В Цар­ском сре­ди его уче­ни­ков был Нико­лай Гуми­лёв, на миро­со­зер­ца­ние кото­ро­го, как счи­та­ет­ся, Мебес ока­зал опре­де­лён­ное влияние.

Мож­но ска­зать, что с како­го-то момен­та Мебес вёл двой­ную жизнь.

Днём доб­ро­по­ря­доч­ный учи­тель физи­ки, вече­ром он ста­но­вил­ся «наи­бо­лее серьёз­ным и глу­бо­ким из оккуль­ти­стов Рос­сии», как о нём пишут в иссле­до­ва­тель­ской лите­ра­ту­ре. С моло­до­сти инте­ре­со­вав­ший­ся эзо­те­ри­кой и духов­ны­ми поис­ка­ми, Мебес нашёл им прак­ти­че­ское при­ме­не­ние в 1910 году, когда состо­я­лось его судь­бо­нос­ное зна­ком­ство с Чесла­вом Чин­ским. Послед­ний был поис­ти­не неза­у­ряд­ным пер­со­на­жем. Недо­учив­ший­ся сту­дент-медик, он ездил по Евро­пе с сеан­са­ми гип­но­за и успел поси­деть в тюрь­ме за двое­жён­ство. Пере­брав­шись в Париж, Чин­ский позна­ко­мил­ся с Папю­сом — куль­то­вой фигу­рой сре­ди евро­пей­ских оккуль­ти­стов рубе­жа веков. Впо­след­ствии Папюс несколь­ко раз побы­вал в Рос­сии и был пред­став­лен Нико­лаю II, кото­ро­му яко­бы пред­ска­зал гибель.

Впе­чат­лив­шись позна­ни­я­ми Мебе­са, Чин­ский назна­чил его гене­раль­ным сек­ре­та­рём петер­бург­ско­го отде­ле­ния Орде­на мар­ти­ни­стов. Как и дру­гие направ­ле­ния эзо­те­ри­че­ско­го хри­сти­ан­ства, мар­ти­низм являл собой набор духов­ных прак­тик, наце­лен­ных на обре­те­ние тай­ных зна­ний, спо­соб­ных дать пони­ма­ние зако­нов бытия. Мебес же, напро­тив, счи­тал, что подоб­ные зна­ния пер­вич­ны. На про­тя­же­нии 1911–1912 гг. он читал сво­им уче­ни­кам лек­ции, кото­рые впо­след­ствии были опуб­ли­ко­ва­ны в виде двух­том­ни­ка под назва­ни­ем «Курс энцик­ло­пе­дии оккуль­тиз­ма». В них Мебес попы­тал­ся син­те­зи­ро­вать в еди­ное целое аст­ро­ло­гию, алхи­мию, Таро, маги­че­ские и каб­ба­ли­сти­че­ские эле­мен­ты. Подоб­ный под­ход уже в 1913 году пред­опре­де­лил кон­фликт Мебе­са с дру­ги­ми «бра­тья­ми». В резуль­та­те он объ­явил о сво­ей авто­но­мии, а фак­ти­че­ски созда­нии соб­ствен­но­го орде­на. Он про­дол­жил суще­ство­вать в Пет­ро­гра­де и после рево­лю­ции, явля­ясь, веро­ят­но, наи­бо­лее круп­ной струк­ту­рой тако­го рода.

Угол Гре­че­ско­го про­спек­та и 5‑й Рож­де­ствен­ской (Совет­ской) ули­цы. Здесь в квар­ти­ре № 5 соби­рал­ся кру­жок Мебеса

Пока в стране шла Граж­дан­ская вой­на, чеки­стам было не до оккульт­ных обществ. В поле зре­ния ОГПУ Мебес попал летом 1924-го, когда выяс­ни­лось, что в Ленин­гра­де ряд ответ­ствен­ных совет­ских работ­ни­ков, воен­ных и граж­дан­ских спе­ци­а­ли­стов состо­ят в ложах и дру­гих тай­ных орга­ни­за­ци­ях. Раз­ра­бот­ка Мебе­са шла почти два года, пока в апре­ле 1926 года в его квар­ти­ре на Гре­че­ском про­спек­те не был про­ве­дён обыск. Тогда чеки­сты, сре­ди про­че­го, обна­ру­жи­ли сот­ни книг, а так­же «молель­ню с алта­рём, два хала­та и две пентаграммы».

Спер­ва Мебес остал­ся на сво­бо­де под под­пис­ку о невы­ез­де, одна­ко уже через два меся­ца он был при­го­во­рён к трём годам лаге­рей с отбы­ва­ни­ем на Солов­ках. Отно­си­тель­ная мяг­кость при­го­во­ра, оче­вид­но, объ­яс­ня­ет­ся тем, что вла­сти про­сто не зна­ли, как ква­ли­фи­ци­ро­вать дей­ствия Мебе­са. Уже в 1927 году срок его заклю­че­ния сокра­ти­ли на чет­верть, и в сен­тяб­ре 1928 года его на три года высла­ли в Сверд­ловск. По отбы­тии ссыл­ки Мебес полу­чив мак­си­маль­ный по тем вре­ме­нам «две­на­дца­тый минус» (то есть запрет на про­жи­ва­ние в две­на­дца­ти круп­ных горо­дах) и пере­брал­ся в Вели­кий Устюг, где и умер в 1934 году.


Опи­сан­ные сюже­ты и явле­ния порой вызы­ва­ют про­ти­во­по­лож­ную реак­цию. Кто-то счи­та­ет носи­те­лей «скры­то­го зна­ния» про­хо­дим­ца­ми, поль­зу­ю­щи­ми­ся чужой наив­но­стью, и при­во­дит мно­же­ство аргу­мен­тов в защи­ту сво­их дово­дов. Тем не менее тех, кто стре­мит­ся познать неиз­ве­дан­ное, все­гда ока­зы­ва­ет­ся боль­ше. Веро­ят­но, имен­но поэто­му зна­ха­ри и оккуль­ти­сты, гуру и меди­у­мы суме­ли пере­жить цар­скую импе­рию и совет­скую власть, что­бы с новы­ми сила­ми вос­пря­нуть в наши дни. Дру­гой вопрос, что неред­ко повы­шен­ный инте­рес к ука­зан­ным сфе­рам может быть при­зна­ком тяжё­ло­го обще­ствен­но­го кри­зи­са, когда стрем­ле­ние к «обык­но­вен­но­му чуду» затме­ва­ет все раци­о­наль­ные доводы.


Читай­те так­же, как рус­ские эми­гран­ты жили в Кон­стан­ти­но­по­ле, в мате­ри­а­ле «У ворот Царь­гра­да».

Мир героиновых наркоманов Глеба Олисова

15-лет­ним под­рост­ком, слу­чай­но наткнув­шись на рас­ска­зы Гле­ба Оли­со­ва в 2004–2005 годах на ужас­но попу­ляр­ном тогда рус­ском кон­тр­куль­тур­ном ресур­се Udaff.com, я нахо­дил­ся под силь­ным впе­чат­ле­ни­ем, кото­рое не поки­да­ет меня и сего­дня. Глеб, он же ~dis~, открыл мне совер­шен­но неиз­вест­ный мир рос­сий­ских девя­но­стых — мир геро­и­но­вых нар­ко­ма­нов, бан­ди­тов, рей­ва, пер­вых скин­хе­дов. Той самой сво­бо­ды и «лихих девя­но­стых». Мир моих фан­том­ных стар­ших братьев.

Петер­бур­жец Оли­сов, как и его герои, — пред­ста­ви­тель рус­ско­го поко­ле­ния X, людей 1970‑х годов рож­де­ния, чья моло­дость при­шлась на «бла­жен­ные» девя­но­стые. Я под­го­то­вил для ваше­го чте­ния три его извест­ных рас­ска­за: «Нико­гда не раз­го­ва­ри­вай­те с незна­ком­ца­ми, «Оста­лась одна Таня» и «Оста­лась одна Таня — 2». Пер­вый зна­ко­мит нас с самим Гле­бом, а дру­гие два посвя­ще­ны тому, как Оли­сов поте­рял всех дру­зей. Они ста­ли жерт­ва­ми пси­хо­де­ли­че­ской рево­лю­ции — ина­че гово­ря, умер­ли от нар­ко­ти­ков. Сам Глеб умер, так и не достиг­нув 30-лет­не­го возраста.

Герои рас­ска­зов Оли­со­ва — 20-лет­ние сверст­ни­ки Заха­ра При­ле­пи­на, Сер­гея Мина­е­ва, Тины Кан­де­ла­ки, Сер­гея Шну­ро­ва или Леры Куд­ряв­це­вой. Это поко­ле­ние сего­дня на глав­ных команд­ных постах в Рос­сии. Это же поко­ле­ние сего­дня — роди­те­ли совре­мен­ной моло­дё­жи. Кому-то может быть инте­рес­но почи­тать, в каком же мире рос­ли их папоч­ка и мамоч­ка, и что же это была за такая инте­рес­ная эпо­ха, что слов­но авто­мат выка­ши­ва­ла целые груп­пы юной про­дви­ну­той моло­дё­жи, к кото­рой при­над­ле­жал Глеб.

Один из немно­го­чис­лен­ных фото­порт­ре­тов Гле­ба Оли­со­ва (1975−2004). Конец 1990‑х годов

Сей мате­ри­ал, для пол­но­ты эффек­та, доб­рот­но снаб­жён музы­кой и видео­кли­па­ми куль­то­вых рос­сий­ских музы­каль­ных испол­ни­те­лей 1990‑х годов. Боль­шин­ство из них — ровес­ни­ки Оли­со­ва, и почти все сиде­ли на геро­ине. Мно­гие из них ещё в нача­ле 2000‑х дав­но поки­ну­ли нас.

Автор­ские орфо­гра­фия и пунк­ту­а­ция в рас­ска­зах Оли­со­ва сохранены.


Никогда не разговаривайте с незнакомцами

Санкт-Петер­бург,
2001 год

…С реклам­но­го пла­ка­та с доб­рой, все­по­ни­ма­ю­щей и все­про­ща­ю­щей улыб­кой на меня смот­рит док­тор Мар­шак. Импо­зант­ный такой, при костю­ме, и само собой, в изящ­ном, подо­бран­ном в цвет гал­сту­ке. Акку­рат­ная при­чес­ка, могу­чий лоб, несо­мнен­но скры­ва­ю­щий за собой недю­жин­ный интел­лект, гла­за про­фес­си­о­наль­но­го пси­хо­те­ра­пев­та, от это­го взгля­да не скрыть­ся, он про­ни­зы­ва­ет насквозь, про­ни­ка­ет в душу, исце­ля­ет все язвоч­ки, тре­щин­ки и боляч­ки, что раз­ди­ра­ют меня изнут­ри… Он — врач, нар­ко­лог, он сам про­шёл через ад нар­ко­ма­нии, выжил, осно­вал центр «Куна­да­ла», и теперь помо­га­ет выле­чить­ся дру­гим, более сла­бым, менее совер­шен­ным, осту­пив­шим­ся, поте­ряв­шим­ся в этом враж­деб­ном мире нар­ко­за­ви­си­мым ребя­там, кото­рых в нашей стране мил­ли­о­ны… Я смот­рю на этот пла­кат, и меня пере­пол­ня­ют чув­ства, непод­дель­ные, искрен­ние, бью­щие через край… С каким бы удо­воль­стви­ем я бы раз­бил эту холе­ную, сытую, глад­кую рожу в кровь, спер­ва стан­дарт­ной «тро­еч­кой», сло­мал бы тон­кой рабо­ты очки и свер­нул бы этот бла­го­род­ный нос… А потом, когда бы ноги док­то­ра, обу­тые в мод­ные туфли хрен зна­ет от како­го кутю­рье под­ко­си­лись бы, и его туш­ка рух­ну­ла бы на асфальт, пустил в ход свои «грин­де­ра» с желез­ны­ми носа­ми, кото­рые я ношу круг­лый год… И бил бы, бил, пинал вою­щее от боли и стра­ха суще­ство, до тех пор, пока он бы не пере­стал орать и сто­нать, а лишь бы тихо хри­пел. И тогда я бы при­сел бы на кор­точ­ки рядом с ним, и спро­сил бы его, абсо­лют­но не ожи­дая отве­та: «Док­тор, поче­му ты не выле­чил меня? Поче­му ты не помог моим дру­зьям? Ты же док­тор…». И сидел бы рядом, поку­ри­вая дрян­ную сига­рет­ку, ожи­дая при­ез­да ментов.

Доб­ро­по­ря­доч­ный граж­да­нин, член циви­ли­зо­ван­но­го соци­у­ма, что ты чув­ству­ешь, читая эти стро­ки? Навер­ное, тебе сей­час немно­го не по себе… Неволь­но ты пред­ста­вил себя на месте это­го несчаст­но­го док­то­ра, кото­ро­го мыс­лен­но изуро­до­вал какой-то отмо­ро­жен­ный тип. И тебе боль­но. Не бой­ся, граж­да­нин, с тобой это­го ещё не про­изо­шло, и док­тор Мар­шак жив и здо­ров, и в дан­ный момент чита­ет в каком нибудь боль­шом, кра­си­вом, напол­нен­ном умны­ми, доб­ры­ми и интел­ли­гент­ны­ми людь­ми двор­це лек­цию о вре­де нар­ко­ти­ков и о сво­их дости­же­ни­ях на ниве лече­ния нар­ко­ма­нов. В зале сто­ит тиши­на, лишь шеле­стят стра­ни­цы докла­да, и в души­стой, про­ни­зан­ной све­том сот­ни ламп обста­нов­ке раз­но­сит­ся вкрад­чи­вый голос врача…

При­тор­мо­зи, послу­шай, чего я ска­жу. Я тебя дол­го не задержу…

Но знай, граж­да­нин, что эта непри­ят­ная сцен­ка когда-нибудь раз­вер­нет­ся на тво­их гла­зах в реаль­ной жиз­ни. Может быть, с кем то дру­гим. Может быть, с тобой. Может быть, когда ты будешь воз­вра­щать­ся домой с рабо­ты одним тёп­лым лет­ним вече­ром, тебя огре­ет облом­ком водо­про­вод­ной тру­бы какой-нибудь 17-ти лет­ний пар­ниш­ка, быст­ро обша­рит твои кар­ма­ны и сум­ку, сни­мет люби­мые часы, забе­рёт сото­вый теле­фон и рас­тво­рит­ся в июль­ском зака­те… А ты будешь лежать на гряз­ных сту­пе­нях. И тебе будет боль­но и пло­хо. И в этом твоё сча­стье, ибо при худ­шем рас­кла­де ты вооб­ще ниче­го не будешь чув­ство­вать. А может быть, твою жену пыр­нёт ржа­вой отвёрт­кой в область пече­ни за то, что она не будет отда­вать сумоч­ку, кото­рую у неё попы­та­ет­ся выхва­тить тощий блед­ный субъ­ект неопре­де­лён­но­го воз­рас­та и пола… А может быть доч­ка твоя, кро­ви­нуш­ка, кра­са­ви­ца и умни­ца зара­зит­ся ВИЧем от сво­е­го любов­ни­ка, кото­рый (о Гос­по­ди, да мы же не зна­ли об этом! Как мы мог­ли такое поду­мать, он же был таким интел­ли­гент­ным!) вовсе даже не учит­ся на тре­тьем кур­се Госу­дар­ствен­но­го Уни­вер­си­те­та, а тор­чит на эфед­роне уже пять лет… Или ты вне­зап­но заме­тишь, что твой млад­шень­кий, кото­рый ещё даже в инсти­тут не посту­пил, а закан­чи­ва­ет элит­ный лицей, с углуб­лен­ным изу­че­ни­ем ряда пред­ме­тов на ино­стран­ных язы­ках стал при­хо­дить домой очень позд­но, из его ком­на­ты ста­ли про­па­дать доро­гие вещи, а сам он име­ет очень нездо­ро­вый вид, и кто-то из род­ных или даже ты сам про­из­не­сешь это сло­во в пер­вый раз: «героин«…Многое может слу­чить­ся с тобой и тво­и­ми близ­ки­ми… И даже хоро­шо, что ты это­го ещё не зна­ешь. Тот, кто при­ду­мал и создал нашу жизнь был всё таки не злым пар­нем, и не поз­во­лил вам знать своё буду­щее, ина­че жизнь ваша пре­вра­ти­лась бы в сплош­ной кош­мар. Ты заме­тил, что я гово­рю «ваша» вме­сто «наша»? Зна­ешь поче­му? Отве­чу. Во пер­вых, я уже живу в кош­ма­ре, кото­рый тебя ожи­да­ет, во-вто­рых я свое буду­щее в отли­чие от тебя — знаю, и в тре­тьих, я — не ты, я дру­гой, я чужой, и это самое главное.

Кто я? А ты ещё это­го не понял? Я — изгой, я грязь, отброс соци­у­ма, я — баналь­ный тор­чок. Вот видишь, какая меж­ду нами про­пасть… Я — тор­чу, ты — живёшь, но ино­гда наши дорож­ки пере­се­ка­ют­ся, и встре­чи эти очень часто закан­чи­ва­ют­ся сче­том 0–1, к сожа­ле­нию, не в твою поль­зу. Не заби­ва­ешь ты — заби­ва­ют тебя, таков закон нашей помой­ки, ули­цы, где мы живём и поды­ха­ем. И если мы встре­тим­ся с тобой, то мне при­дет­ся забить тебя, может быть даже и нога­ми, пото­му что я тоже хочу ещё побыть на этом све­те, корот­кий срок — но побыть. А к тебе лич­но я в прин­ци­пе ниче­го и не имею…

При­зна­юсь, раз уж пошёл такой раз­го­вор, я не хотел ста­но­вить­ся таким, какой я есть… Дав­ным дав­но, ещё в самом нача­ле сво­ей нар­ко­ман­ской карье­ры я понял, что влип, влип по глу­по­сти, по незна­нию, и обра­тил­ся к вра­чам. Да, я пошёл в нар­ко­ло­ги­че­ский рай­он­ный каби­нет. И обо всем рас­ска­зал, про­сил мне помочь… Зна­ешь что мне ска­зал мой рай­он­ный нар­ко­лог, после того как поста­вил меня на учёт? «Зна­чит — не тор­чи, и при­хо­ди через три меся­ца, мы тебя осмот­рим, если ты будешь соблю­дать трез­вость, то сни­мем с учё­та, если будешь тор­чать — то ещё пого­во­рим». И вру­чил мне мето­дич­ку, в кото­рой гово­ри­лось что надо обя­за­тель­но колоть­ся сво­им шпри­цом и ни в коем слу­чае не колоть­ся чужим… Я чест­но пытал­ся не тор­чать, но у меня не полу­ча­лось, я не знал — как это делать, как сопро­тив­лять­ся… И затор­чал сно­ва. Но колол­ся сво­им шприцом.

Потом я попал в мили­цию, меня при­хва­ти­ли с кай­фом на кар­мане. Трое суток, что я про­вёл в клет­ке, мно­гое мне про­яс­ни­ли и откры­ли гла­за на мир. Ты был когда-нибудь в мили­ции? Нет… Тогда тебе не понять, как там бьют, втро­ём-вчет­ве­ром, тес­ным круж­ком, нога­ми и дубин­ка­ми, отби­ва­ют печень и поч­ки, бьют и бьют, а потом, пока ты кор­чишь­ся на воню­чем бетон­ном полу, пере­ку­ри­ва­ют и обме­ни­ва­ют­ся весё­лы­ми фра­за­ми. А потом сно­ва бьют. За что? Да за то что я нар­ко­ман. Все­го лишь. Трое суток бес­пре­рыв­но­го кош­ма­ра. Потом меня отпу­сти­ли, вер­нее вышвыр­ну­ли из отде­ла. Кро­вью я мочил­ся око­ло трёх недель. Потом разу­ме­ет­ся заторчал.

В тюрь­ме ты конеш­но не был тоже? Само-собой. А я вот был. Пол­то­ра года в воню­чей каме­ре, рас­счи­тан­ной на два­дцать чело­век. В луч­шие вре­ме­на нас там было 55, в худ­шие — 78. Спа­ли в три сме­ны. Летом — духо­та и вонь, зимой — холод и иней на сте­нах. Нет, я нико­го не гра­бил и не уби­вал, меня про­сто-напро­сто задер­жа­ли когда я поку­пал себе дозу. У азер­бай­джан­ца, кото­ро­го потом отпу­сти­ли. А меня нет. Поче­му? Да ты что, ещё не понял? Я же нар­ко­ман… Когда я перед отправ­кой в Кре­сты ска­зал что я хочу лечить­ся и про­сил у цвет­ных помочь мне, опе­рок сооб­щил, что я отправ­ля­юсь в самую луч­шую кли­ни­ку, и там меня обя­за­тель­но выле­чат. Через пол­то­ра года я вышел. И как ты дума­ешь, что я сде­лал? Вма­зал­ся, вер­но. Начи­на­ешь соображать.

Что ты гово­ришь? Лечить­ся? Ле-чить-ся? Моя фами­лия Бере­зов­ский? Я похож на вну­ка Чубай­са? Нет? А что ж ты такие глу­по­сти гово­ришь? Час рабо­ты «нар­ко­ло­га-пси­хо­те­ра­пев­та» сто­ит от 10 до 40 дол­ла­ров. Курс лече­ния у ещё не изби­то­го мной док­то­ра Мар­ша­ка — несколь­ко тысяч дол­ла­ров, в осталь­ных цен­трах помо­щи таким как я — столь­ко же. У меня нет и не было нико­гда таких денег, ты об чем? Ах, госу­дар­ство… Да тво­е­му госу­дар­ству насрать на меня и таких как я. Ты конеч­но же не зна­ешь что такое город­ская нар­ко­ло­ги­че­ская боль­ни­ца или что такое обыч­ный дур­дом… А я знаю. Суль­фа­зин, гало­пе­ри­дол, мажептил и суль­фа­зин. Серу разо­гре­ва­ют на элек­три­че­ской плит­ке, и вка­лы­ва­ют тебе под кожу. Боль­но, да. За что? Да за то, что я про­сил у мед­сест­ры сон­ни­ков, пото­му-что мне было на кума­рах не заснуть, я не спал уже шесть дней к тому момен­ту. Все наши боль­ни­цы и дис­пан­се­ры бит­ком заби­ты нар­ко­ма­ны с диа­гно­за­ми ВИЧ и СПИД, ага, смер­тель­ная болезнь, это то ты слы­шал, ты же смот­ришь теле­ви­зор. Ты дума­ешь их лечат? Нет, их там дер­жат. Ров­но три неде­ли, пока не сде­ла­ют все ана­ли­зы. А потом выпус­ка­ют. Куда-куда, на муда.. На волю, в город. Дают справ­ку о том, что чело­век в кур­се сво­ей болез­ни, что в слу­чае наме­рен­но­го зара­же­ния дру­го­го чело­ве­ка его ждет уго­лов­ная ответ­ствен­ность, и выпус­ка­ют… Пото­му что негде новых дер­жать. Сплош­ной поток ВИЧ инфи­ци­ро­ван­ных, кон­ве­ер. Одни выхо­дят, что­бы нико­гда не вер­нуть­ся, дру­гие захо­дят. И тор­чат, вма­зы­ва­ют­ся, шмы­га­ют­ся… А по слу­хам к нам в город и поро­шок посту­па­ет инфи­ци­ро­ван­ный, ина­че отку­да столь­ко боль­ных? Боль­ше неот­ку­да. Тебе страш­но? Мне тоже. У меня очень мно­го ВИЧ инфи­ци­ро­ван­ных зна­ко­мых и дру­зей. Нет, вру, дру­зей мало очень. Поче­му? Пото­му что поуми­ра­ли уже все. А сам я про себя не знаю, дав­но не про­ве­рял­ся, может уже да, может ещё нет… А госу­дар­ство? А ему похую. Пус­кай уми­ра­ют, как мухи, все рав­но — отбро­сы. Ты жале­ешь кры­су, сдох­шую на помой­ке? Нет, вот и пра­ви­тель­ство наше нас так же не жале­ет. Зачем…

Зна­ешь, недав­но ночью, когда не заснуть было, я думал, быть может всё это часть пла­на, может быть все это заду­ма­но? Быть может, это какая-то гло­баль­ная чист­ка, типа сокра­ще­ние попу­ля­ции самы­ми жёст­ки­ми мето­да­ми? А может это необъ­яв­лен­ная вой­на про­тив нас, рус­ских? Ведь вся нар­ко­та идёт из-за гра­ни­цы, поче­му не закры­ва­ют кана­лы поста­вок? Поче­му не сажа­ют опто­вых барыг, а обыч­ных торч­ков закры­ва­ют тыся­ча­ми? А наше руко­вод­ство за лиш­нюю сот­ню штук зеле­ни род­ную мать на панель выпих­нет, не помор­щит­ся, что уж гово­рить о мил­ли­о­нах моло­дых людей, кото­рых наши шиш­ки даже в гла­за не виде­ли? Быть может дело не в нас, отбро­сах и изго­ях, а вся фиш­ка про­ис­хо­дит навер­ху? Что? Я бре­жу? Может быть, я ж гово­рил, что я дру­гой, не такой, и моз­ги у меня рабо­та­ют по другому…

Что ты гово­ришь? Пора тебе? Я тебя задер­жи­ваю? Иди, хрен с тобой. Да, спа­си­бо, буду ста­рать­ся… Да иди, иди…

(Тём­ная фигу­ра неслыш­но мет­ну­лась вслед ухо­дя­ще­му муж­щине. Тот как раз сво­ра­чи­вал под арку. Ули­ца была пустын­на, лишь вда­ле­ке вид­не­лись смут­ные силу­эты пеше­хо­дов. Три шага, замах, глу­хой удар, паде­ние тела, быст­рое обша­ри­ва­ние кар­ма­нов, бумаж­ник, часы, брас­лет, теле­фон. Два уда­ра в область голо­вы. Звук уда­ля­ю­щих­ся шагов. Муж­щи­на остал­ся лежать непо­движ­но. Под голо­вой рас­те­ка­лась тём­ная лужи­ца. Мимо арки мед­лен­но про­еха­ла девя­но­сто девя­тая. Из рас­кры­тых окон маши­ны на всю ули­цу раз­но­сил­ся новый шля­гер Дец­ла. Из арки шмыг­ну­ла в под­валь­ное окно кошка).


Осталась одна Таня

Санкт-Петер­бург,
2001 год

Это не оче­ред­ной вари­ант Ширя­нов­ской «Ули­цы Мёрт­вых Нар­ко­ма­нов», хотя фор­ма будет в откры­тую взя­та у него. Это исто­рия одной тусов­ки, людей при­мер­но одно­го воз­рас­та, моих дру­зей. Про­сто из всей нашей коло­ды в живых остал­ся я один. И мне кажет­ся, будет пра­виль­ным, если я вспом­ню каж­до­го из них, хотя бы дву­мя абза­ца­ми… Может быть кого-то из людей, кото­рые про­чтут её сей­час, это повест­во­ва­ние натолк­нет на пра­виль­ные мысли.…

Итак.

Вадик «Тре­шер» П., парень, кото­рый и позна­ко­мил меня с хан­кой и соло­мой в 1991 году, мы учи­лись на одном кур­се в моём пер­вом инсти­ту­те. Сын бога­тых по тем вре­ме­нам роди­те­лей, его папа­ша заве­до­вал круп­ным мебель­ным мага­зи­ном, день­ги у Тре­ше­ра не пере­во­ди­лись. Его стра­стью были две вещи — «чёр­ное» и кар­ты. В покер и пре­фе­ранс он про­ду­вал при­лич­ные сум­мы, шёл домой, и воз­вра­щал­ся через 10 минут сно­ва с день­га­ми. Играл и тор­чал, тор­чал и играл… Его нашли мёрт­вым в оста­но­вив­шем­ся лиф­те. Види­мо он ехал домой, решил поста­вить­ся, оста­но­вил лифт меж­ду эта­жа­ми и дознул­ся. А может, лифт застрял, а у Тре­ше­ра был с собой рас­твор, и что­бы убить вре­мя он решил раскумариться…

Глеб «Лис» П., ходя­чая энцик­ло­пе­дия, парень, закон­чив­ший наш вели­кий ВУЗ с крас­ным дипло­мом, заяд­лый «Зени­тов­ский» болель­щик, не про­пус­кал ни одно­го фут­боль­но­го мат­ча. Когда мы вме­сто лек­ций наку­ри­ва­лись вусмерть на лав­ках око­ло инсти­ту­та и при­сут­ство­вал Глеб, хохот сто­ял на весь двор. Бало­вал­ся шире­вом вре­мя от вре­ме­ни, пред­по­чи­тая хан­ку и винт. Когда появил­ся геро­ин, году в 1996 сел на него, потом успеш­но соско­чил, рань­ше всех нас осо­знав, что геро­ин ведёт в тупик. И с 1996 изред­ка ста­вил­ся, за ком­па­нию. Он пере­дознул­ся пря­мо на квар­ти­ре у бары­ги Веры, кото­рая, вме­сто того что­бы вызвать вра­чей выта­щи­ла его из хаты, дота­щи­ла до трам­вай­ных рель­сов и бро­си­ла там. А он был ещё жив. Потом вра­чи, кото­рые как все­гда при­е­ха­ли слиш­ком позд­но, сооб­щи­ли Гле­бов­ским род­ствен­ни­кам, что его мог­ли ещё отка­чать в тече­нии часа. Вер­ки­ну точ­ку мы сда­ли опе­рам, совер­шив там «кон­троль­ный закуп», и уеха­ла она на 6 лет. А на Гле­бов­ской моги­ле до сих пор весит «сине-белый» шарф Нев­ско­го Фронта.

Кирилл «Скин­ни», заяд­лый мело­ман. Имен­но он при­нёс в нашу инсти­тут­скую тусов­ку в 1993 году кас­се­ту с пре­по­га­ней­шей запи­сью Skinny Puppy, канад­ских инду­стри­аль­щи­ков, и неко­то­рые из нас плот­но под­се­ли на элек­трон­щи­ну. Как он умуд­рял­ся нахо­дить по тем вре­ме­нам рари­тет­ней­шие запи­си — загад­ка. Он выта­щил нас в 1994 или 95 в Ригу на един­ствен­ный кон­церт «Дубо­во­го Гаа­яъ», где мы и позна­ко­ми­лись с Дель­фи­ном и Ган­сом… Эту музы­ку я слу­шаю до сих пор. Кирил­ла сби­ла маши­на, когда он бежал с рын­ка на Дыбен­ко от опе­ров. У него было с собой 15 или 20 ста­ка­нов мако­вой соло­мы, а мы жда­ли его через двор со всей кух­ней, уже про­бив квар­ти­ру, где мож­но было сва­рить. Он бы и ушёл, если бы опе­ра не ста­ли стре­лять в воз­дух. Кирилл оста­но­вил­ся посре­ди про­спек­та, и его шиба­нул «жигу­лё­нок». Он умер ещё до того, как опе­ра добе­жа­ли до него. Как гово­ри­ли оче­вид­цы, удар был страш­ный. Мы не виде­ли, как его тело гру­зи­ли в маши­ну «Ско­рой Помо­щи», и когда мы подо­шли к про­спек­ту там, на асфаль­те оста­ва­лись толь­ко лужи кро­ви с рас­сы­пан­ной мако­вой соло­мой. Часть соло­мы про­пи­та­лась кро­вью… В тот день мы не ста­ли рас­ку­ма­ри­вать­ся, хотя день­ги ещё были.

Илья «Праг­мат» А., пер­вый наш вар­щик домо­ро­щен­ный. Мето­дом проб и оши­бок, загля­ды­вая через пле­чо к «стар­ше­му поко­ле­нию» он пер­вый из всей нашей коло­ды научил­ся варить винт, в то вре­мя когда мы бра­ли гото­вый или бол­та­ли джеф. Он при­ез­жал в инсти­тут, в белом пла­ще, в кар­мане кото­ро­го лежа­ло мини­мум 40 кубов рас­тво­ра, и потря­хи­вая фури­ка­ми пря­мо на крыль­це ВУЗа напе­вал набе­гав­шим на него торч­кам: «Я ваша пчел­ка Майа, я при­нес­ла вам боже­ствен­ный нек­тар». День­ги, выру­чен­ные от про­да­жи вин­та в инсти­ту­те и его окрест­но­стях, немед­лен­но тра­ти­лись на рын­ке на Дыбен­ко, ибо в то вре­мя сни­ма­лись мы с вин­та и дже­фа исклю­чи­тель­но опи­а­та­ми. С нас, разу­ме­ет­ся, Илья денег не брал. Потом, году в 1998, вер­нув­шись из армии, он забро­сил сти­му­ля­то­ры и плот­но сел на геро­ин, стал им бан­ко­вать. И совсем недав­но, пока я был в боль­ни­це, пере­дознул­ся. На его похо­ро­ны я не успел. Пом­ню, он все гово­рил «Вот буде­те меня хоро­нить, я вста­ну из гро­ба, посмот­рю на ваши про­тор­чан­ные рожи, огля­нусь вокруг, плю­ну и мах­ну рукой могиль­щи­ку — мол, зака­пы­вай, на хрен, все я здесь уже видел…».

Миш­ка «Хохол», пер­вый «насто­я­щий» бан­дит, с кото­рым мы позна­ко­ми­лись на хате, где посто­ян­но вари­ли хан­ку, око­ло Дыбен­ко. Он кури­ро­вал тор­гов­лю ангид­ри­дом на Ломо­но­сов­ской, в пар­ке, и как-то, будучи уса­жен­ным хан­кой, пре­зен­то­вал всей тусов­ке, что кру­ти­лась на той хате бутыл­ку ангид­ри­да (пода­рок был цар­ский, сто­и­ла она 250 руб­лей тогда). Пом­ню как вока­лист «Двух Само­ле­тов» Вадик «Сова» (не тот, кото­рый «Подру­гу» поёт, а дру­гой, пер­вый, чело­век при­ду­мав­ший «Бам­бу­лу») и я все дока­пы­ва­лись до Хох­ла — мол Хохол, рас­ска­жи, чего ты тор­чишь, тор­чать ведь как бы не по поня­ти­ям? И он, сидя на кухне, про­жи­гая «най­ков­ский» спор­тив­ный костюм сига­ре­той буб­нил нам, что брат­ва геро­ин не ува­жа­ет, а хан­ку с соло­мой мож­но, это как бы по поня­ти­ям. ещё пом­ню как мы с ним спер­ли у како­го то хачи­ка с Дыбен­ко два арбу­за и еха­ли в трам­вае, доволь­ные, обса­жен­ные в соп­ли, и трес­ка­ли эти арбу­зы, засрав пол ваго­на кор­ка­ми и семеч­ка­ми (сво­ей маши­ны у Хох­ла не было, за ним посто­ян­но при­ез­жа­ли на вся­ко­го рода ино­мар­ках). Миш­ку застре­ли РУБО­Пов­цы во вре­мя какой-то опе­ра­ции. Он был по жиз­ни мужик рез­кий, и умер, как мужик, схва­тив­шись за ствол, когда «мас­ки» вло­ми­лись в квар­ти­ру, где он сидел. Види­мо для Миш­ки этот финал был луч­ше, чем тюрь­ма, висе­ло на нём мно­го чего.

Потом был сын гор Ыгдыш, кото­рый жил на той же хате. Его никто не вос­при­ни­мал все­рьёз. В Пите­ре он был как бы в ссыл­ке. Види­мо он креп­ко нако­со­ре­зил у себя в горах, и ста­рей­ши­ны его аула высла­ли его с гор в Питер, ума наби­рать­ся. Он два­жды сры­вал­ся в бега, в горы, два­жды его при­во­зи­ли обрат­но. Каж­дое утро, к немо­му вос­тор­гу нашей тусов­ки, в одно и тоже вре­мя к подъ­ез­ду подъ­ез­жа­ла бом­ба, из неё выхо­ди­ло два креп­ких пар­ня, захо­ди­ли к нам на хату, дава­ли хозя­и­ну квар­ти­ры 150 руб­лей (грамм хан­ки сто­ил тогда 25 руб­лей) и грамм геро­и­на Ыгды­шу. После чего уез­жа­ли. Никто из нас геро­и­ном тогда не ста­вил­ся, брез­го­ва­ли, вари­ли в основ­ном хан­ку, в закоп­чён­ной алю­ми­ни­е­вой круж­ке, и вот Ыгдыш тер­пе­ли­во ждал, когда осво­бо­дит­ся круж­ка дабы начать в ней варить свою чет­верть. При­чем мы сто раз ему вну­ша­ли что лож­ка куда как более удоб­на для этой цели, чем круж­ка, но Ыгдыш толь­ко хит­ро улы­бал­ся, гля­дя на нас, и спра­ши­вал, «пачи­му ви таг­да вари­те свой хан­ка в круш­ке?» Види­мо, чуял сын гор какой-то под­вох. Одна­жды он при­шел и стал спра­ши­вать не может кто-нибудь помочь пере­про­дать 2 кило геро­и­на. День­ги были атом­ные, и никто не пове­рил, что Ыгдыш может быть хоть как то задей­ство­ван в такой махи­на­ции. Потом он про­пал, и нашли его где то через неде­лю, вер­нее не его, а его голо­ву, в одном из под­ва­лов в рай­оне рын­ка. Мрач­ные пар­ни, кото­рые при­во­зи­ли ему кайф и день­ги каж­дое утро дол­го нас всех муры­жи­ли вопро­са­ми, но все обо­шлось. Види­мо, не такой про­стой был этот самый Ыгдыш…

После это­го наша тусов­ка совсем оси­ро­те­ла, и по боль­шо­му счё­ту раз­ва­ли­лась. Оста­лось нас трое — я, Андрей «Кост­ля­вый» К. и Леша «Тосно» И. (мой тро­ю­род­ный или даже четы­рех­ю­род­ный брат, в общем очень даль­ний род­ствен­ник) Каж­дый тор­чал в сво­ем рай­оне, у каж­до­го были свои про­бле­мы с мен­та­ми, бары­га­ми, опе­ра­ми… Изред­ка пере­се­ка­лись, дабы помочь друг дру­гу с ком­по­нен­та­ми или про­сто взять негде было. В ито­ге все при­се­ли на героин.

И вот когда я лежал на боль­нич­ке, одно за дру­гим на меня обру­ши­лись мрач­ные изве­стия. Сна­ча­ла я узнал про Лешу. Вер­нув­шись из какой то реа­би­ли­та­ции он сно­ва взял­ся за свое, про­дол­жил тор­чать на геро­ине и вин­те у себя в Тосно. И под­хва­тил ВИЧ, а может он у него дав­но уже был. Парал­лель­но с этим пере­дозну­лась его неве­ста Кать­ка, этот факт от Леши тща­тель­но скры­ва­ли, посколь­ку пони­ма­ли, что Кать­ка была его послед­ним сти­му­лом здесь. Роди­те­ли запер­ли его дома, и куда то ушли. В это вре­мя Леш­ке кто-то позво­нил, или он сам начал что-то про­би­вать, и в про­цес­се поис­ков он узнал о смер­ти Кать­ки. Стал выле­зать в окно 16-го эта­жа, не знаю, что им дви­га­ло, види­мо хотел либо намо­тать себе дозу, либо идти к Кати­ным роди­те­лям… В общем сорвал­ся он с высо­ты 14-го этажа.

А бук­валь­но через две неде­ли я полу­чил пись­мо, в кото­ром мне сооб­ща­ли, что умер Кост­ля­вый. Это было для меня уда­ром, от кото­ро­го я с тру­дом опра­вил­ся. Кост­ля­вый в послед­нее вре­мя ото­шёл от тор­ча, под­шил­ся по мое­му при­ме­ру от геро­и­на, устро­ил­ся рабо­тать бой­цом в кази­но и мы с ним изред­ка пере­се­ка­лись, замо­ра­чи­ва­ясь на дже­фе или вин­те. Андрей пре­крас­но знал, что геро­и­на ему нель­зя. Но, какие то при­чи­ны побу­ди­ли его сде­лать себе укол. Под­шив­ка сре­а­ги­ро­ва­ла, и он задох­нул­ся, вра­чи не успе­ли. Перед смер­тью, он зво­нил мне, хотел что­бы я сроч­но ему пере­зво­нил, но меня он най­ти не смог — я ж был на этой дол­бан­ной больничке…

Вот так рас­па­лась наша тусов­ка, из всех людей с кем я начи­нал тор­чать в 1991 году я остал­ся один живой. Совер­шен­но один. Послед­ний из моги­кан. Я не знаю, что меня здесь дер­жит. Мне очень не хва­та­ет ребят, я вспо­ми­наю те вре­ме­на, как одни из самых весе­лых в моей жиз­ни. Да, был торч, но это был не баналь­ное тупое стар­чи­ва­ние, а свет­лый торч, каж­дый день был напол­нен без­ба­шен­ством, при­ко­ла­ми, кор­ка­ми, даже вся­кие про­бле­мы вро­де мусо­ров и кума­ров пере­но­си­лись лег­че. Дни были цвет­ны­ми, не серы­ми… Не таки­ми как сей­час. Ино­гда мне тоже хочет­ся уйти за ними, мало что дер­жит. Меня удер­жи­ва­ет лишь тот факт, что если и я уйду, то кто же оста­нет­ся нести почет­ное зва­ние послед­не­го моги­ка­ни­на. Да и перед ребя­та­ми неудобно…


Осталась одна Таня — 2. Дальний круг

Санкт-Петер­бург,
2001 год

Не самые близ­кие, но не менее доро­гие мне при­я­те­ли, зна­ко­мые, коре­ша, соза­мут­чи­ки… Опять таки, как и в пер­вой «Тане» — ни кап­ли вымыс­ла, голые фак­ты, и полу­стёр­тые вос­по­ми­на­ния… Зачем? Всё то же чув­ство вины перед ушед­ши­ми, отто­го что они уже там, а я ещё здесь, всё та же память, всё та же тос­ка и грусть… Может, из-за того, что я опять сего­дня упо­рол­ся геро­и­ном, хоть и не хотел это­го делать, может, из-за того, что сно­ва тёп­лый тихий лет­ний вечер, за окна­ми Нев­ский, а их нет, и мне от это­го хре­но­во. Может пото­му, что я непо­нят­но с чего устал, в гло­баль­ном смыс­ле это­го сло­ва… Не знаю. В общем — вот они.

«Зая». Сер­гей, фами­лии не пом­ню, да и не важ­на она абсо­лют­но. Ангель­ско­го вида созда­ние, о кото­ром никак нель­зя было ска­зать что он упо­треб­ля­ет нар­ко­ти­ки. А он упо­треб­лял, да ещё как… Цик­ло­дол, пиво, ана­ша, хан­ка, и сно­ва цик­ло­дол… Каж­дый день, без малей­ших пере­ры­вов. Пом­ню, отли­чил­ся он тем, что сме­шал пиво с парой плат­форм цик­ло­до­ла, залил эту ядре­ную смесь в бутыл­ку, акку­рат­нень­ко запе­ча­тал и поста­вил в холо­диль­ник для бра­та, на опо­хмел­ку. Через пару суток, вер­нув­шись домой, Зая сам её и выпил, абсо­лют­но забыв про «заря­жен­ное» пиво. Подроб­но­стей того, что с ним было он не пом­нит… Харак­тер­ной чер­той Заи была чёт­ко выра­жен­ная клеп­то­ма­ния. Тащил совер­шен­но ненуж­ные вещи из сво­е­го дома, домов дру­зей и зна­ко­мых, к при­ме­ру у меня он уво­лок 2 дол­ла­ра и трес­нув­шие солн­це­за­щит­ные очки. При­чем его никто нико­гда паль­цем не тро­гал, ибо пони­ма­ли, что не кры­ся­чит он, а про­сто болен… Пере­дознул­ся геро­и­ном в ново­год­нюю ночь, 1996–1997, глу­по, хотя 99% пере­до­зов — глу­пы. Не дожил до сво­е­го два­дца­ти­ле­тия трех дней, про его смерть боль­шин­ство из нас узна­ло, при­дя к нему на хату, дабы его поздра­вить… На похо­ро­нах у него была вся наша мно­го­чис­лен­ная в то вре­мя гряд­ка. Мать его рыда­ла, а сест­ра норо­ви­ла вце­пить­ся нам в наши мрач­ные лица, билась в исте­ри­ке и пле­ва­лась в нашу сто­ро­ну. Понять её мож­но… Тяже­лое впе­чат­ле­ние оста­лось после похо­рон, на помин­ки мы, разу­ме­ет­ся, не пошли.

Илья «Скле­е­ный». Тре­тий член круж­ка «Нар­ко­ма­нов-Инва­ли­дов с Пио­нер­ской». Про­зви­ще свое он зара­бо­тал после прыж­ка с пято­го эта­жа в обним­ку с видео­маг­ни­то­фо­ном. Он баналь­но залез в чужую хату, вос­поль­зо­вав­шись отсут­стви­ем хозя­ев, набил два зара­нее при­па­сен­ных бау­ла, и про­сто бро­дил бес­цель­но по хате, выби­рая, что бы ещё запи­хать в сум­ку. А тут, отку­да не возь­мись появи­лись бес­шум­но вошед­шие в квар­ти­ру супру­ги — хозя­е­ва хат­ки. Илья хва­та­нул видик, что был запас­ли­во отло­жен на стол и пря­мо сквозь стек­ло прыг­нул вниз. При­зем­лил­ся он на бетон­ный козы­рек над парад­ной, при­чем видик не повре­дил. Зато повре­дил обе ноги, кости кото­рых ему потом соби­ра­ли как пазл — на клей и шуру­пы. Отту­да и пошла его клич­ка. При­чем хозя­е­ва квар­ти­ры были в таком шоке от стран­но­го пове­де­ния «Скле­ен­но­го» что даже не ста­ли на него заяв­лять в мусар­ню, хотя от суди­мо­сти Илю­ха не отвер­тел­ся, но это было потом и совсем по дру­го­му пово­ду… Погиб он совер­шен­но по дурац­ки. Когда Илья стал плот­но бан­чить геро­и­ном, мусо­ра, есте­ствен­но, взя­ли его в раз­ра­бот­ку, и, после пары-трой­ки неудав­ших­ся кон­троль­ных заку­пов реши­ли брать его квар­ти­ру штур­мом. И как толь­ко они вышиб­ли хлип­кую фанер­ную дверь в Илю­хи­ну квар­ти­ру, он совер­шил свой вто­рой, неудач­ный пры­жок в окно, толь­ко на этот раз этаж был не пятый, а шест­на­дца­тый. Не хотел он сно­ва на кичу, тут его кто угод­но пой­мет. Хоро­ни­ли его в закры­том гро­бу, так что мож­но толь­ко пред­ста­вить, как он выглядел…

Андрей «Одно­ру­кий». Вто­рой член выше­упо­мя­ну­то­го круж­ка. Сын бога­тых роди­те­лей, папа был ажно пол­ков­ни­ком гос­бе­зо­пас­но­сти, и, исполь­зуя свои нехи­лые свя­зи неред­ко вытас­ки­вал Одно­ру­ко­го из оди­оз­но­го 35-ого отде­ла мили­ции, что на ули­це Хру­ле­ва, стан­ция мет­ро «Пионерская«…Поначалу Одно­ру­кий был кис­лот­ни­ком. На пару со сво­им дру­гом Ильей Праг­ма­том, о кото­ром я уже рас­ска­зы­вал, они заку­па­лись кис­ло­той, по 15 руб­лей за куб, и шля­лись по инсти­ту­ту абсо­лют­но в ника­ком состо­я­нии. «Мы сего­дня с Праг­ма­том пре­одо­ле­ли сверх­зву­ко­вой барьер!» — дове­ри­тель­но сооб­щал нам Одно­ру­кий, гля­дя рас­ши­рен­ны­ми зрач­ка­ми пря­мо сквозь нас. Поче­му Одно­ру­кий? Да пото­му что Андрю­ша, будучи как то в силь­ном алко­голь­ном опья­не­нии решил наспор раз­бить стек­ло теле­фон­ной буд­ки кула­ком. Раз­бил. А заод­но поре­зал себе какие-то сухо­жи­лия на пра­вой руке, да так неудач­но, что паль­цы руки согну­лись и раз­ги­бать­ся кате­го­ри­че­ски не хоте­ли, была не ладонь, а эда­кий крю­чок. Мы посто­ян­но при­ка­лы­ва­лись, что Одно­ру­ко­му очен­но удоб­но в такой руке баян дер­жать, нико­гда не выпа­дет… Потом начал­ся опий и джеф. Кис­ло­та была задви­ну­та в угол. Несмот­ря на то, что роди­те­ли Одно­ру­ко­го были денеж­ны­ми лич­но­стя­ми и со свя­зя­ми, посто­ян­ный вынос вещей из квар­ти­ры и выкуп­ле­ние Андрю­хи из отде­ле­ний мили­ции не мог­ли про­дол­жать­ся веч­но. Полу­чив накач­ку у Вален­ти­ны Вла­ди­ми­ров­ны Нови­ко­вой, а так­же побы­вав на груп­пах роди­те­лей нар­ко­ма­нов, где они регу­ляр­но пере­се­ка­лись и с моей мама­шей, и с рода­ка­ми моих дру­зей (под­пи­ты­ва­ли друг дру­га, скор­бе­ли о загуб­лен­ных детях и стро­и­ли пла­ны наше­го изле­че­ния…), они выпер­ли Одно­ру­ко­го из квар­ти­ры на ули­цу. Мол «жить захо­чет — выле­зет». Андрей выле­зать не захо­тел. Стал зани­мать­ся гра­бе­жа­ми, драл сум­ки по вече­рам, и подоб­но всей тор­ча­щей моло­де­жи с «Пио­нер­ской» оби­тал на рын­ке, где отсле­жи­вал хозя­ев ларь­ков с выруч­кой, вел их до дому, ну а в парад­ной шла в дело желез­ная пал­ка, кас­тет, или что-то подоб­ное… Как все это зна­ко­мо… И, одна­жды Одно­ру­кий оглу­шил види­мо тако­го пер­со­на­жа, кото­ро­го паль­цем тро­гать было нель­зя. Андрей при­мчал­ся на квад­рат с неме­рян­ных раз­ме­ров «кот­ле­той» денег и пере­пу­ган­ной физио­но­ми­ей, бес­пре­рыв­ный торч был дня три, хан­ку и эф заку­па­ли десят­ка­ми грамм. На чет­вёр­тый день Андрей снял номер в гостин­ни­це, акку­рат­но сжег все свои запис­ные книж­ки, блок­но­ти­ки и про­чие листоч­ки, кото­рых у каж­до­го нар­ко­ма­на пруд пру­ди, поло­жил на стол пас­порт, на дверь пове­сил бир­ку «прось­ба не бес­по­ко­ить» и пере­дознул­ся. Нашла его горничная.

Антон «Эсэсо­вец», он же «Суи­цид­ник-Неудач­ник». Кра­са­вец мущ­щи­на, все бабы от него мле­ли, сын бога­тых роди­те­лей, отлич­ник, эру­дит и вооб­ще… Антон был боль­шой умни­цей. Мы с ним вме­сте скин­хед­ство­ва­ли, и потом через меня он позна­ко­мил­ся со всей нашей бан­дой. Тор­чать он начал тогда же, когда и я, на пер­вом кур­се ВУЗа, кото­рый он, в отли­чие от боль­шин­ства пер­со­на­жей окон­чил. У Анто­на была мания — покон­чить жизнь суи­ци­дом. Про­сто какая-то абсо­лют­но нездо­ро­вая фиш­ка, осо­бен­но если учесть, что у него всё было и жизнь перед ним откры­ва­ла потря­са­ю­щие гори­зон­ты, недо­ступ­ные про­стым улич­ным торч­кам, кото­ры­ми были в то вре­мя мы. Попыт­ки само­убийств он совер­шал с регу­ляр­но­стью в месяц. Пер­вым его шагом в этом направ­ле­нии было вскры­тие вен в ново­год­нюю ночь. Отка­ча­ли. Потом две попыт­ки пове­сить­ся. Тоже не увен­ча­лись успе­хом — не вовре­мя при­хо­ди­ли люди и его нахо­ди­ли, сни­ма­ли, отка­чи­ва­ли, дава­ли ****юлей, отго­ва­ри­ва­ли… Потом пере­дозну­лась Маша, его любовь, с кото­рой он общал­ся с пято­го клас­са… После это­го Анто­на понес­ло. Попыт­ка пере­до­зи­ров­ки. Неудач­но. Попыт­ка отра­вить­ся газом, пред­ки были на даче, но вне­зап­но вер­ну­лись, нашли, отка­ча­ли. Роди­те­ли закры­ли его в дур­ку. Там он про­вёл два меся­ца, вышел вро­де как бы очу­хав­шим­ся. Но через две неде­ли он обра­тил­ся ко мне (я тогда уже тор­го­вал вовсю, впро­чем как и все мои дру­зья) с прось­бой про­дать ему 2 грам­ма. Я запо­до­зрил что-то нелад­ное, не взял с него денег и втю­хал ему два грам­ма извёст­ки, ибо в кай­фе, несмот­ря на при­лич­ный стаж тор­ча, Антон не раз­би­рал­ся совер­шен­но. И я ока­зал­ся прав — была попыт­ка дознуть­ся, в резуль­та­те с моей изве­сти его лишь не по дет­ски тря­ха­ну­ло. Роди­те­ли увез­ли его из стра­ны в Испа­нию на пол­го­да, а по воз­вра­ще­нии на роди­ну сно­ва закры­ли его в дур­ку. «Эсэсо­вец» избил двух сани­та­ров и сва­лил из дур­ки, выпрыг­нув со вто­ро­го эта­жа, пря­мо из каби­не­та заве­ду­ю­щей отде­ле­ни­ем. Где-то намо­тал денег, купил через тре­тьи руки хан­ки, сва­рил на кры­ше мно­го­этаж­ки, вма­зал­ся, раз­дел­ся до поя­са и прыг­нул вниз… Послед­няя попыт­ка ока­за­лась удач­ной. Новость эта обле­те­ла весь рай­он — «Ты слы­шал, Эсэсо­вец нако­нец кинул­ся?» И все откро­вен­но радо­ва­лись за него, ибо всем было абсо­лют­но ясно, что жить этот парень не хочет и не будет… Но всё рав­но его было жал­ко, и до сих пор я жалею что ниче­го не смог для него сде­лать, кро­ме той самой сра­ной извёст­ки, кото­рая лишь отсро­чи­ла его смерть, а на его взгляд — «про­дли­ла ему мучения».

Андрей «Гон­за­лес» или «Кост­ля­вый-Два». Мар­це­фа­лит до моз­га костей. Нико­гда не при­тра­ги­вал­ся ни к геро­и­ну, ни к хан­ке, ни к соло­ме. Толь­ко джеф, ино­гда винт. Ана­ша, пиво. Пол­ные кар­ма­ны вся­ко­го рода мар­це­фаль­ных при­блуд — цепоч­ки, шуруп­чи­ки, гаеч­ки, вся­кие деталь­ки, и тому подоб­ный хлам, кото­рый так любят кол­лек­ци­о­ни­ро­вать мусо­ра, отби­рая у торч­ков на Джеф­ке. Длин­ный, тощий, посто­ян­но с улы­боч­кой, даже на самых тяж­ких отход­ня­ках не теря­ю­щий жиз­не­лю­бия и хоро­ше­го настроения.

Андрю­ха был наш «мистер Тор­гов­ля». Не было такой вещи, кото­рую бы он не мог про­дать, очень часто мы все при­бе­га­ли к его услу­гам, ибо было извест­но, что «Гон­за­лес» про­даст любую вещь в три раза быст­рее и в два раза доро­же чем мы. Его абсо­лют­ным и до сих пор не пере­би­тым рекор­дом была про­да­жа двух весь­ма уби­тых джин­со­вых руба­шек и нера­бо­та­ю­ще­го элек­трон­но­го будиль­ни­ка в чужом рай­оне глу­бо­кой ночью, выру­чен­ных денег хва­ти­ло на поло­вин­ку эфа, кото­рая сто­и­ла тогда 75 руб­лей. Андрю­ха взял эти вещи и ушел в ночь, через трид­цать минут вер­нул­ся доволь­ный и с день­га­ми. Как он это про­вер­нул, никто не зна­ет, мы с Гено­ци­дом были про­сто в шоке. Его зна­ли на всех рын­ках, тор­гов­ки здо­ро­ва­лись и зазы­ва­ли его в ларь­ки ещё не зная, что на этот раз «Гон­за­лес» им соби­ра­ет­ся втю­хать… В общем — для нас глав­ной про­бле­мой было его отло­вить и вру­чить ему вещь на про­да­жу. Как толь­ко он при­ка­сал­ся к пред­ме­ту, кото­рый мы соби­ра­лись про­дать — мож­но было счи­тать, что рас­ку­мар­ка уже в кармане.

Его уби­ли на Джеф­ке, по-види­мо­му он сце­пил­ся с бухи­ми бан­ди­та­ми или с каки­ми-нибудь приш­лы­ми гоп­ни­ка­ми, имен­но левы­ми людь­ми, со сто­ро­ны, ибо корен­ные оби­та­те­ли Джеф­ки зна­ли и люби­ли «Гон­за­ле­са», у кида­ло­ва было даже табу на раз­вод Андрю­хи. Он пошел за оче­ред­ным грам­мом или поло­вин­кой и не вер­нул­ся. Нашли его через несколь­ко дней на чер­да­ке, в доме, где рань­ше бан­ко­ва­ла Лари­са. Никто ниче­го не узнал и никто ниче­го не видел. Мусо­ра есте­ствен­но тоже отсто­я­лись в сто­роне — даже дело, если я пра­виль­но пом­ню, закры­ли «за отсут­стви­ем…». А что, у «Гон­за­ле­са» роди­те­лей уже не было, и по мусар­ням бегать было не кому.

Денис «Мухо­мор». Пожа­луй, за всю мою нар­ко­ман­скую жизнь един­ствен­ный тор­чок, кото­рый мне помо­гал и спа­сал от кума­ров. Нет, дру­гие, конеч­но, тоже подо­гре­ва­ли по мере воз­мож­но­стей и сил, но не столь бес­ко­рыст­но и душев­но. Дине было дале­ко за 30. Три суди­мо­сти, побег из под след­ствия, все­со­юз­ный розыск. С Закар­па­тья, где он жил и тор­чал, Дени­су при­шлось бежать аж до Пите­ра, тут он обза­вел­ся дру­гим пас­пор­том, женой и доч­кой (жена впо­след­ствии быст­ро скур­ви­лась, ста­ла кро­ить кайф, и в ито­ге Диню выгна­ла с жил­пло­ща­ди, и при­шлось тому жить у род­ствен­ни­ков аккку­рат напро­тив рын­ка на Дыбен­ко — то ещё местеч­ко), полу­чил квар­тир­ку в при­го­ро­де, в двух шагах от цыган­ской геро­и­но­вой точ­ки и стал спо­кой­но жить, прак­ти­че­ски не выби­ра­ясь в город. Чело­век был исклю­чи­тель­ной чест­но­сти (но это каса­лось лишь сво­их). Толь­ко ему я мог дове­рить сум­му в пару-трой­ку тысяч на 4 грам­ма гов­на, и быть уве­рен­ным что он всё при­не­сёт, хотя обста­нов­ка око­ло цыган­ской точ­ки была про­сто ахо­вая, посто­ян­но сто­я­ли по две-три маши­ны опе­ров, кото­рые вяза­ли всех кого не попа­дя. Каза­лось — чего про­ще — вер­нуть­ся пустым, и сооб­щить, что кайф при­шлось ски­ды­вать, а день­ги уже отда­ны цыга­нам? Денис так со мной нико­гда не посту­пал, дру­гие лич­но­сти, при­зна­юсь чест­но, регу­ляр­но стра­да­ли от наших с ним махи­на­ций… Имен­но он впи­сал меня в тор­гов­лю гов­ном (любой дру­гой на его месте не пред­ло­жил бы, дело было сто­про­цент­ное, товар давал­ся не под день­ги или какой дру­гой залог, за него надо было рас­пла­чи­вать­ся в кон­це неде­ли, рай для тор­гов­ли… ), когда я сидел без денег, без рабо­ты, но с дозня­ком в пол­то­ра грам­ма, и поду­мы­вал, как бы это полов­чее шаг­нуть из окна. Тор­го­ва­ли мы с ним пол­го­да, стор­ча­лись оба за это вре­мя про­сто капи­таль­но… Толь­ко Денис мог в раз­гар опе­ра­ции «Мак-98» сунуть в кар­ман заря­жен­ный баян и ехать через весь город на стан­цию мет­ро «Пл. Вос­ста­ния», где вни­зу, на лав­ке бле­вал абсо­лют­но зелё­но­го цве­та ваш покор­ный слу­га — мне было про­сто не дое­хать до Дени­са… И на гла­зах изум­лён­ной пуб­ли­ки, ни кап­ли не скры­ва­ясь, Диня шарах­нул меня прям через рубаш­ку, и через десять минут мне полег­ча­ло, и мы смог­ли про­дол­жать наш путь… Я тоже отпла­чи­вал Дине чем мог, он един­ствен­ный чело­век кого я столь­ко раз рас­ку­ма­ри­вал, возил ему кайф, когда его пыр­ну­ли ножом в подъ­ез­де и он не мог встать с кой­ки, в общем мно­го чего было…

Пом­ню как мы летом бол­та­лись по при­го­ро­ду в надеж­дах чего нибудь слям­зить, или кого-нибудь встре­тить… И в одном ого­ро­де узре­ли маки, при­чем в коли­че­ствах очен­но несла­бых. Забор был сра­зу пору­шен, и сре­ди бела дня мы нача­ли эда­кий дер­бан. Во дво­ре это­го рай­ско­го участ­ка была обна­ру­же­на тач­ка, куда и был загру­жен весь мак, свер­ху мы при­кры­ли его рубе­ро­и­дом, швыр­ну­ли свер­ху две лопа­ты и несколь­ко пустых буты­лок, кото­рые обна­ру­жи­ли на этом-же участ­ке, повя­за­ли голо­вы плат­ка­ми, раз­об­ла­чи­лись по пояс и не спе­ша (что­бы не при­вле­кать вни­ма­ния, ясно дело хоте­лось нестись сло­мя голо­ву) пово­лок­ли эту тач­ку к Дине на хату, через весь посе­лок — эда­кие дач­ни­ки, воз­вра­ща­ю­щи­е­ся с участ­ка… Дово­лок­ли, и на радость Дини­ной жены сра­зу нача­ли про­цесс обра­бот­ки све­же­го папа­ве­ра. Через пару часов мы уже сиде­ли на бал­коне с крас­ны­ми рожа­ми и нещад­но чесались…=)

Дени­са повя­за­ли на «Пло­ща­ди Вос­ста­ния», в пере­хо­де, вме­сте со мной. У меня ниче­го с собой не было, а у Дини был пол­та­шеч­ный чекарь, кото­рый он вёз жене. Меня отпу­сти­ли, а его нет, при­чем на все мои прось­бы, пред­ло­же­ния выку­пить, и т. п. моло­дой и поэто­му ещё не мате­рый сер­жант отве­чал отка­зом. Потом «Мухо­мо­ра» ясно дело про­ко­ло­ти­ли по всем мен­тов­ским базам, и рас­кру­ти­ли по всем ста­рым делам — все­со­юз­ный розыск, зна­е­те ли, дело не име­ет сро­ка дав­но­сти… Несмот­ря на адво­ка­та, кото­ро­го мы с его женой подо­гна­ли, Дени­су вле­пи­ли на пол­ную — 15 лет, слиш­ком мно­го за ним чего висе­ло. В тюрь­ме он умер. Гово­рят от тубер­ку­ле­за, но сами пони­ма­е­те, кон­цов не найти.

Регу­ляр­но я заез­жаю к его жене и доч­ке, помо­гаю чем могу…


Про­ник­нуть­ся миром Петер­бур­га того вре­ме­ни вам так­же помо­жет наша фото­под­бор­ка «Петер­бург девя­но­стых».

Про­дол­же­ние рас­ска­зов Оли­со­ва читай­те в мате­ри­а­ле «Геро­и­но­вый кри­зис на сты­ке тыся­че­ле­тий гла­за­ми Гле­ба Оли­со­ва».

Новогодние эфиры 1980‑х. Цыгане, Пугачёва и официальная рок-музыка

Новый год стал глав­ным празд­ни­ком СССР с 1935 года. До это­го его счи­та­ли пере­жит­ком и не отме­ча­ли: клей­ми­ли как допол­не­ние к хри­сти­ан­ско­му Рож­де­ству. Но пер­вый сек­ре­тарь обко­ма Кие­ва Павел Посты­шев любил детей и как-то во вре­мя поезд­ки в Моск­ву спро­сил у Ста­ли­на, поче­му бы не вер­нуть юным граж­да­нам Стра­ны Сове­тов ёлку — конеч­но, без пра­во­слав­ной идеи. И Ста­лин идею одобрил.

В сере­дине 1950‑х годов уста­нав­ли­ва­ет­ся хоро­шо зна­ко­мый нам риту­ал встре­чи празд­ни­ка — дома у себя или в гостях, сала­ты, шам­пан­ское, жар­кое, тан­цы и петар­ды. Стол — обя­за­тель­но бога­тый и ломит­ся от еды. Что­бы достать про­до­воль­ствие в эпо­ху дефи­ци­та, тре­бо­ва­лось не мень­ше меся­ца. В «Неп­туне» или «Оке­ане» — баноч­ки икры, сельдь, судак для залив­но­го. В мяс­ном отде­ле — кол­ба­сы для закус­ки и «Оли­вье», кури­ца и сви­ни­на для жар­ко­го. Конеч­но же, ман­да­ри­ны. Ну и алко­голь — шам­пан­ское, вино, коньяк. Ну не пиво же пить! Вот такой пир горой. Мож­но себе пред­ста­вить, сколь­ко нер­вов, тру­дов и забот сто­и­ло хозяй­ке гото­вить столь­ко блюд, да ещё и бегать по оче­ре­дям за продуктами.

И вот, все усе­лись за стол око­ло 21 часа 31-го чис­ла, поели сала­тов и выпи­ли. И — пора смот­реть теле­ви­зор. А что же смот­ре­ли наши роди­те­ли в 1980‑е годы по Цен­траль­но­му теле­ви­де­нию в первую ночь? Давай­те же узна­ем и гля­нем вместе!

Уди­ви­тель­но, для меня лич­но, что не так мно­го и изме­ни­лось за эти годы. Ново­год­ний эфир — по-преж­не­му нарез­ка музы­каль­ных видео­кли­пов, по-преж­не­му на сцене Алла Пуга­чё­ва и София Рота­ру, Вале­рий Леон­тьев и Юрий Анто­нов, Ген­на­дий Хаза­нов и Вла­ди­мир Прес­ня­ков, опе­ра и цыгане. Навер­ное, и в 2029 году мно­гие из них будут в Новый год с нами. Воз­рос­ло толь­ко каче­ство съём­ки и коли­че­ство затрат на деко­ра­ции и гра­фи­ку. Но прин­ци­пи­аль­но — ниче­го нового.


Встреча 1981 года

Клас­си­че­ский «Ого­нёк» застой­но­го СССР. Стро­го и ака­де­мич­но, нет дина­ми­ки повест­во­ва­ния. Буд­то филар­мо­ния встре­ча­ет гостей. Опер­ные арии пере­ме­жа­ют­ся лёг­ки­ми интер­ме­ди­я­ми, эст­ра­да — пар­ти­я­ми пиа­ни­стов и лёг­ки­ми шуточ­ка­ми «Аншла­га». Ака­де­мизм и чопор­ность — вот два базо­вых каче­ства ново­год­них огонь­ков Стра­ны. В моде при­бал­ты, а пото­му и Рай­монд Паулс, и Яак Арно­вич Йоала. Да и вооб­ще, всё по-север­но­му сдер­жан­но, эмо­ци­ям тут не место, бесе­ды об эти­ке­те. Как это не по-рус­ски! В Лат­вии, навер­ное, и сей­час такой Новый год.

Алла Пуга­чё­ва и Рай­монд Паулс:


Встреча 1982 года

Послед­ний Новый год с Лео­ни­дом Бреж­не­вым, здо­ро­вье кото­ро­го уже было подо­рва­но чере­дой инсуль­тов. Гостей встре­тил глав­ный коме­дий­ный дуэт стра­ны — Веро­ни­ка Мав­ри­ки­ев­на и Авдо­тья Ники­тич­на со сво­и­ми фир­мен­ны­ми шут­ка­ми о бур­ной моло­до­сти. Замет­но обра­ще­ние к интер­на­ци­о­на­лиз­му — высту­па­ют ансам­бли почти всех рес­пуб­лик, арти­сты всех наций, даже цыгане ярко зажи­га­ют на небо­сво­де. Глав­ные герои — куми­ры жен­щин Маго­ма­ев и Янковский.

И ещё люби­мые Шер­лок Холмс и док­тор Ватсон:


Встреча 1983 года

Пер­вый Новый год с Андро­по­вым как гла­вой госу­дар­ства. Стра­на меня­лась — нача­лась борь­ба за дис­ци­пли­ну, уско­ре­ние про­грес­са. Но «Ого­нёк» верен себе. Такой же чопор­ный и спо­кой­ный. Юмо­ра ста­ло боль­ше — бан­да Пет­ро­ся­на и «Аншла­га» шут­ку­ет напро­па­лую, под­клю­ча­ют­ся Хаза­нов и Рай­кин, бли­ста­ет Олег Попов. Очень мно­го цыган­щи­ны, ансам­блей Жем­чуж­ных и Сли­чен­ко, Эрден­ко и про­чих почтен­ных баро­нов, даже Алла Бори­сов­на дела­ет «айнанэ». Поче­му цыгане? Навер­ное, закры­тых эмо­ци­о­наль­но людей радо­ва­ла искрен­ность кочевников.


Встреча 1984 года

Вто­рой год Андро­по­ва. Сажа­ют воров в гор­ко­мах и ЦК, стра­на полу­чи­ла вод­ку «Андро­пов­ку», а Юрий Анто­нов не схо­дит с полос жур­на­лов. Но на ново­год­нем огонь­ке… опять мно­го цыган. В общем, совет­ская эко­но­ми­ка дава­ла не то, что хоте­ли купить люди, а ново­год­ний эфир не то, что хоте­ли бы они посмот­реть. Где Анто­нов, про­сти­те?! Сла­ва богу, были Миро­нов и Ширвиндт.

Алла Бори­сов­на и Кри­сти­на Орбакайте:


Встреча 1985 года

Андро­пов поки­нул этот мир, и как шутил народ, «не при­хо­дя в созна­ние», в обя­зан­но­сти всту­пил боль­ной Кон­стан­тин Чер­нен­ко. Недо­воль­ство вла­стью рос­ло, всё боль­ше погиб­ших в Афга­ни­стане, всё слож­нее с про­дук­та­ми и рабо­той. Поде­ше­ве­ла селед­ка «Ива­си», вот отра­да! А на ново­год­нем огонь­ке ниче­го ново­го. Опер­ные арии, пиа­ни­сты, цыгане, при­бал­ты, кав­каз­цы, мол­да­ване, Пуга­чё­ва и Рота­ру, Лай­ма Вай­ку­ле и Леон­тьев. Но с нами пре­крас­ный Андрей Миронов.

Кот Лео­польд в студии:


Встреча 1986 года

Новый моло­дой ген­сек. Гово­рит без бумаж­ки, здо­ров и бодр, не пьёт и заяв­ля­ет о пере­строй­ке стра­ны. Все в вос­тор­ге и пол­ны надежд. За сто­лом обсуж­да­ют послед­ние ини­ци­а­ти­вы КПСС, мело­дра­му «Зим­няя виш­ня». Пору­ги­ва­ют ген­се­ка за борь­бу с алко­го­лиз­мом, труд­но­сти доста­ва­ния выпив­ки, чтоб не пой­ма­ли за рас­пи­ти­ем. Но всё рав­но све­жий ветер окры­ля­ет народ.

Ново­год­ний ого­нек верен себе — мно­го ака­де­миз­ма, клас­си­че­ской музы­ки и роман­сов, пес­ни наци­о­наль­ных рес­пуб­лик. Но появ­ля­ет­ся дис­ко — ранее чужой теле­ви­де­нию жанр ожив­ля­ет вечер. Гвоз­дём про­грам­мы стал люби­мец дам ита­лья­нец Тото Куту­ньо, испол­нив­ший «Соно ита­лья­но». Гость из капи­та­ли­сти­че­ской стра­ны! Ита­льян­ская эст­ра­да на пике моды в Евро­пе, и мы не оста­лись в стороне.


Встреча 1987 года

Пере­строй­ка идёт пол­ным ходом, а Рональд Рей­ган поздра­вил СССР с Новым годом! После все­го, что было, выяс­ни­лось, что меж­ду идео­ло­ги­че­ски­ми вра­га­ми мно­го обще­го. Мы тоже любим празд­ни­ки, сво­их детей. Все обсуж­да­ют книж­ные новин­ки, теперь мож­но читать то, о чём не зна­ли. Кумир мил­ли­о­нов — Мике­ле Пла­чи­до из сери­а­ла «Спрут» и Томас Андерс из «Модерн Токинг».

Откро­ве­ни­ем вече­ра ста­ло появ­ле­ние рока на экране. «Маши­на вре­ме­ни» зажи­га­ет огни вме­сте со все­ми. Ита­льян­ские арти­сты поют свои хиты за само­ва­ром с баран­ка­ми и варе­ньи­цем, Эми Стю­арт раду­ет дис­ко с брейк­дан­сом. Что-то вро­де хип-хопа тан­цу­ет юный Вла­ди­мир Прес­ня­ков, это был его пер­вый выход в эфир. Впер­вые теле­ви­де­ние учи­ты­ва­ет рей­тин­ги — вечер завер­ша­ет супер­хит 1986 года — «Вер­ни­саж» Вай­ку­ле и Леон­тье­ва. Надо быть бли­же к наро­ду, «всем надо пере­стра­и­вать­ся», как ска­зал Михал Сергеич.

Одна из самых офи­ци­аль­ных совет­ских рок-групп, не ушед­шая в музы­каль­ное под­по­лье в годы застоя — «Зем­ляне»:


Встреча 1988 года

Год нача­ла коопе­ра­ции и биз­нес-актив­но­сти стра­ны, все обсуж­да­ют то, как они будут зара­ба­ты­вать без санк­ции гор­ко­ма и ОБХСС. Дамы шьют пла­тья по жур­на­лу «Бур­да Моден», а муж­чи­ны спо­рят о новом выпус­ке «Взгля­да», и все недо­уме­ва­ют — чего к нам при­ле­тел Мати­ас Руст.

Запад­ная музы­ка при­жи­ва­ет­ся проч­но — Кузь­мин шпа­рит рок, маль­чи­ки тан­цу­ют брейк-данс, кача­ет дис­ко Сер­гей Мина­ев. Ака­де­мизм тает на гла­зах. Супер­хит — «Замы­кая круг» Кри­са Кель­ми, его поёт весь «офи­ци­аль­ный» совет­ский рок. Цоя и Кин­че­ва никто бы не пустил. Ока­зы­ва­ет­ся, у нас есть и такой жанр.


Встреча 1989 года

Пер­вые разо­ча­ро­ва­ния в пере­строй­ке сре­ди обще­ства и КПСС, пер­вые выступ­ле­ния Ель­ци­на, пер­вые наци­о­наль­ные кон­флик­ты, пер­вый фильм о пороч­но­сти обще­ства — «Асса», пер­вые ново­сти о СПИ­Де в СССР. Наив­ный совет­ский чело­век узна­ёт, что мир не такой уж радуж­ный, в стране совет­ской жить не так уж и хоро­шо, а очень даже труд­но. Цены рас­тут, дефи­цит с ними тоже, это не очень и радует.

Впер­вые в ново­год­нем огонь­ке — кли­пы запад­ных звезд без купюр, без огра­ни­че­ний. Дай­ан Росс, Май­кл Джек­сон. Зажи­га­ет Сер­гей Мина­ев, воль­но пере­во­дя­щий запад­ные хиты на рус­ский, но вла­сте­лин сер­дец всея жен­щин — Алек­сандр Серов, завер­ша­ю­щий бал сво­им хитом «Как мне быть».


Встреча 1990 года

Про­изо­шло мно­го при­ят­ных собы­тий — по ТВ ста­ли кру­тить бра­зиль­ские сери­а­лы, войне в Афгане конец, стра­ну оздо­ро­вил Кашпи­ров­ский. С дру­гой сто­ро­ны, рух­нул Вар­шав­ский блок, вве­ли тало­ны на сахар. Король эфи­ра — Невзо­ров и его «600 секунд».

Пер­вая часть празд­нич­ной про­грам­мы была обзо­ром песен с 1980 по 1990 годы. После же начал­ся празд­ник. Что пора­жа­ет — откро­вен­ные наря­ды мно­гих певиц, всё-таки секс в музы­ке появил­ся после закры­тых пла­тьев во всей пол­но­те. Ого­ли­лись в пре­де­лах разум­но­го и Пуга­чё­ва, и Рота­ру. Преж­де закры­тые для ТВ кол­лек­ти­вы теперь сия­ют на сцене — «Бра­во», Мака­ре­вич, Сука­чёв, «Ага­та Кри­сти» и лиде­ры миро­вых хит-пара­дов «Парк Горького».

«Ага­та Кри­сти» и танго:


Читай­те так­же наш мате­ри­ал «Ново­год­нее теле­ви­де­ние в 1990‑е. Задор­нов, Мав­ро­ди и глав­ные хиты XX века».

Рождество и Новый год – от Российской империи до сталинского СССР

За трёх­сот­лет­нюю исто­рию ново­год­ние празд­ни­ки про­шли путь от сугу­бо рели­ги­оз­ных до свет­ских и семей­ных. В Рос­сий­ской импе­рии глав­ным счи­та­лось Рож­де­ство, в СССР — Новый год. Прав­да, не сра­зу. В тече­ние почти 10 лет оба празд­ни­ка были фак­ти­че­ски под запретом.

VATNIKSTAN рас­ска­зы­ва­ет исто­рию ново­год­них тор­жеств в Рос­сии: как встре­ча­ли Новый год при царях, поче­му моло­дое совет­ское госу­дар­ство боро­лось про­тив «ёлок», а так­же кто и поче­му вер­нул празд­ник детям.


Как в Российской империи появилась ёлка

В Рос­сии ново­годне-рож­де­ствен­ские тра­ди­ции отсчи­ты­ва­ют­ся от 1699 года, когда Пётр I объ­явил о новом, юли­ан­ском лето­ис­чис­ле­нии. Соглас­но ему, теперь празд­ни­ки Рож­де­ства и Ново­го года шли один за дру­гим — 25 и 31 декаб­ря. До это­го Новый год насту­пал в сентябре.

Указ Пет­ра состо­ял из двух частей. Пер­вая объ­яв­ля­ла о пере­хо­де и пояс­ня­ла, что гря­ду­щий год будет 1700‑м. Вто­рая же часть рас­ска­зы­ва­ла, как надо празд­но­вать его при­ход. Всем жите­лям Моск­вы пред­пи­сы­ва­лось «учи­нить неко­то­рые укра­ше­ния от древ и вет­вей сос­но­вых, еле­вых и мож­же­ве­ло­вых» перед дома­ми, а так­же устро­ить салю­ты «в знак весе­лия». Всё это напо­ми­на­ло евро­пей­ские и, в первую оче­редь, немец­кие праздники.

К новой моде будут дол­го при­вы­кать, но со вре­ме­нем она пол­но­стью «асси­ми­ли­ру­ет­ся» — не послед­нюю роль в этом сыг­ра­ют рус­ские нем­цы. В боль­ших горо­дах посте­пен­но появят­ся все при­выч­ные нам рож­де­ствен­ские атри­бу­ты: укра­шен­ные ёлки в гости­ных, подар­ки, открыт­ки, фей­ер­вер­ки, вече­рин­ки. Хоро­ший вкус, на кото­рый необ­хо­ди­мо было рав­нять­ся при орга­ни­за­ции празд­ни­ка, зада­вал импе­ра­тор­ский двор.

Вот каким опи­сы­ва­ет «рус­ское Рож­де­ство» Мар­га­ри­та Игер, рабо­тав­шая няней вели­ких кня­жон Рома­но­вых с 1898 по 1904 год:

«Обыч­но мы про­во­ди­ли Рож­де­ство в Цар­ском Селе. <…> Во всём двор­це было не мень­ше 8 ёлок. <…> У нас с детьми было соб­ствен­ное дере­во. Его вста­ви­ли в музы­каль­ную шка­тул­ку, испол­няв­шую немец­кую рож­де­ствен­скую пес­ню. <…> Мы поеха­ли в Санкт-Петер­бург в послед­ний день года (по рус­ско­му исчис­ле­нию). В ново­год­ний день здесь про­хо­ди­ла боль­шая служ­ба в домо­вой церк­ви. <…> После бого­слу­же­ния в зале пред­став­ля­ли дебютанток».
(Six Years At The Russian Court. M. Eager. 2016)

Важ­но отме­тить, что в то вре­мя Рож­де­ство явля­лось гораз­до более важ­ным празд­ни­ком, чем Новый год, посколь­ку «титуль­ной верой» в Рос­сий­ской импе­рии было пра­во­сла­вие. Всё вни­ма­ние во вре­мя зим­них тор­жеств кон­цен­три­ро­ва­лось на рели­ги­оз­ном аспекте.

Поздрав­ле­ние с Рож­де­ством вели­кой княж­ны Марии Нико­ла­ев­ны для роди­те­лей — Нико­лая II и импе­ра­три­цы Алек­сан­дры Фёдо­ров­ны. 25 декаб­ря 1907 года.
Хра­нит­ся в лич­ном фон­де импе­ра­три­цы Алек­сан­дры Фёдо­ров­ны в Госу­дар­ствен­ном архи­ве РФ (ГАРФ).

«Комсомольские святки»: Новый год и Рождество в 1920‑е годы

После рево­лю­ции отно­ше­ние вла­сти к Ново­му году и Рож­де­ству дол­го оста­ва­лось про­ти­во­ре­чи­вым. Цер­ковь пол­но­стью отде­ли­ли от свет­ской части госу­дар­ства, она лиша­лась иму­ще­ства, прав, нача­лись кам­па­нии по вскры­тию мощей. Сами рели­ги­оз­ные обря­ды, в том чис­ле рож­де­ствен­ские, пред­пи­сы­ва­лось соблю­дать с осто­рож­но­стью, не нару­шая обще­ствен­но­го поряд­ка и безопасности.

При этом каж­дый граж­да­нин мог «испо­ве­ды­вать любую рели­гию или не испо­ве­ды­вать ника­кой», как ска­за­но в «Декре­те о сво­бо­де сове­сти, цер­ков­ных и рели­ги­оз­ных обще­ствах» от 20 янва­ря (2 фев­ра­ля) 1918 года. Почти одно­вре­мен­но с этим декре­том был под­пи­сан ещё один — «О вве­де­нии в Рос­сий­ской рес­пуб­ли­ке запад­но­ев­ро­пей­ско­го кален­да­ря». В стране вво­ди­лось гри­го­ри­ан­ское лето­ис­чис­ле­ние, «обго­няв­шее» юли­ан­ское на 13 дней. Таким обра­зом, пра­во­слав­ное Рож­де­ство пере­нес­лось на 7 чис­ло, а после него полу­чил­ся неофи­ци­аль­ный «ста­рый Новый год» — 13 января.

В этом пра­во­вом и кален­дар­ном сум­бу­ре труд­но было понять, как и что нуж­но было отме­чать. Дол­гое вре­мя все празд­но­ва­ли пра­во­слав­ное Рож­де­ство, когда сами счи­та­ли нуж­ным — по ста­ро­му или по ново­му стилю.

Одно­вре­мен­но с при­ня­ти­ем новых норм с 1921 года нача­лась актив­ная рабо­та Агит­про­па (Отде­ла про­па­ган­ды и аги­та­ции при пар­тии боль­ше­ви­ков) по инфор­ма­ци­он­ной борь­бе с «рели­ги­оз­ны­ми пере­жит­ка­ми про­шло­го». В одной из пер­вых мето­ди­чек Агит­про­па говорилось:

«Цер­ковь отде­ле­на, но ложь, суе­ве­рия, обма­ны, пред­рас­суд­ки остались».

Жур­нал «Без­бож­ник». 1 янва­ря 1926 года

Тогда счи­та­лось, что в цер­ковь люди идут из-за того, что госу­дар­ство не пред­ла­га­ет им аль­тер­на­тив. Так посте­пен­но появ­ля­лись «крас­ные» кре­сти­ны, «крас­ные» сва­дьбы. Начи­на­ет изда­вать­ся жур­нал «Без­бож­ник» и появ­ля­ет­ся вли­я­тель­ный Союз воин­ству­ю­щих без­бож­ни­ков. Даты из свят­цев и сель­ско­хо­зяй­ствен­но­го кален­да­ря пере­де­лы­ва­ют­ся в соот­вет­ствии с идео­ло­ги­ей. При этом Рож­де­ство и Пас­ха не были про­сто отме­не­ны — пона­ча­лу в них пыта­лись вло­жить новый, «крас­ный» смысл.

Об одном из таких празд­ни­ков, «ком­со­моль­ском рож­де­стве» в Росто­ве-на-Дону, пишет иссле­до­ва­тель­ни­ца Люд­ми­ла Табун­щи­ко­ва. Меро­при­я­тие про­хо­ди­ло два дня — 6 и 7 янва­ря 1923 года — и под­ра­зу­ме­ва­ло «ком­со­моль­ские свят­ки», устра­и­вать кото­рые при­зы­ва­ли Буха­рин и Сквор­цов-Сте­па­нов со стра­ниц «Прав­ды».

Вече­ром 6 янва­ря по горо­ду про­шли ком­со­моль­цы с зара­нее утвер­ждён­ны­ми анти­ре­ли­ги­оз­ны­ми пес­ня­ми, пла­ка­та­ми, фигу­ра­ми, лозун­га­ми. Про­цес­сии акком­па­ни­ро­вал оркестр. Пер­вый день, по газет­ным сви­де­тель­ствам, окон­чил­ся сожже­ни­ем чучел Иего­вы, Алла­ха, Ози­ри­са, Буд­ды, Хри­ста и Нико­лая Угод­ни­ка на пере­крёст­ке Таган­рог­ско­го про­спек­та и Боль­шой Садо­вой ули­цы. Это долж­но было пока­зать, что ате­и­сти­че­ская про­па­ган­да наце­ле­на не толь­ко на пра­во­сла­вие, но на любые рели­гии вообще.

Вто­рой день так­же имел насы­щен­ную про­грам­му. 7 янва­ря сно­ва было общее шествие, кото­рое оста­нав­ли­ва­лась воз­ле город­ских церк­ви, костё­ла, сина­го­ги — перед слу­ша­те­ля­ми высту­па­ли ора­то­ры. После демон­стра­ций в домах куль­ту­ры устра­и­ва­лись анти­ре­ли­ги­оз­ные собра­ния и кон­цер­ты. «Ком­со­моль­ские свят­ки» в Росто­ве-на-Дону актив­но осве­ща­лись в газе­те «Совет­ский юг», кото­рая по ито­гу меро­при­я­тий напе­ча­та­ла несколь­ко фелье­то­нов: «Камен­ский Рас­пу­тин», «Свя­той ста­рик», «Житие свя­тых», «Крас­ный кол» и так далее.

Жур­нал «Без­бож­ник». 1923 год

В дру­гих горо­дах тоже устра­и­ва­ли подоб­ные меро­при­я­тия. На них про­па­ган­ди­сты мог­ли пере­оде­вать­ся в костю­мы, ходить ряже­ны­ми. Иссле­до­ва­те­ли опи­сы­ва­ют мас­ка­ра­ды с костю­ма­ми Антан­ты, Кол­ча­ка, Дени­ки­на, кула­ка, нэп­ма­на, язы­че­ских богов, рож­де­ствен­ско­го гуся и поросёнка.

Исто­ри­че­ская нау­ка не при­ем­лет пря­мых срав­не­ний. Одна­ко труд­но удер­жать­ся от того, что­бы не уви­деть в «ком­со­моль­ских свят­ках» нечто напо­ми­на­ю­щее ренес­санс­ный кар­на­вал или сред­не­ве­ко­вый «празд­ник дура­ков», когда дьяч­ки и про­по­вед­ни­ки сами глу­ми­лись над сво­им куль­том под все­об­щее одоб­ре­ние (о чём писал в сво­их рабо­тах Миха­ил Бах­тин). Но в XX веке перед совет­ски­ми дея­те­ля­ми была совер­шен­но дру­гая зада­ча. Пыта­ясь с помо­щью насмеш­ки дока­зать абсурд­ность веры, они наме­ре­ва­лись умень­шить коли­че­ство веру­ю­щих, дока­зать несо­сто­я­тель­ность религии.

При этом, кажет­ся, сами ком­со­моль­цы вос­при­ни­ма­ли новую фор­му Рож­де­ства и Ново­го года как оче­ред­ную раз­но­вид­ность уве­се­ле­ний. Это под­твер­жда­ют сви­де­тель­ства оче­вид­цев одно­го самар­ско­го анти­рож­де­ствен­ско­го шествия:

«Настро­е­ние было живое, ребя­та чув­ство­ва­ли себя по-праздничному».
(Цит. по: Крас­ное «ком­со­моль­ское рож­де­ство» и про­бле­ма фор­ми­ро­ва­ния ново­го быта в нача­ле 1920‑х гг. С. А. Шме­лёв. 2015)

В част­ную жизнь анти­цер­ков­ная поли­ти­ка в нача­ле 1920‑х годов ещё не втор­га­лась актив­но — это про­изой­дёт чуть поз­же. Мему­а­ри­сты отме­ча­ют, что все более или менее сво­бод­но ходи­ли на рож­де­ствен­ские и ново­год­ние вече­рин­ки в клу­бы или в гости. Ёлку для детей устро­и­ли в 1923 году в под­мос­ков­ных «Гор­ках» при уже смер­тель­но боль­ном Ленине. В 1924 году Кор­ней Чуков­ский пишет об изоби­лии мос­ков­ских ёлоч­ных базаров.

В зна­ме­ни­том «Мос­ков­ском днев­ни­ке» Валь­тер Бенья­мин кра­соч­но опи­сы­ва­ет Рож­де­ство 1926 года, отме­чав­ше­е­ся по ста­ро­му стилю:

«…Мы назна­чи­ли сви­да­ние в боль­шом гастро­но­ме на Твер­ской. Было все­го несколь­ко часов до сочель­ни­ка, и мага­зин был пере­пол­нен. <…> Мы поку­па­ли икру, лосо­си­ну, фрук­ты… Нако­нец, мы взя­ли ещё пирог и сла­до­сти, а так­же укра­шен­ную лен­точ­ка­ми ёлку, и я отпра­вил­ся со всем этим на санях домой. Уже дав­но стем­не­ло. Тол­пы людей, через кото­рые я дол­жен был про­тал­ки­вать­ся с ёлкой и покуп­ка­ми, уто­ми­ли меня».


«Теперь все мы должны бороться против ёлки»

С сере­ди­ны 1920‑х годов «ком­со­моль­ские свят­ки» при­зна­ют­ся неэф­фек­тив­ным инстру­мен­том в борь­бе с верой. Осме­я­ние риту­а­лов и слу­жи­те­лей куль­тов ни к чему не при­ве­ло. Акти­ви­сты неустан­но повто­ря­ют, что про­во­ди­мые меры недо­ста­точ­ны, что, по сути, «про­па­ган­да ведёт­ся толь­ко два раза в году», сти­хий­но. Теперь Агит­проп и Союз воин­ству­ю­щих без­бож­ни­ков будут более ответ­ствен­но бороть­ся с религиозностью.

К кон­цу деся­ти­ле­тия рабо­чих дней ста­но­вит­ся пять, а выход­ных — два. Выход­ные на Пас­ху, Тро­и­цу и Рож­де­ство отме­ня­ют­ся. В усло­ви­ях «пяти­днев­ки» отме­чать любые рели­ги­оз­ные празд­ни­ки ста­но­вит­ся затруднительным.

Ёлка, с кото­рой проч­но ассо­ци­и­ру­ет­ся Рож­де­ство, теперь актив­но клей­мит­ся пере­жит­ком про­шло­го и «попов­ским» обы­ча­ем. Мно­го­чис­лен­ные дет­ские авто­ры пишут сти­хи и про­зу про отваж­ных школь­ни­ков, кото­рые не хотят идти на пово­ду у роди­те­лей и участ­во­вать в рож­де­ствен­ских тор­же­ствах. Инте­рес­но, что у анти­ё­лоч­ной кам­па­нии был ещё и эко­ло­ги­че­ский пред­лог: выруб­ка леса для пустых укра­ше­ний при­зна­ва­лась насто­я­щим пре­ступ­ле­ни­ем про­тив природы.

Итак, отныне уста­нов­ка ёлки и рож­де­ствен­ская суе­та — «рели­ги­оз­ный яд». Одна­ко ста­рин­ную тра­ди­цию невоз­мож­но запре­тить в одно­ча­сье. Обы­ва­те­ли про­дол­жа­ли ста­вить ёлки у себя дома, хоть и не без опас­ки — ведь по ули­цам ходи­ли обще­ствен­ни­ки, загля­ды­вав­шие в окна.

Дети шко­лы № 11 во вре­мя костю­ми­ро­ван­но­го бала у ново­год­ней елки. Пяти­горск, 1936 год.
Ори­ги­нал фото­гра­фии хра­нит­ся в Рос­сий­ском госу­дар­ствен­ном архи­ве кино­фо­то­до­ку­мен­тов (РГАКФД).

Рас­ска­зы­ва­ет оче­ви­дец собы­тий того времени:

«В 1928–1929 годах про­тив рели­гии были при­ня­ты самые кру­тые меры. В раз­гар анти­ре­ли­ги­оз­ной кам­па­нии в 1929 году не толь­ко отме­ни­ли рели­ги­оз­ные празд­ни­ки, но и запре­ти­ли рож­де­ствен­ские ёлки… Закры­лись ёлоч­ные база­ры, пре­кра­тил­ся выпуск ёлоч­ных укра­ше­ний и све­чей, устра­и­вать ёлку стро­го воз­бра­ня­лось… Вид в окне осве­щён­ной ёлки гро­зил серьёз­ным раз­го­во­ром с управ­до­мом, а то и с мили­ци­ей… В шко­ле учи­тель­ни­ца Анна Гав­ри­лов­на при­ка­за­ла нам нари­со­вать к отме­нён­но­му рож­де­ству в тет­ра­ди наря­жен­ную ёлку и пере­черк­нуть её дву­мя тол­сты­ми крас­ны­ми лини­я­ми: „Долой ёлку!“»
(Цит. по: В кру­гу сверст­ни­ков. А. Рож­ков. 2016)

«Воз­вра­ще­ние ёлки» исто­ри­ки отсчи­ты­ва­ют от 28 декаб­ря 1935 года. Тогда, по сле­дам заяв­ле­ния Ста­ли­на о том, что «жить ста­ло луч­ше», в «Прав­де» вышел текст Пав­ла Посты­ше­ва, извест­но­го пар­тий­но­го дея­те­ля. Посты­шев, никак не при­вле­кая вни­ма­ния к рели­ги­оз­ной осно­ве празд­ни­ка, пред­ла­га­ет вер­нуть детям ново­год­нюю ёлку. В сво­ем воз­зва­нии он говорит:

«Ком­со­моль­цы, пио­нер-работ­ни­ки долж­ны под Новый год устро­ить кол­лек­тив­ные ёлки для детей. В шко­лах, дет­ских домах, в двор­цах пио­не­ров, в дет­ских клу­бах, в дет­ских кино и теат­рах — вез­де долж­на быть дет­ская ёлка!»

Дети во вре­мя ново­год­не­го пред­став­ле­ния. 1938 год.
Ори­ги­нал фото­гра­фии хра­нит­ся в Рос­сий­ском госу­дар­ствен­ном архи­ве кино­фо­то­до­ку­мен­тов (РГАКФД).

С это­го момен­та ёлки и ново­год­ние мас­ка­ра­ды были раз­ре­ше­ны на офи­ци­аль­ном уровне. В сво­ей рито­ри­ке власть игно­ри­ру­ет Рож­де­ство — оно ста­но­вит­ся празд­ни­ком ско­рее для при­хо­жан хра­мов. Начи­на­ет изда­вать­ся все­воз­мож­ная лите­ра­ту­ра про Новый год, откры­ва­ют­ся фаб­ри­ки по изго­тов­ле­нию ёлоч­ных игру­шек. Дере­вья теперь укра­ша­ют­ся не толь­ко ватой и сла­до­стя­ми, как это было рань­ше, но и шара­ми с над­пи­сью «РККА», фигур­ка­ми арти­стов по моти­вам филь­ма «Цирк», игрушками-самоделками.

Важ­ным эле­мен­том ста­ли дет­ские вече­рин­ки. С 1936 года начи­на­ют про­во­дить боль­шую ёлку для школь­ни­ков в Колон­ном зале Дома сою­зов. Попасть туда мож­но было толь­ко по приглашению.

В шко­лах, по вос­по­ми­на­ни­ям совре­мен­ни­ков, рабо­та­ли целые «ёлоч­ные комис­сии», кото­рым пору­ча­лось под­го­тав­ли­вать празд­ни­ки для детей, забо­тясь обо всём: от укра­ше­ний и при­гла­си­тель­ных биле­тов до подар­ков и куль­тур­ной про­грам­мы вечера.

Мос­ков­ский школь­ник Олег Чер­нев­ский так опи­сы­ва­ет своё 31 декаб­ря 1937 года:

«…Пошли в комн[ату] N 24 там было уго­ще­ние: ман­да­ри­ны, кон­фе­ты, пече­нье и т. п. Были и напит­ки. Тан­це­ва­ли, я тан­це­вал мало, т. к. пол был очень скольз­кий. 2 раза с Тама­рой и 1 раз с Асей. Игра­ли в раз­ные игры…»
(Цит. по: Рус­ская ёлка. Е. В. Душеч­ки­на. 2002)

При­гла­ше­ние на ёлку в Колон­ном зале Дома сою­зов. 1936 год

Взрос­лые тоже ста­ра­лись инте­рес­но отме­тить Новый год. Домаш­ние празд­не­ства запо­ми­на­лись уютом:

«У нас встре­ча­ли Новый, трид­цать седь­мой год с шуточ­ны­ми сти­ха­ми, вином, ёлкой, весе­льем и глу­бо­кой убеж­дён­но­стью: мы живём в пре­крас­ней­шем из миров»
(Цит. по: Рус­ская ёлка. Е. В. Душеч­ки­на. 2002)

Офи­ци­аль­ные тор­же­ства — пышностью:

«Сре­ди зала боль­шая пыш­ная ёлка, свя­зан­ная из трёх елей. <…> Слу­ги обно­си­ли нас один икру, дру­гой осет­ри­ну, тре­тий горя­чие шаш­лы­ки и ещё что-то. Блю­да были изыс­кан­ны, раз­но­об­раз­ны… Сто­лы устав­ле­ны винами».
(Цит. по: Рус­ская ёлка. Е. В. Душеч­ки­на. 2002)

В кон­це про­па­ган­дист­ско­го филь­ма 1936–1937 годов даёт­ся уни­вер­саль­ный рецепт, как теперь нуж­но встре­чать Новый год в Совет­ском Сою­зе: с тан­ца­ми под джаз или бала­лай­ку, с боль­шим засто­льем, тоста­ми и лозун­гом «Живём мы весе­ло сего­дня, а зав­тра будем веселей!».


Читай­те ещё один ново­год­ний мате­ри­ал «Ста­рый Новый год в днев­ни­ках про­шло­го».

«В Париже» Ивана Бунина

Сего­дня в нашей люби­мой руб­ри­ке мы рады выло­жить рас­сказ, кото­рый мож­но раз­ме­стить в париж­ской Пала­те мер и весов. Рас­сказ этот за автор­ством чело­ве­ка, став­ше­го глав­ным сим­во­лом рус­ской эми­гра­ции. Про­из­но­си­те «Бунин» — и пред­став­ля­е­те себе рус­ских эми­гран­тов в Пари­же. Про­из­но­си­те «эми­гра­ция пер­вой вол­ны» — и сра­зу пер­вым делом вспо­ми­на­ет­ся Иван Алек­се­е­вич. Порой даже с тру­дом верит­ся, что боль­ше поло­ви­ны сво­ей дол­гой жиз­ни он про­вёл в России.

Бунин в Пари­же в 1934 году

Сего­дняш­ний рас­сказ может назы­вать­ся самым эми­грант­ским из все­го сбор­ни­ка «Тём­ные аллеи». Нас встре­ча­ет веч­ный сюжет: двое оди­но­ких рус­ских жите­лей Пари­жа зна­ко­мят­ся друг с дру­гом в рус­ском ресто­ране и дого­ва­ри­ва­ют­ся о сви­да­нии, муж­чи­на стар­ше, жен­щи­на — млад­ше. Подоб­ная встре­ча, веро­ят­но, про­ис­хо­дит пря­мо сей­час где-то в Пари­же или любом дру­гом горо­де мира.

При этом Бунин рису­ет нам очень живые порт­ре­ты геро­ев и деко­ра­ций рас­ска­за. Вечер­ний город, мет­ро, кино­те­ат­ры, оди­но­че­ство в мега­по­ли­се… Нет, мир и люди за сто лет несиль­но изме­ни­лись, сколь­ко бы мы себя не убеж­да­ли в обрат­ном. Если что-то и поме­ня­лось, так это мел­кие детали.


В Париже

Иван Бунин,
26 октяб­ря 1940 года

Когда он был в шля­пе, — шёл по ули­це или сто­ял в вагоне мет­ро, — и не вид­но было, что его корот­ко стри­жен­ные крас­но­ва­тые воло­сы ост­ро сереб­рят­ся, по све­же­сти его худо­го, бри­то­го лица, по пря­мой выправ­ке худой, высо­кой фигу­ры в длин­ном непро­мо­ка­е­мом паль­то, ему мож­но было дать не боль­ше соро­ка лет. Толь­ко свет­лые гла­за его смот­ре­ли с сухой гру­стью и гово­рил и дер­жал­ся он как чело­век, мно­го испы­тав­ший в жиз­ни. Одно вре­мя он арен­до­вал фер­му в Про­ван­се, наслы­шал­ся едких про­ван­саль­ских шуток и в Пари­же любил ино­гда встав­лять их с усмеш­кой в свою все­гда сжа­тую речь. Мно­гие зна­ли, что ещё в Кон­стан­ти­но­по­ле его бро­си­ла жена и что живёт он с тех пор с посто­ян­ной раной в душе. Он нико­гда и нико­му не откры­вал тай­ны этой раны, но ино­гда неволь­но наме­кал на неё, — непри­ят­но шутил, если раз­го­вор касал­ся женщин.

— Rien n’est plus difficile que de reconnaître un bon melon et une femme de bien (фр.: Нет ниче­го более труд­но­го, как рас­по­знать хоро­ший арбуз и поря­доч­ную жен­щи­ну. — Прим.).

Впе­чат­ле­ния от Пари­жа. Худож­ник Алек­сандр Руб­цов. 1926 год

Одна­жды, в сырой париж­ский вечер позд­ней осе­нью, он зашёл пообе­дать в неболь­шую рус­скую сто­ло­вую в одном из тём­ных пере­ул­ков воз­ле ули­цы Пас­си. При сто­ло­вой было нечто вро­де гастро­но­ми­че­ско­го мага­зи­на — он бес­со­зна­тель­но оста­но­вил­ся перед его широ­ким окном, за кото­рым были вид­ны на под­окон­ни­ке розо­вые бутыл­ки кону­сом с ряби­нов­кой и жёл­тые куба­стые с зуб­ров­кой, блю­до с засох­ши­ми жаре­ны­ми пирож­ка­ми, блю­до с посе­рев­ши­ми руб­ле­ны­ми кот­ле­та­ми, короб­ка хал­вы, короб­ка шпро­тов, даль­ше стой­ка, устав­лен­ная закус­ка­ми, за стой­кой хозяй­ка с непри­яз­нен­ным рус­ским лицом. В мага­зине было свет­ло, и его потя­ну­ло на этот свет из тём­но­го пере­ул­ка с холод­ной и точ­но саль­ной мосто­вой. Он вошёл, покло­нил­ся хозяй­ке и про­шел в ещё пустую, сла­бо осве­щен­ную ком­на­ту, при­ле­гав­шую к мага­зи­ну, где беле­ли накры­тые бума­гой сто­ли­ки. Там он не спе­ша пове­сил свою серую шля­пу и длин­ное паль­то на рога сто­я­чей вешал­ки, сел за сто­лик в самом даль­нем углу и, рас­се­ян­но поти­рая руки с рыжи­ми воло­са­ты­ми кистя­ми, стал читать бес­ко­неч­ное пере­чис­ле­ние заку­сок и куша­ний, частью напе­ча­тан­ное, частью напи­сан­ное рас­плыв­ши­ми­ся лило­вы­ми чер­ни­ла­ми на про­са­лен­ном листе. Вдруг его угол осве­тил­ся, и он уви­дал без­участ­но-веж­ли­во под­хо­дя­щую жен­щи­ну лет трид­ца­ти, с чёр­ны­ми воло­са­ми на пря­мой про­бор и чёр­ны­ми гла­за­ми, в белом перед­ни­ке с про­шив­ка­ми и в чёр­ном платье.

— Bonsoir, monsieur (фр.: Доб­рый вечер, сударь. — Прим.), — ска­за­ла она при­ят­ным голосом.

Она пока­за­лась ему так хоро­ша, что он сму­тил­ся и нелов­ко ответил:

— Bonsoir… Но вы ведь русская?

— Рус­ская. Изви­ни­те, обра­зо­ва­лась при­выч­ка гово­рить с гостя­ми по-французски.

— Да раз­ве у вас мно­го быва­ет французов?

— Доволь­но мно­го, и все спра­ши­ва­ют непре­мен­но зуб­ров­ку, бли­ны, даже борщ. Вы что-нибудь уже выбрали?

— Нет, тут столь­ко все­го… Вы уже сами посо­ве­туй­те что-нибудь.

Она ста­ла пере­чис­лять заучен­ным тоном:

— Нын­че у нас щи флот­ские, бит­ки по-казац­ки… мож­но иметь отбив­ную теля­чью кот­лет­ку или, если жела­е­те, шаш­лык по-карски…

— Пре­крас­но. Будь­те доб­ры дать щи и битки.

Рус­ская забе­га­лов­ка Пари­жа. 1920‑е годы

Она под­ня­ла висев­ший у неё на поя­се блок­нот и запи­са­ла на нём кусоч­ком каран­да­ша. Руки у неё были очень белые и бла­го­род­ной фор­мы, пла­тье поно­шен­ное, но, вид­но, из хоро­ше­го дома.

— Водоч­ки желаете?

— Охот­но. Сырость на дво­ре ужасная.

— Заку­сить что при­ка­же­те? Есть чуд­ная дунай­ская сельдь, крас­ная икра недав­ней получ­ки, кор­ку­нов­ские огур­чи­ки малосольные…

Он опять взгля­нул на неё: очень кра­сив белый перед­ник с про­шив­ка­ми на чёр­ном пла­тье, кра­си­во выда­ют­ся под ним гру­ди силь­ной моло­дой жен­щи­ны… пол­ные губы не накра­ше­ны, но све­жи, на голо­ве про­сто свер­ну­тая чёр­ная коса, но кожа на белой руке холё­ная, ног­ти бле­стя­щие и чуть розо­вые, — виден маникюр…

— Что я при­ка­жу заку­сить? — ска­зал он, улы­ба­ясь. — Если поз­во­ли­те, толь­ко селёд­ку с горя­чим картофелем.

— А вино какое прикажете?

— Крас­ное. Обык­но­вен­ное, — какое у вас все­гда дают к столу.

Она отме­ти­ла на блок­но­те и пере­ста­ви­ла с сосед­не­го сто­ла на его стол гра­фин с водой. Он зака­чал головой:

— Нет, мер­си, ни воды, ни вина с водой нико­гда не лью. L’eau gate le vin comme la charette le chemin et la femme — l’âme (фр.: Вода пор­тит вино так же, как повоз­ка доро­гу и как жен­щи­на душу. — Прим.).

— Хоро­ше­го же вы мне­ния о нас! — без­раз­лич­но отве­ти­ла она и пошла за вод­кой и селёд­кой. Он посмот­рел ей вслед — на то, как ров­но она дер­жа­лась, как коле­ба­лось на ходу её чёр­ное пла­тье… Да, веж­ли­вость и без­раз­ли­чие, все повад­ки и дви­же­ния скром­ной и достой­ной слу­жа­щей. Но доро­гие хоро­шие туфли. Отку­да? Есть, веро­ят­но, пожи­лой, состо­я­тель­ный «ami»… (фр.: друг. — Прим.) Он дав­но не был так ожив­лён, как в этот вечер, бла­го­да­ря ей, и послед­няя мысль воз­бу­ди­ла в нем неко­то­рое раз­дра­же­ние. Да, из году в год, изо дня в день, втайне ждёшь толь­ко одно­го, — счаст­ли­вой любов­ной встре­чи, живёшь, в сущ­но­сти, толь­ко надеж­дой на эту встре­чу — и всё напрасно…

На дру­гой день он опять при­шёл и сел за свой сто­лик. Она была спер­ва заня­та, при­ни­ма­ла заказ двух фран­цу­зов и вслух повто­ря­ла, отме­чая на блокноте:

— Caviar rouge, salade russe… Deux chachlyks… (фр.: Крас­ной икры, вине­гре­та… Два шаш­лы­ка… — Прим.)

Потом вышла, вер­ну­лась и пошла к нему с лёг­кой улыб­кой, уже как к знакомому:

— Доб­рый вечер. При­ят­но, что вам у нас понравилось.

Он весе­ло приподнялся:

— Доб­ро­го здо­ро­вья. Очень понра­ви­лось. Как вас вели­чать прикажете?

— Оль­га Алек­сан­дров­на. А вас, поз­воль­те узнать?

— Нико­лай Платоныч.

Рус­ская гастро­но­ми­че­ская лав­ка в меж­во­ен­ном Пари­же в при­го­ро­де Булонь-Бийанкур

Они пожа­ли друг дру­гу руки, и она под­ня­ла блокнот:

— Нын­че у нас чуд­ный рас­соль­ник. Повар у нас заме­ча­тель­ный, на яхте у вели­ко­го кня­зя Алек­сандра Михай­ло­ви­ча служил.

— Пре­крас­но, рас­соль­ник так рас­соль­ник… А вы дав­но тут работаете?

— Тре­тий месяц.

— А рань­ше где?

— Рань­ше была про­дав­щи­цей в Printemps.

— Вер­но, из-за сокра­ще­ний лиши­лись места?

— Да, по доб­рой воле не ушла бы.

Он с удо­воль­стви­ем поду­мал: «Зна­чит, дело не в „ami“», — и спросил:

— Вы замужняя?

— Да.

— А муж ваш что делает?

— Рабо­та­ет в Юго­сла­вии. Быв­ший участ­ник бело­го дви­же­ния. Вы, веро­ят­но, тоже?

— Да, участ­во­вал и в вели­кой и в граж­дан­ской войне.

— Это сра­зу вид­но. И, веро­ят­но, гене­рал, — ска­за­ла она, улыбаясь.

— Быв­ший. Теперь пишу исто­рии этих войн по зака­зам раз­ных ино­стран­ных изда­тельств… Как же это вы одна?

— Так вот и одна…

На тре­тий вечер он спросил:

— Вы люби­те синема?

Она отве­ти­ла, ста­вя на стол мисоч­ку с борщом:

— Ино­гда быва­ет интересно.

— Вот теперь идет в сине­ма «Etoile» какой-то, гово­рят, заме­ча­тель­ный фильм. Хоти­те пой­дём посмот­рим? У вас есть, конеч­но, выход­ные дни?

— Мер­си. Я сво­бод­на по понедельникам.

— Ну вот и пой­дём в поне­дель­ник. Нын­че что? Суб­бо­та? Зна­чит после­зав­тра. Идёт?

— Идёт. Зав­тра вы, оче­вид­но, не придёте?

— Нет, еду за город, к зна­ко­мым. А поче­му вы спрашиваете?

— Не знаю… Это стран­но, но я уж как-то при­вык­ла к вам.

Он бла­го­дар­но взгля­нул на неё и покраснел:

— И я к вам. Зна­е­те, на све­те так мало счаст­ли­вых встреч…

И поспе­шил пере­ме­нить разговор:

— Итак, после­зав­тра. Где же нам встре­тить­ся? Вы где живёте?

— Воз­ле мет­ро Motte-Picquet.

— Види­те, как удоб­но, — пря­мой путь до Etoile. Я буду ждать вас там при выхо­де из мет­ро ров­но в восемь с половиной.

— Мер­си.

Он шут­ли­во поклонился:

— C’est moi qui vous remercie (фр.: Это я вас бла­го­да­рю. — Прим.). Уло­жи­те детей, — улы­ба­ясь, ска­зал он, что­бы узнать, нет ли у неё ребен­ка, — и приезжайте.

— Сла­ва богу, это­го добра у меня нет, — отве­ти­ла она и плав­но понес­ла от него тарелки.

Ночь в Пари­же. Худож­ник Кон­стан­тин Коро­вин. 1930‑е годы

Он был и рас­тро­ган и хму­рил­ся, идя домой. «Я уже при­вык­ла к вам…» Да, может быть, это и есть дол­го­ждан­ная счаст­ли­вая встре­ча. Толь­ко позд­но, позд­но. Le bon Dieu envoie toujours des culottes á ceux qui n’ont pas de derrière… (фр.: Мило­серд­ный гос­подь все­гда даёт шта­ны тем, у кого нет зада… — Прим.)

Вече­ром в поне­дель­ник шёл дождь, мгли­стое небо над Пари­жем мут­но крас­не­ло. Наде­ясь поужи­нать с ней на Мон­пар­нассе, он не обе­дал, зашёл в кафе на Chaussée de la Muette, съел санд­вич с вет­чи­ной, выпил круж­ку пива и, заку­рив, сел в так­си. У вхо­да в мет­ро Etoile оста­но­вил шофё­ра и вышел под дождь на тро­туар — тол­стый, с баг­ро­вы­ми щека­ми шофёр довер­чи­во стал ждать его. Из мет­ро нес­ло бан­ным вет­ром, густо и чёр­но под­ни­мал­ся по лест­ни­цам народ, рас­кры­вая на ходу зон­ти­ки, газет­чик рез­ко выкри­ки­вал воз­ле него низ­ким ути­ным кря­ка­ньем назва­ния вечер­них выпус­ков. Вне­зап­но в поды­мав­шей­ся тол­пе пока­за­лась она. Он радост­но дви­нул­ся к ней навстречу:

— Оль­га Александровна…

Наряд­но и мод­но оде­тая, она сво­бод­но, не так, как в сто­ло­вой, под­ня­ла на него чёр­но-под­ве­дён­ные гла­за, дам­ским дви­же­ни­ем пода­ла руку, на кото­рой висел зон­тик, под­хва­тив дру­гой подол длин­но­го вечер­не­го пла­тья, — он обра­до­вал­ся ещё боль­ше: «Вечер­нее пла­тье, — зна­чит, тоже дума­ла, что после сине­ма поедем куда-нибудь», — и отвер­нул край её пер­чат­ки, поце­ло­вал кисть белой руки.

— Бед­ный, вы дол­го ждали?

— Нет, я толь­ко что при­е­хал. Идём ско­рей в такси…

И с дав­но не испы­тан­ным вол­не­ни­ем он вошёл за ней в полу­тём­ную пах­ну­щую сырым сук­ном каре­ту. На пово­ро­те каре­ту силь­но кач­ну­ло, внут­рен­ность её на мгно­ве­ние осве­тил фонарь, — он неволь­но под­дер­жал её за талию, почув­ство­вал запах пуд­ры от её щеки, уви­дал её круп­ные коле­ни под вечер­ним чёр­ным пла­тьем, блеск чёр­но­го гла­за и пол­ные в крас­ной пома­де губы: совсем дру­гая жен­щи­на сиде­ла теперь воз­ле него.

В тём­ном зале, гля­дя на сия­ю­щую белиз­ну экра­на, по кото­рой косо лета­ли и пада­ли в обла­ках гул­ко жуж­жа­щие рас­пла­стан­ные аэро­пла­ны, они тихо переговаривались:

— Вы одна или с какой-нибудь подру­гой живёте?

— Одна. В сущ­но­сти, ужас­но. Отель­чик чистый, тёп­лый, но, зна­е­те, из тех, куда мож­но зай­ти на ночь или на часы с деви­цей… Шестой этаж, лиф­та, конеч­но, нет, на чет­вёр­том эта­же крас­ный ков­рик на лест­ни­це кон­ча­ет­ся… Ночью, в дождь страш­ная тос­ка. Рас­кро­ешь окно — ни души нигде, совсем мёрт­вый город, бог зна­ет где-то вни­зу один фонарь под дождём… А вы, конеч­но, холо­стой и тоже в оте­ле живёте?

— У меня неболь­шая квар­тир­ка в Пас­си. Живу тоже один. Дав­ний пари­жа­нин. Одно вре­мя жил в Про­ван­се, снял фер­му, хотел уда­лить­ся от всех и ото все­го, жить тру­да­ми рук сво­их — и не вынес этих тру­дов. Взял в помощ­ни­ки одно­го казач­ка, ока­зал­ся пья­ни­ца, мрач­ный, страш­ный во хме­лю чело­век, завёл кур, кро­ли­ков — дох­нут, мул одна­жды чуть не загрыз меня, — очень злое и умное живот­ное… И, глав­ное, пол­ное оди­но­че­ство. Жена меня ещё в Кон­стан­ти­но­по­ле бросила.

— Вы шутите?

— Ничуть. Исто­рия очень обык­но­вен­ная. Qui se marie par amour a bonne nuits et mauvais jours (фр.: Кто женит­ся по люб­ви, тот име­ет хоро­шие ночи и сквер­ные дни. — Прим.). А у меня даже и того и дру­го­го было очень мало. Бро­си­ла на вто­рой год замужества.

— Где же она теперь?

— Не знаю…

Она дол­го мол­ча­ла. По экра­ну дурац­ки бегал на рас­ки­ну­тых ступ­нях в неле­по огром­ных раз­би­тых баш­ма­ках и в котел­ке набок какой-то под­ра­жа­тель Чаплина.

— Да, вам, вер­но, очень оди­но­ко, — ска­за­ла она.

— Да. Но что ж, надо тер­петь. Patience — médecine des pauvres (фр.: Тер­пе­нье — меди­ци­на бед­ных. — Прим.).

— Очень груст­ная médecine.

— Да, неве­сё­лая. До того, — ска­зал он, усме­ха­ясь, — что я ино­гда даже в «Иллю­стри­ро­ван­ную Рос­сию» загля­ды­вал, — там, зна­е­те, есть такой отдел, где печа­та­ет­ся нечто вро­де брач­ных и любов­ных объ­яв­ле­ний: «Рус­ская девуш­ка из Лат­вии ску­ча­ет и жела­ла бы пере­пи­сы­вать­ся с чут­ким рус­ским пари­жа­ни­ном, про­ся при этом при­слать фото­гра­фи­че­скую кар­точ­ку… Серьёз­ная дама шатен­ка, не модерн, но сим­па­тич­ная, вдо­ва с девя­ти­лет­ним сыном, ищет пере­пис­ки с серьёз­ной целью с трез­вым гос­по­ди­ном не моло­же соро­ка лет, мате­ри­аль­но обес­пе­чен­ным шофёр­ской или какой-либо дру­гой рабо­той, любя­щим семей­ный уют. Интел­ли­гент­ность не обя­за­тель­на…» Вполне её пони­маю — не обязательна.

Та самая руб­ри­ка париж­ской «Иллю­стри­ро­ван­ной Рос­сии», на стра­ни­цах кото­рой оди­но­кие рус­ские эми­гран­ты пыта­лись зна­ко­мить­ся друг с дру­гом. Выпуск 44 (285) от 30 октяб­ря 1930 года

— Но раз­ве у вас нет дру­зей, знакомых?

— Дру­зей нет. А зна­ком­ства пло­хая утеха.

— Кто же ваше хозяй­ство ведёт?

— Хозяй­ство у меня скром­ное. Кофе варю себе сам, зав­трак готов­лю тоже сам. К вече­ру при­хо­дит femme de ménage (фр.: убор­щи­ца. — Прим.).

— Бед­ный! — ска­за­ла она, сжав его руку.

И они дол­го сиде­ли так, рука с рукой, соеди­нён­ные сумра­ком, бли­зо­стью мест, делая вид, что смот­рят на экран, к кото­ро­му дым­ной сине­ва­то-мело­вой поло­сой шёл над их голо­ва­ми свет из кабин­ки на зад­ней стене. Под­ра­жа­тель Чап­ли­на, у кото­ро­го от ужа­са отде­лил­ся от голо­вы про­лом­лен­ный коте­лок, беше­но летел на теле­граф­ный столб в облом­ках допо­топ­но­го авто­мо­би­ля с дымя­щей­ся само­вар­ной тру­бой. Гром­ко­го­во­ри­тель музы­каль­но ревел на все голо­са, сни­зу, из про­ва­ла дым­но­го от папи­рос зала, — они сиде­ли на бал­коне, — гре­мел вме­сте с руко­плес­ка­ни­я­ми отча­ян­но-радост­ный хохот. Он накло­нил­ся к ней:

— Зна­е­те что? Поедем­те куда-нибудь на Мон­пар­насс, напри­мер, тут ужас­но скуч­но и дышать нечем…

Она кив­ну­ла голо­вой и ста­ла наде­вать перчатки.

Сно­ва сев в полу­тём­ную каре­ту и гля­дя на искри­стые от дождя стек­ла, то и дело заго­рав­ши­е­ся раз­но­цвет­ны­ми алма­за­ми от фонар­ных огней и пере­ли­вав­ших­ся в чёр­ной вышине то кро­вью, то рту­тью реклам, он опять отвер­нул край её пер­чат­ки и про­дол­жи­тель­но поце­ло­вал руку. Она посмот­ре­ла на него тоже стран­но искря­щи­ми­ся гла­за­ми с уголь­но-круп­ны­ми рес­ни­ца­ми и любов­но-груст­но потя­ну­лась к нему лицом, пол­ны­ми, с слад­ким помад­ным вку­сом губами.

Кафе «Coupole», рай­он Мон­пар­нас. Париж, 1930 год

В кафе «Coupole» нача­ли с уст­риц и анжу, потом зака­за­ли куро­па­ток и крас­но­го бор­до. За кофе с жёл­тым шар­тре­зом оба слег­ка охме­ле­ли. Мно­го кури­ли, пепель­ни­ца была пол­на её окро­вав­лен­ны­ми окур­ка­ми. Он сре­ди раз­го­во­ра смот­рел на её раз­го­рев­ше­е­ся лицо и думал, что она вполне красавица.

— Но ска­жи­те прав­ду, — гово­ри­ла она, щепот­ка­ми сни­мая с кон­чи­ка язы­ка крош­ки таба­ку, — ведь были же у вас встре­чи за эти годы?

— Были. Но вы дога­ды­ва­е­тесь, како­го рода. Ноч­ные оте­ли… А у вас?

Она помол­ча­ла:

— Была одна очень тяжё­лая исто­рия… Нет, я не хочу гово­рить об этом. Маль­чиш­ка, суте­нёр в сущ­но­сти… Но как вы разо­шлись с женой?

— Постыд­но. Тоже был маль­чиш­ка, кра­са­вец гре­чо­нок, чрез­вы­чай­но бога­тый. И в месяц, два не оста­лось и сле­да от чистой, тро­га­тель­ной девоч­ки, кото­рая про­сто моли­лась на белую армию, на всех на нас. Ста­ла ужи­нать с ним в самом доро­гом каба­ке в Пера, полу­чать от него гигант­ские кор­зи­ны цве­тов… «Не пони­маю, неуже­ли ты можешь рев­но­вать меня к нему? Ты весь день занят, мне с ним весе­ло, он для меня про­сто милый маль­чик — и боль­ше ниче­го…» Милый маль­чик! А самой два­дцать лет. Не лег­ко было забыть её, — преж­нюю, екатеринодарскую…

Когда пода­ли счёт, она вни­ма­тель­но про­смот­ре­ла его и не веле­ла давать боль­ше деся­ти про­цен­тов на при­слу­гу. После это­го им обо­им пока­за­лось ещё стран­нее рас­стать­ся через полчаса.

— Поедем­те ко мне, — ска­зал он печаль­но. — Поси­дим, пого­во­рим ещё…

— Да, да, — отве­ти­ла она, вста­вая, беря его под руку и при­жи­мая её к себе. Ноч­ной шофёр, рус­ский, при­вёз их в оди­но­кий пере­улок, к подъ­ез­ду высо­ко­го дома, воз­ле кото­ро­го, в метал­ли­че­ском све­те газо­во­го фона­ря, сыпал­ся дождь на жестя­ной чан с отбро­са­ми. Вошли в осве­тив­ший­ся вести­бюль, потом в тес­ный лифт и мед­лен­но потя­ну­лись вверх, обняв­шись и тихо целу­ясь. Он успел попасть клю­чом в замок сво­ей две­ри, пока не погас­ло элек­три­че­ство, и ввел её в при­хо­жую, потом в малень­кую сто­ло­вую, где в люст­ре скуч­но зажглась толь­ко одна лам­поч­ка. Лица у них были уже уста­лые. Он пред­ло­жил ещё выпить вина.

— Нет, доро­гой мой, — ска­за­ла она, — я боль­ше не могу.

Он стал просить:

— Выпьем толь­ко по бока­лу бело­го, у меня сто­ит за окном отлич­ное пуи.

— Пей­те, милый, а я пой­ду раз­де­нусь и помо­юсь. И спать, спать. Мы не дети, вы, я думаю, отлич­но зна­ли, что раз я согла­си­лась ехать к вам… И вооб­ще, зачем нам расставаться?

Он от вол­не­ния не мог отве­тить, мол­ча про­вел её в спаль­ню, осве­тил её и ван­ную ком­на­ту, дверь в кото­рую была из спаль­ни откры­та. Тут лам­поч­ки горе­ли ярко, всю­ду шло теп­ло от топок, меж тем как по кры­ше бег­ло и мер­но сту­чал дождь. Она тот­час ста­ла сни­мать через голо­ву длин­ное платье.

Он вышел, выпил под­ряд два бока­ла ледя­но­го, горь­ко­го вина и не мог удер­жать себя, опять пошёл в спаль­ню. В спальне, в боль­шом зер­ка­ле на стене напро­тив, ярко отра­жа­лась осве­щён­ная ван­ная ком­на­та. Она сто­я­ла спи­ной к нему, вся голая, белая, креп­кая, накло­нив­шись над умы­валь­ни­ком, моя шею и груди.

— Нель­зя сюда! — ска­за­ла она и, наки­нув купаль­ный халат, не закрыв нали­тые гру­ди, белый силь­ный живот и белые тугие бед­ра, подо­шла и как жена обня­ла его. И как жену обнял и он её, все её про­хлад­ное тело, целуя ещё влаж­ную грудь, пах­ну­щую туа­лет­ным мылом, гла­за и губы, с кото­рых она уже вытер­ла краску.

Обна­жён­ная. Худож­ник Лев Чистов­ский. 1930‑е годы

Через день, оста­вив служ­бу, она пере­еха­ла к нему.

Одна­жды зимой он уго­во­рил её взять на своё имя сейф в Лион­ском кре­ди­те и поло­жить туда всё, что им было заработано:

— Предо­сто­рож­ность нико­гда не меша­ет, — гово­рил он. — L’amour fait danser les ânes (фр.: Любовь застав­ля­ет даже ослов тан­це­вать. — Прим.), и я чув­ствую себя так, точ­но мне два­дцать лет. Но мало ли что может быть…

На тре­тий день Пас­хи он умер в вагоне мет­ро, — читая газе­ту, вдруг отки­нул к спин­ке сиде­нья голо­ву, завёл глаза…

Когда она, в тра­у­ре, воз­вра­ща­лась с клад­би­ща, был милый весен­ний день, кое-где плы­ли в мяг­ком париж­ском небе весен­ние обла­ка, и всё гово­ри­ло о жиз­ни юной, веч­ной — и о её, конченой.

Дома она ста­ла уби­рать квар­ти­ру. В кори­до­ре, в пла­ка­ре, уви­да­ла его дав­нюю лет­нюю шинель, серую, на крас­ной под­клад­ке. Она сня­ла её с вешал­ки, при­жа­ла к лицу и, при­жи­мая, села на пол, вся дёр­га­ясь от рыда­ний и вскри­ки­вая, моля кого-то о пощаде.


Пуб­ли­ка­ция под­го­тов­ле­на авто­ром теле­грам-кана­ла «Пись­ма из Вла­ди­во­сто­ка» при под­держ­ке редак­то­ра руб­ри­ки «На чуж­бине» Кли­мен­та Тара­ле­ви­ча (CHUZHBINA).

VATNIKSTAN выпускает мемуары медиамагната дореволюционной России Станислава Проппера

VATNIKSTAN готовит к публикации книгу «То, что не попало в печать» Станислава Максимилиановича Проппера — одного из ведущих деятелей отечественной прессы конца XIX — начала XX веков, издателя популярной газеты «Биржевые...

Вышел комикс о Егоре Летове и Янке Дягилевой

Независимое издательство Alpaca выпустило графический роман «Егор и Яна. Печаль моя светла» о лидере группы «Гражданская оборона» Егоре Летове, певице и поэтессе Янке Дягилевой, их отношениях и творческих поисках....

В Сети появилась «Карта памяти советского новгородца»

Ассистент кафедры истории России и археологии НовГУ Даниил Борисевич сообщил о запуске сайта «Карта памяти советского новгородца». Студенты-историки под руководством Борисевича создали интерактивную карту, отражающую места, которые...

Алексей Сочнев и основатель VATNIKSTAN Сергей Лунёв презентуют книгу «Конец свободной эпохи. Последняя осень Парламента»

4 февраля в «Пространстве Политика» при поддержке directio libera, moloko plus и VATNIKSTAN пройдёт презентация книги Алексея Сочнева «Конец свободной эпохи. Последняя осень Парламента». Работа Сочнева — 13 историй...