При Музее истории ГУЛАГа открыли парк. Он представляет собой реконструкцию части Ботанического сада на Соловецких островах. Реконструкция продолжает собой Сад памяти о жертвах ГУЛАГа.
Сам сад имеет трёхчастную структуру, три круга. Первый круг — Центральный, где расположилась подлинная сторожевая лагерная вышка, привезённая из-под Магадана с куском рельсы. Второй круг — «Соловецкие лабиринты», элемент не столько лагеря, сколько самих Соловков, созданный несколько тысяч лет назад. Большой круг — третий, финальный, состоит из деревьев и кустарников, привезённых из разных мест ГУЛАГа. Помимо этого есть ещё одна особенность:
«Особый уголок сада — дощатый ангар, построенный в 1925 году на Соловках для лагерного гидросамолета, а теперь выставочный зал. Вместе с садом здесь открыта выставка „Археология Дальстроя“. Кирки, лопаты, ломы, тачки, койки с панцирной продавленной сеткой, печные заслонки — предметы жизни и работы на Победу на Чукотке и Колыме, где трест «Дальстрой» добывал золото и уголь в обмен на помощь по ленд-лизу в годы войны. Через эти лагеря с 1932 по 1953 год прошли 859 911 заключенных. 121 256 из них погибли».
Многие наверняка помнят мем с грустным котиком и словами: «Вчера был день психического здоровья. Мы не праздновали». И всё-таки мы предлагаем отметить прошедший Всемирный день психического здоровья, изучив несколько редких изданий о психиатрах и их пациентах, найденных сотрудниками «Общества распространения полезных книг».
Не стоит чрезмерно страшиться безумия. Не только потому, что от него никто не застрахован. Во-первых, люди с расстройствами психики требуют заботы со стороны дееспособного и гуманного общества, и уже поэтому расширение знаний о них — хороший подарок к празднику. А во-вторых, наблюдение за миром болезненных логик способно подарить долгожданный разрыв шаблона и иррациональные открытия, на которые вряд ли способен условно «нормальный» ум.
«Помешательство, описанное так, как оно является врачу в практике». П. Малиновский. СПб.: Тип. К. Крайя (1847)
Написанная замечательным языком классической русской литературы XIX века, книга психиатра Павла Малиновского содержит как обширную теоретическую базу, так и занимательные примеры из врачебной практики, среди которых встречаются как более или менее традиционные, так и шокирующие курьёзы. К первым можно отнести «Случай мрачного ограниченного помешательства», приключившийся со Штаб-Лекарем (его автор из соображений анонимности называет Л**), который пришёл к выводу, что его карьерные неудачи связаны с лежащей на нём болезнью и даже проклятьем:
«…в движении маятника стенных часов, в шуме падающих капель воды г. Л** слышал слова, которые говорили ему ‚что он проклят, что его надобно похоронить, что он нечист; когда благовестили или звонили к обедне, Л** прислушивался, и, на вопрос, зачем он это делает, отвечал, что в звоне колоколов он слышит слова, которые говорят, что Л** отлучен от церкви, что он недостоин причастия, что он с рогами; если я старался доказать ему, как нелепо то, что он иллюзии собственного слуха принимает действительные слова, то больной отвечал мне: «В мире есть много тайн, неведомых людям обыкновенным, но те люди, которые постигли эти тайны знают, что всякая материя, всякий атом может одушевляться и издавать звуки, которые имеют свой смысл, свой язык, доступный немногим; я понимаю смысл этих звуков и верю им, а вам это кажется галиматьёю».
Из разряда печальных курьёзов — «Случай помешательства от онанизма», произошедший с актёром петербургского Александринского театра Г** и имевший для пациента трагический финал:
«…его способности гаснут более и более, его тело видимо разрушается, худосочие идёт быстро вперёд, чахотка пожирает лёгкие, а онанизм не ослабевает; Г** уже в совершенном бессмыслии, не понимает себя, не узнаёт окружающих, тело отживает свои последние дни, гной клокочет в груди, дыхание прерывается — а ослабевшая иссохшая рука всё блуждает по детородным частям и на них окоченела, на трупе Г**, как бы указывая страшную причину отвратительного вида помешательства и рановременной смерти».
Несмотря на то, что книга предназначена в первую очередь для практиков, занятых душевными заболеваниями, простой для восприятия язык и занимательность позволяет адресовать её самой широкой аудитории. И как не повторить за Малиновским его призыв принимать участие в судьбах тех «несчастных, которые по своей душе и талантам могли бы быть украшением общества», но «были оскорбляемы, презираемы, гонимы» и «стали помешанными».
«В гостях у душевнобольных». М. Мец. СПб.: Тип. Р Голике (1885)
Автор книги, опубликованной «по случаю 15‑й годовщины Дома призрения душевнобольных, учреждённого государем императором 26 февраля 1870 года» Михаил Мец — неравнодушный общественный деятель, у которого находилось время и на торговое судоходство, и на проблемы русского севера, и на людей с личностными расстройствами.
Рассказ начинается с интересного патриотического рассуждения — мол, все только и знают, что критиковать Россию, а вы посмотрите, какой в нашей столице замечательный сумасшедший дом. Отдельное государственническое удовольствие для Меца в том, что это «чисто русское учреждение, созданное и заправляемое кровно русскими людьми». Когда отечественных умалишённых лечат немцы или евреи, автору видится в этом что-то не очень правильное.
Перейдя к основному повествованию, Мец перемежает рассказы об устройстве больницы с опытом общения с её обитателями. По-настоящему занимательных историй не слишком много, но чувствуется, что автору нравится гостить у душевнобольных — это интересный досуг, который расширяет его представление о мире. Можно сказать, что Мец «просветлился»: если прежде безумцы его настораживали, теперь он проникся к ним сочувствием и считает важным, чтобы «для каждого несчастного, утратившего наиболее драгоценный дар Божий, добрый человеческий разум» делалось «всё возможное для облегчения его печальной участи».
Финал снова на патриотических нотках: автор уверен, что «осмотрев это заведение, посетитель, и тем более русский человек, выходит из него с <…> отрадным чувством». Невозможно представить, чтобы условный современный общественник или чиновник с такой же охотой в течение многих дней навещал душевнобольных, а затем ещё и написал книгу, полную приятных впечатлений.
«Замечательные чудаки и оригиналы». М. Пыляев. СПб.: Изд. А. С. Суворина (1898)
Книжка популярного писателя и собирателя исторических анекдотов Михаила Пыляева не имеет отношения к медицине. Цель, которую, очевидно, ставил перед собой автор — развлечь читателя серией случаев из жизни людей с затейливо устроенными умами.
Хотя большинству из них, должно быть, можно поставить диагноз, благоприятные условия течения болезни и отсутствие бытовых трудностей делают их безобидными. Даже слова вроде «сумасшедший» почти отсутствуют в книге, а если и появляются, то для описания подобных невинных происшествий:
«…можно было встретить на улицах Петербурга одного сумасшедшего, — старого чиновника, с типичной канцелярской физиономией, который пользовался свободою гулять по свету и который доказывал, что он пушка. Разговаривая о чём-нибудь с вами, он вдруг искривлял лицо своё, надувал щёки и производил ртом своим звук наподобие пушечного выстрела. Это действие он повторял несколько раз каждый день. Разгуливал он, по большей части, близ крепости и Адмиралтейства, где, как известно, нередко происходила пальба из пушек».
Упоминает Пыляев и чудачества известных исторических фигур — Аракчеева, Суворова, Ушакова. И помогает вдохновителю Пушкина, офицеру Н‑н, поделиться с читателем уникальным рецептом изжить из себя несчастную любовь:
«Н‑н одно время был страстно влюблён в <…> актрису и, чтобы вылечиться от безумной страсти, придумал следующую хитрую штуку. Он нарядился в женский наряд и прожил у артистки в качестве горничной более месяца. Это обстоятельство и послужило Пушкину сюжетом к его „Домику в Коломне“».
«Безумие, его смысл и ценность». Н. Вавулин. СПб.: Тип. Ф. Вайсберга и П. Гершунина (1913)
Решив выступить адвокатом безумцев, Вавулин начинает с рассуждений о том, что есть норма и историческим обзором, отражающим эволюцию отношения к душевнобольным в разных странах, а также отдельные вехи развития психиатрии. Постепенно он разгоняется и уже в третьей главе захватывает дух от одних только подзаголовков: «Ценность галлюцинаций и бреда в народном быте» или «Значение безумцев высшего порядка в жизни народов».
Отдельным образом автора интересует взаимосвязь психопатологии и творчества. Здесь Вавулин не ограничивается примерами из классики (Достоевский, Гаршин и пр.), делясь собственными открытиями и предлагая в завершающей части своего труда коллекцию стихов, прозы, рисунков и других примеров творчества пациентов психиатрических клиник. Вавулин пишет:
«…не только в живописи, но и вообще в искусстве нет никаких оснований считать одних ненормальными, других нормальными. Творчество и тех и других может быть не равноценно, но оно равноистинно, так как совершается по одним и тем же психологическим законам, которые исключают возможность существования, так называемого, патологического творчества. Но, к сожалению, у нас принято подводить под дегенерацию или патологию не только все исключительное и оригинальное по своему душевному переживанию, но нередко под эту рубрику подводят и различные направления в искусстве, недоступные пониманию толпы».
Сатирический рисунок больногоЮмористический рисунок больного на тему равенства полов
Автор упоминает, что «почти в каждой психиатрической больнице издаются литературные и юмористические журналы», сотрудники которых сатирически осмысляют как внешнюю, так и их собственную, больничную реальность. Вниманию читателя — карикатуры на тему равенства полов, стихи и песни, посвящённые медперсоналу и нелёгкой доле душевнобольного пациента.
«Творчество душевнобольных и его влияние на развитие науки, искусства и техники». П. Карпов. М., Л.: Гос. издат-во (1926)
«На русском языке больших оригинальных работ по данному вопросу нет», — пишет в начале своей книги Карпов. То ли психиатр не знал о «Безумии» Вавулина, то ли не считал его работу большой или оригинальной.
«Я хочу лететь к знаниям, к свету и радости, — а моя болезнь безжалостно обрезает мне крылья…». Рисунок больной. 12 февраля 1921 года«Квинт-эссенция впечатлений внешнего мира». Рисунок больной. 24 января 1921 года
В целом, однако, замечание резонно: в отличие от «Безумие, его смысл и ценность», написанного в формате научно-популярного очерка, исследование Карпова — фундаментальное погружение в глубины психопатологий и творчества, а также исследование зависимостей одного от другого. Вместе с доктором мы исследуем рисунки, тексты и мысли пациентов, наблюдая изменения в них в зависимости от диагноза, улучшения или ухудшения самочувствия творца. Творчество здесь — это и отражение внутреннего состояния, подспорье в диагностике, и средство терапии.
Рисунок больного, иллюстрирующий его грёзы
Для читателя же — это и подлинная поэзия, и удивительное мерцание иррационального, как в произведении одного из больных под названием «Обсурды»:
«…над логикой логика, логика над логикой, под логикой логика, логика под логикой, над логикой логика, под логикой логика, под логикой логика, под логикой логика и т. д. до математичного предела (соединения) соблюдая однако логическую последовательность, иначе может захватить анархия духа. Кто разгадает это тот постигнет тайну философского камня».
Мир безумия и рождаемых им художественных начал по Карпову кажется менее безоблачным, чем по Вавулину. Но гуманистический пафос у них общий. Карпов пишет:
«Общество должно знать, что душевнобольные представляют собой большую ценность, так как некоторые из них в периоды заболевания творят, обогащая науку, искусство и технику новыми ценностями.
Иногда под влиянием болезненного процесса, в силу каких-то внутренних причин больной впадает в творческое, интуитивное переживание, создающее то новые теории, то практические изобретения, опережающие на много времени обычную жизнь».
Возможно, «Творчество душевнобольных» — одна из самых известных книг в своём роде: в 1965 году она даже привиделась во сне главному герою повести «Понедельник начинается в субботу» братьев Стругацких. Процитированный Стругацкими фрагмент «Стихотворения № 2», созданного пациентом с диагностированным ранним слабоумием, был использован для написания песни «Аллергия» группой «Агата Кристи».
«Рисунки детей дошкольного возраста, больных шизофренией». С. Болдырева. М.: Медицина (1974)
Сам формат книги подсказывает, что это не только исследование, но и художественный альбом, который можно и нужно не только читать, но и рассматривать, погружаясь в захватывающий потусторонний мир юных творцов, страдающих расстройством личности.
«Дед с кольями и страшная машина». Дима Е., 6 лет 7 месяцев«Страшный дед, телевизор, корабль». Дима Е., 6 лет 7 месяцев
Для сравнения в начале книги автор предлагает подборку рисунков здоровых детей, чья живопись не всегда так же интересна, как работы их больных сверстников. Традиционные сюжеты, озаглавленные «Лето» или «Кремль», проигрывают, к примеру, мистическим полотнам Алёши Л., таким как «Чудовище, сделанное, как из тумана», комиксу «Невидимки уезжают на дачу» Наташи М. или серии работ Димы Е. про деда: «Дед с кольями и страшная машина», «Дед укусил ёлку», «Страшный дед, телевизор, корабль».
Широкий круг тем, поневоле находящих отражение в рисунках пациентов, соседствует с недетским отношением к жизни. Начав рисовать в пять лет, за 10 месяцев Кирилл П. успел перейти от «энтомологического» периода в творчестве к безрадостной религиозности:
«…Одно время рисовал „тётей“ в виде жучков, которых очень боялся. Говорил, что „они выползают в темноте, подкарауливают людей, глотают их. Другие — круглые жучки спускаются с неба и сажают людей под кувалду“. Затем стал интересоваться книгой „Памятники Подмосковья“. Требовал, чтобы его водили в Кремль, по церквям. Больной был молчаливым, угрюм, ни с кем не общался, держался в стороне от детей. Говорил: „Чем так жить, лучше умереть“. Не переносил шума. В этот период рисовал церкви и кресты».
«Церкви». Кирилл П., 5 лет
Лечебно-коррекционная работа, описываемая Болдыревой, приводит к улучшению состояния здоровья пациентов, за счёт чего своеобразность их рисунков закономерно снижается. Впрочем, так и здоровые дети, с возрастом адаптируясь к окружающему миру, зачастую утрачивают присущие им в первые годы жизни черты «юных гениев» и творцов-оригиналов.
«Классики и психиатры: Психиатрия в российской культуре конца XIX — начала XX века». И. Сироткина. М.: Новое литературное обозрение (2008)
Исследуя взаимодействия признанных творческих единиц и психиатрии, Сироткина обращается как к ожидаемым «пациентам» (Достоевский, Гоголь) так и к тем, кто обычно не ассоциируется с душевным нездоровьем. Здесь интересно проследить как диагнозы врачей могли меняться в зависимости от исторической конъюнктуры:
«…психологи и психиатры, конечно, не обошли поэта своим вниманием. В дни столетнего юбилея они объявили Пушкина и „гениальным психологом“, и „идеалом душевного здоровья“. Однако менее чем через два десятилетия, в дни революционной ломки авторитетов, прежний пиетет по отношению к Пушкину был позабыт. Как только левые критики захотели сбросить поэта с „парохода современности“, психиатры сменили точку зрения и начали писать о Пушкине как больном гении, делая акцент на его „душевных кризисах“ и якобы неуправляемом темпераменте. Тем не менее, к следующему пушкинскому юбилею — столетию смерти, широко отмечавшемуся в 1937 году, — возродился культ поэта, а вместе с ним — и версия „здорового Пушкина“».
Говоря о Толстом, исследовательница припоминает, что Лев Николаевич живо интересовался душевными болезнями, придумывал для своих детей сказки о сумасшедших и давал приют «странненьким» на территории Ясной Поляны.
Будучи знакомым с психиатром Сергеем Корсаковым, Толстой общался не только с ним, но и с его пациентами:
«Однажды вечером, — рассказывает дочь Толстого Татьяна, — Корсаков пригласил нас на представление, где актёрами и зрителями были сами больные. Спектакль прошёл с успехом. Во время антракта несколько человек подошли к моему отцу и заговорили с ним. Вдруг мы увидели бегущего к нам больного с чёрной бородой и сияющими за стеклами очков глазами. Это был один из наших друзей. — Ах, Лев Николаевич! — воскликнул он весело. — Как я рад вас видеть! Итак, вы тоже здесь! С каких пор вы с нами? — Узнав, что отец здесь не постоянный обитатель, а только гость, он был разочарован».
Многообразие точек зрения на одних и тех же людей и проявления их личности, представленных в книге, лишний раз напоминает о верности двух распространённых медицинских острот. Первая — что в психиатрической клинике, кто первый халат надел, тот и врач. И вторая — что здоровых людей нет на свете, а есть недообследованные.
В издательстве Европейского университета в Санкт-Петербурге вышла биография Екатерины Юрьевской, второй жены императора Александра II. Автором исследования выступила кандидат исторических наук, доцент ЕУСПб Юлия Сафронова.
В монографии исследовательница концентрируется не только на периоде, предшествовавшем заключению морганатического брака, но и на времени после смерти Александра II, поскольку Екатерина Долгорукова, светлейшая княгиня Юрьевская, прожила ещё почти 60 лет после смерти мужа. Основным источником послужила переписка как Екатерины Долгоруковой с Александром II, так и внутри семьи Долгоруких, ведомств, императорской фамилии и других. Автор так выделяет свою работу в ряду других, посвященных Екатерине Долгорукой:
«Особенность избранных автором источников выводит повествование далеко за рамки биографического жанра. В книге рассматривается ряд сюжетов о положении российского дворянства накануне отмены крепостного права, женском образовании, сложном устройстве российского двора, повседневной жизни монарха; представления о семье, воспитании детей, о сексуальности».
Посмотреть оглавление и отрывок из книги «Екатерина Юрьевская. Роман в письмах» можно на сайте издательства.
С 13 октября в Выставочном зале федеральных архивов в Санкт-Петербурге пройдёт выставка «“Быть по сему…”. К 300-летию Российской империи». Она приурочена к трёхсотлетию поднесения Петру I титула «Отца Отечества, Императора Всероссийского». В название выставки легла резолюция Александра II на Манифесте об отмене крепостного права 1861 года.
Основу экспозиции составят артефакты из РГИА. Помимо них также будут представлены документы из московских и петербургских архивов, повествующие о почти двухсотлетнем существовании Российской империи. Среди представленных материалов и Манифест императора Александра II от 19 февраля 1861 года об отмене крепостного права, и «Генеральный регламент всех коллегий» 1720 года, и многие другие источники, касающиеся истории государства и династии. Более полный список приводится в официальном сообщении Росархива:
«На выставке будут представлены архивные материалы, вошедшие в Государственный реестр уникальных документов Архивного Фонда Российской Федерации: Манифест императора Павла I от 16 декабря 1800 года. „О полном гербе Всероссийской империи“; Манифест императора Александра I от 8 сентября 1802 года „Об учреждении министерств“; Манифест императора Николая I от 31 января 1833 года о введении в действие „Свода законов Российской империи»; Манифест императора Александра II от 19 февраля 1861 года об отмене крепостного права и Положение о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости, с резолюцией императора Александра II: „Быть по сему“; Манифест императора Николая II от 20 июля 1914 года о начале войны с Германией.
Также в состав экспозиции вошли родословная династий Рюриковичей и Романовых; правленая рукой императора Петра I 29 января 1710 года «Азбука гражданская с нравоучениями“; указ императора Петра I о передаче власти Сенату на время отлучек царя из столицы; форма присяги сенаторов на верность государству и указ о „должности Сената“; «Генеральный регламент всех коллегий» 1720 года; „Регламент Духовной коллегии и прибавления к нему“, рукопись с замечаниями и дополнениями Петра I».
Выставка пройдёт с 13 октября и 10 декабря 29021 года. Информацию о режиме работы вы можете посмотреть на сайте архива.
В Санкт-Петербурге завершили реставрацию фасада лютеранской церкви Святой Екатерины. В ходе реставрации часть наружного оформления была заменена копиями, усилены перекрытия и заменена кровля.
История храма насчитывает почти 250 лет. Он был построен по проекту архитектора Юрия Фельтена в 1768–1771 годах. На данный момент является памятником федерального значения. В XX веке в нём находилась, в том числе, студия грамзаписи «Мелодия».
«Решение о реставрации было принято, поскольку в аварийном состоянии находились многие элементы памятника архитектуры, в том числе скульптуры апостолов Петра и Павла в нишах на главном фасаде. В процессе реставрации скульптуры заменили на копии, а оригиналы передали на хранение приходу храма. В здании отремонтирована стропильная система, заменена кровля, усилены перекрытия, проведена реставрация фасадов, крыльца, фасадных панелей с гипсовым лепным декором, в том числе панно „Всевидящее око“.»
На данный момент церковь Святой Екатерины является действующим храмом.
В основном конкурсе «Кинотавра» в 2021 году приз имени Даниила Дондурея за лучший дебют получила картина Романа Васьянова «Общага». 26 сентября состоялась её онлайн-премьера на платформах «КиноПоиск HD», «Kion» и «Premier». В рецензии разбираем, о чём фильм, к чему готовиться при просмотре и нужно ли это вообще делать.
«Общага» — дебют Романа Васьянова в режиссуре, но не в кинематографе. Мы встретим его в титрах «Стиляг» и «Одессы» Валерия Тодоровского, супергеройском «Отряде самоубийц», «Ярости» с Брэдом Питтом и других лентах как оператора. Большой экран для него — давно знакомая территория, где он всё же впервые полностью показал собственный художественный потенциал.
Предпочтение он отдал жанру экранизации. Выбор Васьянова пал на ранний роман Алексея Иванова «Общага-на-крови», написанный в 1992 году, когда автор сам учился в университете. Иванова российские кинематографисты любят: «Пищеблок», «Тобол», «Ненастье», «Географ глобус пропил» зрителю знакомы. Над сценарием «Общаги» оператор начал работать несколько лет назад, оказавшись один на Гавайях.
Если описывать сюжет фильма одним предложением: два студента и две студентки разрушают жизнь, а их друг-сосед, как спустившийся с небес ангел, взирает на это в стороне. На фоне — Свердловск, 1984 год, мрачные коридоры местного университета и скромные комнаты.
Режиссёр продолжает одну из самых популярных тем последних лет в российском кинематографе — страдание. Поэт-алкоголик Иван (Никита Ефремов), гуманитарии Света (Марина Васильева) и Нелли (Ирина Страшенбаум), лидер компании Игорь (Илья Маланин) вот-вот закончат учёбу. Впереди — взрослая жизнь, но сейчас под тёплым светом лампы они пьют за свободу, которая, как им кажется, у них есть, слушают песни групп «Урфин Джюс» и «Наутилус Помпилиус» и обещают себе не стать «мразями».
Рядом совсем не похожий на них, ещё юный Забела (Геннадий Вырыпаев) — настоящий герой Достоевского, князь Мышкин советского периода в жилетке на клетчатую рубашку. Скромный и хороший, на предложение сказать тост он произносит философское высказывание, подрывающее понятие свободы в принципе:
«И вот я думаю, а если б я остановился шнурок завязать, а если бы дождя не было. Я бы, наверное, жил с кем-то другим, а мы бы с вами даже и не познакомились. Получается, я думал: завязать ли мне шнурок, а в этот момент моя судьба решалась. Это очень страшно. Делать самый важный выбор вслепую. И есть ли у нас тогда хоть какая-то свобода?»
Началом развития персонажей и узнавания их лучше зрителем должно было стать самоубийство одной из неизвестных студенток. Она спрыгнула с крыши предположительно из-за того, что муж (Александр Кудренко) и комендантша (Юлия Ауг) долго издевались над ней.
Забела — свидетель, не желающий врать, за что его и уже знакомых соседей выселяют. Здесь каждый начинает делать тот самый выбор, потому что общежитие — центр их мира, опора не готовых к реальной жизни людей. Нелли при виде плачущего ребёнка надевает наушники. Иван страдает от «одиночества без толпы», теряя себя в водке и стихах на обоях. Игорь прячется во множестве женщин, а Света существует в образе жертвы.
Герои готовы на всё, лишь бы остаться в месте, что защищает и убивает. Они думали, что их ограничивает комсомол, глобальнее — власть, но несвобода у них внутри. Пойти против совести легко, когда её нет. Студенты доказывают это, без колебаний совершая то, что «в теории» отрицали. Вчерашняя дружба забывается. Неслучайно ещё один герой в картине — насилие. В «Общаге» от него страдают или сознательно соглашаются ради достижения целей. В интервью режиссёр говорит:
«Мы не можем их судить. Мы все слабые. Не слабый Забела, но он таким родился — другим…Любой человек заслуживает любви и сострадания. Даже если он совершает какие-то ужасные поступки».
Учитывать его позицию важно для понимания кино, на ней строится история.
В этот момент на экранах — торжество шаблона. Студенты превращаются в карикатуры, разговаривающие мёртвым языком. Провести параллель здесь можно с картинами французском новой волны: герои общаются на языке поэзии. В «Общаге» тоже, только стихи бездарны, а философские размышления о Боге и жизни как лейтмотив выглядят надуманно и совсем не к месту. Из фильма исчезает жизнь, а поступки теряют психологическую обоснованность.
Студенты — стерильные носители определённых черт характера: все они делятся на очень плохих и очень хороших, с преимуществом первых. Им не веришь, а их бедам не сострадаешь, они вызывают лишь раздражение. Смотреть вторую половину двухчасового фильма становится скучно, происходящее — предсказуемо, оно дотошно разжёвывается и повторяется. Почему так вышло? Режиссёру не хватает реального опыта и таланта? Или так и задумано: изгнать из картины хоть какое-то подобие реальности, человечности и оставить только идею, как в учебных лентах? Здесь каждый отвечает сам. Иванову экранизация понравилась.
Оператор картины — Александр Александров, но взгляд и построение кадра выдают основную профессию Васьянова. Съёмка и цветокоррекция напоминает голливудские триллеры и рекламу одновременно.
Конечно, невинный, честный и самый свободный, несмотря на большое количество внутренних моральных норм, из всех Забела не остаётся один. Отличница, гордость института Кира (Алёна Михайлова) — возможно, первый человек действительно неравнодушный к нему, его друг и платоническая любовь. Она страдает от навязанного ей образа, но через три дня должна покинуть общежитие и уехать в Москву. Девушка готова выйти за пределы известного, но в очередной раз вмешивается судьба, что-то, с чем свобода не может или не хочет соперничать.
Источник: kinopoisk.ru
Финальные сцены — это поминки человечности.
Осторожно, спойлер!
Неслучайно место действия здесь подвал — ниже некуда, это ад. Насильник спрашивает у Киры, с какого она этажа — чем выше, тем ближе к свету. А после — море, тот самый сон, что снился Забеле, где он останется навсегда.Что дальше? Изменит ли смерть человека за правду, за справедливость жизнь остальных? Нет.
Роман Васьянов поделился:
«Из меня фильм „Общага“ высосал вообще все соки. Но я не жалуюсь. Я понимал, на что иду».
Недавно мы запустили цикл, в котором говорим о самых знаковых и самобытных фотографах позднего СССР и новой России. Ранее VATNIKSTAN уже рассказал об известном документалисте Борисе Михайлове. Сегодня мы продолжаем серию материалом о втором по очереди, но не по значимости фотожурналисте отечественной современности. Представляем вашему вниманию Валерия Щеколдина, чьи чёрно-белые снимки до сих пор шокируют и волнуют общественность.
Валерий Щеколдин сегодня известен как один из мэтров российской документальной фотографии. Герои его снимков — обычные люди: жители Советского Союза и новой России, взрослые и дети, обитатели домов престарелых и детских домов, пациенты психоневрологических диспансеров и случайные прохожие.
Рутина — ключ ко всему
Будущий мастер родился в 1946 году в городе Горький (Нижний Новгород). Уже будучи подростком, Валерий живо заинтересовался фотографией. Однако образование поначалу отправился получать совсем в другой области.
В 1964 году молодой человек окончил Ульяновский автомеханический техникум, затем семь лет работал конструктором на местном автозаводе. В 1972 году Щеколдин получил диплом Ульяновского политехнического института[simple_tooltip content=‘в настоящее время Ульяновский государственный технический университет’]*[/simple_tooltip], после чего отслужил в советской армии.
В конце 1960‑х годов Щеколдин начинает свой творческий путь в фотографии. В 1974 году, по возвращению с армейской службы, он устроился внештатным фотокорреспондентом в местную газету — «Ульяновский комсомолец». Он делает снимки завода, начинает публиковаться в журналах «Советская женщина», «Огонёк», «Работница», «Крестьянка», «Семья и школа» и других. Валерий Петрович много работает, отражая на снимках будничную рутину рядовых жителей Ульяновска.
Девушка на вокзале станции Новый Ургал. 1976 годПохороны в Барыше (Ульяновская область). 1974 год
В этой газетной лаборатории выработался своеобразный творческий метод Щеколдина — передать взгляд очевидца, неравнодушного к происходящему. Активный период творчества автора охватывает почти три десятилетия: с конца 1960‑х до конца 1990‑х годов. Но сам автор никак не делит для себя работы советского и постсоветского времени. В них нет противопоставления, ведь рутина никогда не меняется.
У памятника-усыпальницы на Красной площади у Кремлёвской стены в Москве. 1970 годМосква. 1981 год
«Эпохи воздействуют вроде бы на всех одинаково, но у всех разная сопротивляемость и изменчивость к ним. И поэтому человек — интересней эпохи. Интересно, конечно, как обстоятельства влияют на человека. Интересно, как человек противостоит этим обстоятельствам».
«Соцкретинизм» — стиль и потенциал
Оглядываясь назад, Щеколдин иронично называет свои ранние самостоятельные работы «соцкретинизмом». По словам автора, ему не нравились пропагандистские и агитационные снимки, в том числе те, которые он сам и создавал. Поэтому Щеколдин придумал для себя особое направление «соцкретинизм» (название, по-видимому, ехидно переиначивает понятие «соцреализм»), где обличал абсурд советской системы и пропаганды. В отдалённом будущем он даже планировал опубликовать их сборником под названием «Искусство вырождения», но до перестройки вынужден был снимать «в стол».
«Когда я делал свою серию снимков о „ненаглядной“ наглядной агитации и глуповатой политической пропаганде, к которой нельзя было относиться всерьёз, но которая, однако, делала своё дурацкое дело, я понял, что относиться к ней надо с юмором».
Первые самостоятельные шаги Щеколдина не были успешными: его серьёзные, злободневные фотографии практически не публиковали. Автор изображал действительность «без прикрас», зачастую совершенно безрадостную. А для советских СМИ требовались снимки более живые, подцензурные, выхоленные, работающие на пропаганду с красивой картинкой.
Известность и слава придёт к мастеру только после 1991 года. Тогда он вступит в Союз фотохудожников России, став его почётным членом. Но это будет позже. А в начале 1980‑х годов фотографу удалось сделать серию снимков там, где до этого посторонние практически не появлялись.
Село Осока, Ульяновская область. 1998 год
Спрятанные от посторонних глаз
«Это же задача искусства — в человеке найти какую-то духовную жизнь, может быть, в некрасивом лице, но увидеть просветление».
Щеколдину по счастливой случайности удалось попасть на территорию дома ребёнка в Ульяновской области. Он снимал юных обитателей дома и посчитал своим долгом рассказать о том, что увидел. Ведь остальному обществу не было никакого дела до условий, в которых те вынуждены жить:
«Мне было интересно, как там живут дети. И вот, будучи в то время внештатным корреспондентом газеты „Ульяновский комсомолец“, я решил воспользоваться своим удостоверением, чтобы пройти в дом ребёнка. Я понял, что нужно об этом больше рассказывать людям, что [мне] стыдно делать вид, что ничего не произошло».
Дом ребёнка в Ульяновской области. 1981 год
Эти фотографии стали настоящим эксклюзивом: подобная тема практически не освещалась ранее. Щеколдин одним из первых пролил свет на жизнь детей и подростков с особенностями развития в детдомах. На самом деле фотограф не знал заранее, что в одной из палат дома ребёнка, отдельно ото всех, содержатся дети с инвалидностью.
«Я сначала просто наблюдал, как воспитатели занимаются с детьми и потихоньку снимал. В этот момент ко мне подошла санитарка и спросила: „А вы не были в девятой палате?“ Я говорю, что нет, а что там? Она так загадочно посмотрела на меня и сказала: „А вы зайдите туда“. И я зашёл».
Игровая комната в доме ребёнка в Ульяновской области. 1981 год
Щеколдин продолжал развивать эту тему и в постсоветское время. С 1990‑х по 2005 год он по многу раз посещал психоневрологические интернаты, где проходили лечение не только дети, но и взрослые. Зачастую условия проживания в интернатах не соответствовали прописанным на бумаге стандартам. И после того, как результаты визитов автора оказывались в прессе, руководители ПНИ получали выговоры и лишались должностей.
С 2005 году журналисту больше не давали снимать в закрытых учреждениях психоневрологии. После публикации работ Щеколдина в немецком журнале Stern главврач психоневрологического отделения одной из деревенских больниц был уволен. В итоге фотограф приобрёл дурную славу среди руководства диспансеров и интернатов. Отныне ему просто не позволяли проникнуть на их территорию.
Детский ПНИ в Ульяновской области. 1994 годДети в ПНИ Ульяновской области. 1994 год
Репортаж из Беслана
В 2004 году Валерий Щеколдин снимал в Беслане — сразу после трагических сентябрьских событий. От фотожурналиста, известного мрачными, жестокими и правдивыми снимками, ожидали именно таких кадров. Однако телевидение и новостные ленты уже были наводнены сюжетами, полностью отражающими весь ужас произошедшего теракта.
Щеколдин же снял совершенно иную серию. На его фотографиях нет погибших людей, но есть скорбящие, на чьих лицах застыла неподдельная печаль. При работе над материалом автор специально использовал максимально сильный объектив. Он хотел иметь возможность снимать крупные планы издалека, чтобы не тревожить убитых горем людей.
Беслан. 2004 годБеслан. 2004 годБеслан. 2004 год
Пик славы Валерия Щеколдина, почётного члена Союза фотохудожников России, пришёлся на 1990‑е годы. В это время он получил несколько престижных премий, в числе которых «Лучшая фотосерия года» (1996), «Фотограф года» (1998).
В настоящее время автор живёт и работает в Подмосковье. В одном из своих интервью он говорил, что фотограф должен брать на себя ответственность и, видя всю правду, пропускать её через себя. В этом вся соль и весь смысл.
«Говорят, что в портрете всегда есть два портрета: его создателя и объекта. Всегда если знаком лично с фотографом, понимаешь, почему героями снимков он выбрал именно этих людей: скорее всего, в них есть духовное какое-то сходство с ним, фотографу показалось, что он их „понял“».
В издательстве «Нестор-История» выходит биография революционера и писателя Бориса Савинкова. Автором выступил доктор исторических наук Константин Морозов. Он известен как специалист по политической истории начала XX века.
Борис Савинков известен как политик и лидер террористической организации эсеров. В 1917 году он активно поддерживал Александра Керенского. Октябрьскую революцию встретил враждебно. Известен как автор серии литературных произведений, например, «Конь бледный» и «Конь вороной».
Автор так высказывается о своём герое:
«Без личности Б. В. Савинкова трудно себе представить, с одной стороны — революционное движение в России начала ХХ века и события 1917 года и Гражданской войны, а с другой — литературу «серебряного века», место Б. В. Савинкова (лит. псевдоним В. Ропшин) в которой значительно серьезнее, чем были готовы признать в советское время…»
Красногвардейцы Путиловского завода у броневика «Лейтенант Шмидт», захваченного у юнкеров в ночь на 23 октября
25 октября Петроград проснулся белым, а 26 октября — красным. Горожане даже не поняли, что произошло. Современные историки называют это чудом, заговором, переворотом. Советские учёные, напротив, не видели в этом ничего удивительного. По их мнению, большевики взяли то, что и так валялось под ногами.
Мы не будем спорить, правда ли население поддерживало большевиков, имели ли они право брать власть и испортили ли жизнь России-матушке. Ясно одно: если бы у красных не было силы, на Олимпе они бы не оказались. А сила — это винтовки. Откуда они их брали?
Вопрос не из лёгких. Тем более, если учесть, что к концу октября Красная гвардия фактически стала настоящей армией. Мы подняли ряд источников и выяснили, кто доставал большевикам оружие, где они собирали броневики и почему Временное правительство закрывало на это глаза.
Коротко о Красной гвардии
Красная гвардия не изобретение большевиков. Как и Советы, она появилась по воле самих рабочих, причём задолго до Октябрьской революции. Рабочие создали её в 1917 году, после того как на апрельской демонстрации их обстреляли сторонники либерального правительства. Заводским труженикам не понравилось, что Милюков призвал продолжать войну до победного конца. Поэтому они вышли на улицы, а в ответ получили пулю.
Так было каждый раз, когда рабочие перечили новой власти. Они поняли, что «материальная сила должна быть опрокинута материальной же силой» (как выражался известный немецкий философ). Поэтому они сохраняли и развивали Красную гвардию много позже апреля.
Обстрел демонстрации 4 июля 1917 года на углу Невского проспекта и Садовой улицы. Фотограф Виктор Булла
К октябрю новые рабочие «легионы», пережив облавы милиции, террор Половцова и Корниловщину, сплотились в организацию, с которой власть вынуждена была считаться. Только в Петрограде в ней состояло четыре тысячи человек. К этому времени у неё были устав, ячейки на 27 предприятиях, склады с оружием и командный состав. Один Путиловский завод мог поставить под ружьё пять-шесть тысяч красногвардейцев, если бы это потребовалось.
Красная гвардия не стала обычной армейской структурой, но и не была простой кучкой вооружённых рабочих. В уставе её Выборгского отделения, принятого 10 октября, сказано: она есть «средство защиты рабочих, крестьян и всех угнетаемых капиталом граждан общества от гнёта насилий и произвола буржуазии». Из этой формулировки видно, что речь идёт о силовой организации эксплуатируемых, которая защищает их интересы, — а они составляли большинство населения. Именно поэтому Красная гвардия с самого начала не была привязана к партиям и подчинялась только Советам.
Создавалась она как объединение тружеников: неудивительно, что в том же Петрограде её основной ячейкой стала дружина завода. У каждой дружины был начальник, но тот не решал всё единолично. Он исполнял указания заводского комитета Красной гвардии, в который входило пять человек: один представитель от завкома[simple_tooltip content=‘Фабрично-заводские комитеты (завкомы) — органы рабочих, возникшие на предприятиях после Февральской революции. Через них рядовые труженики решали вопросы увольнения, зарплаты, учёта и распределения продукции’]*[/simple_tooltip], три от красногвардейцев и сам начальник. Гвардия была пролетарской не на словах, а на деле: дружина подчинялась заводскому комитету — самим рабочим.
Если в такую ячейку входило 40–60 человек, она составляла взвод, разделённый на два-четыре отделения. Если из числа заводских рабочих в Красной гвардии состояло 80–150 бойцов, они составляли роту с двумя взводами. На предприятии покрупнее было в среднем 400–600 красногвардейцев, составлявших батальон из четырёх рот. Завод-гигант вроде Путиловского мог поставить под штык 800‑1200 рабочих — это полк из двух батальонов.
Такая структура появилась неспроста. Она учитывала жизнь и условия труда рабочих. Чем выше была концентрация производства, на котором они трудились, тем сплочённей и масштабней оказывались их ряды.
Дружины подчинялись районному штабу, который отчитывался перед районным Советом, а уже тот — перед Петросоветом. Вот и получается, что Красной гвардией управлял тот, кто имел большинство мандатов в сердце пролетарской власти.
А большинство имели большевики — ещё с августа. Тогда в Исполком Петросовета избрали 13 большевиков, шесть эсеров и три меньшевика, а его председателем стал Троцкий. Да и районные Советы объяли ленинцы: их программу поддерживали 11 из 17 районов Петрограда.
В Красную гвардию могли вступать люди не моложе 18 лет, «не замеченные ни в каких худых поступках, что должно быть заверено советом старост и политическими организациями, если поступающий состоит в таковых» — так сказано в уставе. Красногвардеец должен был приходить на боевые тренировки, бережно относиться к оружию, не пятнать лицо объединения. Он был обязан проявлять высокоморальные качества и служить примером для окружающих — всякое малодушие пресекалось соратниками.
Командиры отделений, взводов, рот, батальонов, полков избирались на собраниях на демократических началах. Чтобы красногвардейца избрали начальником, за него должна была проголосовать треть личного состава. При этом выборность командиров ограничивалась районным штабом: он мог отзывать их в любое время.
Начальники и инструктора, присланные из Военной организации при ЦК РСДРП(б), учили рабочих обращаться с винтовкой, стрелять и драться в рукопашном бою. Тренировались прямо во дворах, как это было на Путиловском заводе. Довольно дерзко, не так ли?
Временное правительство тоже так думало, но ничего не делало. В июле оно сперва отобрало оружие у рабочих, разгромив Красную гвардию, а потом, в августе, опять к ней обратилось. Надо было бороться с Корниловым, а у правительства не нашлось свободных солдат — с тех пор рабочие легально носили ружья и закупались ими.
Отряд Красной гвардии завода «Вулкан». Неизвестный автор. Петроград, 1917 год
Вооружаемся, товарищи!
Большевики нацелились на восстание ещё в сентябре, но они не торопились. Кризис назрел, обстановка была накалена до предела: низы не хотели, а верхи не могли. Да, всё так. Только большевики учитывали ещё один фактор — готов ли пролетариат к восстанию? Ещё в начале октября в этом не было полной уверенности. Ленин предупреждал:
«Надо… не дать правительству и буржуазии задушить революцию кровавым подавлением преждевременного восстания. Не поддаться на провокацию. Дождаться нарастания полной волны: она всё сметёт и даст победу коммунистам…
Не пойти на провокацию.
Во что бы то ни стало вырастить революцию до полного созревания плода».
Для этого оставалось вооружиться до зубов. Оружия не хватало. Если в районах-застрельщиках революции, таких как Выборгский, всегда было из чего пострелять, то в других районах с «пушками» дела были хуже. По оценкам советского историка Виталия Старцева, на трёх-четырёх человек в среднем приходилась одна винтовка. На заседаниях ЦК РСДРП(б) партийцы не раз жаловались, что бочка народного гнева могла взорваться и без пороха — красногвардейцы хотели драться, да вот нечем!
Рабочий Лемешев вспоминал, что часто видел, как товарищи отрабатывали удары воображаемыми винтовками, тренируясь в Екатерингофском саду. В Лесновском подрайоне была похожая ситуация: Михаил Калинин докладывал, что винтовок было 84, а людей — в разы больше.
Людмила Менжинская сетовала:
«В смысле вооружения плохо. В комитете шесть винтовок, в одном заводе 100 штук, в другом — две».
На Обуховском заводе на две тысячи красногвардейцев приходилось 500 ружей, один пулемёт и один броневик. То же самое было и в Пороховском, Петроградском, Шлиссельбургском районах. Большевики понимали, что опрометчиво лезть на баррикады с такой подготовкой. Тогда они и взялись за «всеобщее вооружение народа».
Большевики не волновались, где достать ружья. Они свободно дышали и ходили с развязанными руками. Правительство Керенского изредка «кусало» их юнкерами, но ситуацию это не спасало. Центральная власть потеряла авторитет и влияние. А власть другая, пролетарская формировалась из заводских, солдатских и крестьянских комитетов. Чья программа господствовала в этих органах, того решения и воплощали в жизнь. В октябре большинство рабочих с 79 предприятий Петрограда поддерживало большевиков. Это примерно 336 тысяч человек — 94% рабочих, занятых на 84% заводов.
Поэтому большевики в завкомах чувствовали себя как дома. Это важно, потому что винтовки делали не в чистом поле, а на заводах. Если производство — под рабочим контролем, а рабочий контроль — под РСДРП(б), то и продукция — тоже их. Например, Главное артиллерийское управление жаловалось, что на оборонных предприятиях власть фактически перешла ленинцам. Посему производство нужного количества винтовок было вопросом времени.
Огнестрельной житницей был Сестрорецкий завод. За первые три недели октября он произвёл 7700 винтовок, а за месяц — 9600. Около 6000 из них попали в руки Красной гвардии. Только 12 октября Петросовет потребовал пять тысяч штук. 17 октября член завкома Андреев пришёл в заводской магазин и выписал 400, а 23 октября рабочий Батунов — ещё 700 винтовок.
Перевозили ружья не торопясь, небольшими партиями. Использовали грузовики и приезжали под покровом ночи. Например, завком Балтийского завода выделил Василеостровской комендатуре Красной гвардии грузовой автомобиль «для поездки на Сестрорецкий завод». Куда именно свозили оружие, мы не знаем, потому что эта информация не разглашалась. Видимо, винтовки хранили на армейских складах, в завкомах и партийных ячейках.
Оружие добывали и более простыми способами. Петроградский гарнизон, перешедший на сторону Петросовета, выделял рабочим винтовки, но в ограниченном количестве. Солдаты не могли давать те ружья, которые были нужны им самим. Поэтому красногвардейцы рассчитывали на свои силы. Они разоружали милиционеров и заводских охранников, которые подчинялись фабрикантам.
Иногда рабочие действовали легально. Например, завкомы Шлиссельбургского и Охтинского пороховых заводов попросили у властей винтовки, прикрываясь тем, что предприятия надо охранять, но нечем. Военные шофёры, которые развозили ружья по нарядам и сочувствовали большевикам, бывало, отгружали десяток-другой в укромных местах. 15 октября таким путём приобрели 30 винтовок, вспоминал член завкома Адмиралтейского завода.
Красная гвардия и солдаты на охране Смольного. Фотограф Яков Штейнберг. Октябрь 1917 года
Кронверкский арсенал Петропавловской крепости был лакомым кусочком, которым хотел завладеть Петросовет. В складах и погребах хранилось до 100 тысяч винтовок. Взяв крепость, можно было разом решить проблему вооружения. Большевики агитировали гарнизон, засылали туда агентов, переманивали петропавловцев на свою сторону.
Крепость держала нейтралитет, пока 20 октября Военно-революционный комитет — штаб левых сил — не поставили перед фактом: Временное правительство вывозит ружья в неизвестном направлении. Медлить было нельзя, и ВРК (вопреки воле Керенского) назначил комиссаром крепости Мкртича Тер-Арутюнянца, члена Военной организации при ЦК РСДРП(б). Он пресёк вывоз оружия «в контрреволюционных целях», поставил его на учёт и стал распределять среди завкомов.
Винтовки находили, а как добывали к ним патроны? Всё теми же путями: рабочий контроль выручал в любой ситуации. 22 октября завком Петроградского патронного завода по распоряжению ВРК выпустил 50 тысяч боевых, пять тысяч учебно-боевых и две тысячи учебных патронов. 23 октября туда прибыл командир Красной гвардии и вывез на грузовиках 83 ящика с боеприпасами — в каждом было по 600 штук. Завкомы Охтинского завода и Арсенала Петра Великого передавали даже гранаты.
Ещё рабочие запасались тяжёлым вооружением. Выполняя оборонные заказы, кое-что они забирали себе. Известно, что у красногвардейцев Выборгского района в распоряжении было как минимум три броневика. Начальник отрядов Обуховского завода вспоминал, что у них в наличии оказался неисправный, но стреляющий автомобиль.
На некоторых предприятиях у рабочих были и тяжёлые артиллерийские орудия. На Путиловском заводе даже начали создавать бронепоезд! Настолько тщательно сторонники ленинской партии готовились к восстанию.
За месяц из гвардии — в армию
Большевики за месяц проделали филигранную работу. К концу октября в городе находилось 20 тысяч обученных красногвардейцев, 18 тысяч из которых были вооружены. Эти отряды завладели 14 районами Петрограда, а также Сестрорецком, Шлиссельбургом, Колпино и Кронштадтом. Больше всего красногвардейцев оказалось в Выборгском районе — до 10 тысяч человек. В Василеостровском расквартировалось пять тысяч, в Петергофском — пять тысяч, а в Петроградском — три тысячи человек. Один Путиловский завод располагал несколькими подразделениями по 1250 человек в каждом.
Красная гвардия была не только хорошо вооружённой — у каждого рабочего была трёхлинейная винтовка или винтовка системы Бердана, пара рожков патронов и граната — она была и очень мобильной. Её личный состав находился там, где и всегда: на заводах. Рабочий мог в любое время сойти со станка, взять оружие из запасов завкома и встать в строй. Заводов в городе было несколько сотен, поэтому и красногвардейские точки были рассыпаны по всей карте столицы. Ещё учтём, что у каждого отряда был в распоряжении автомобиль. Поэтому Красная гвардия была живой, подвижной, сплочённой организацией.
По оценкам советского историка Геннадия Соболева, 24–25 октября численность Красной гвардии увеличилась вдвое, и под ружьём в эти дни на фабриках и заводах находилось 40–45 тысяч человек. По приказу ВРК красногвардейцы за сутки заняли мосты, телеграф, почту, заблокировали юнкерские казармы. Петроград объяла красная чума, и лишь сторонники Керенского, стянувшиеся к Зимнему, судорожно строили баррикады.
Красногвардейцы Путиловского завода у броневика «Лейтенант Шмидт», захваченного у юнкеров в ночь на 23 октября
В том, что большевики за месяц создали армию и за день овладели столицей, нет ничего удивительного. Они восемь месяцев шли к тому, чтобы подготовить для себя идеальные условия: овладевали Петросоветом, завкомами и рабочим контролем на производствах, даже получили большинство мандатов в Городской Думе. Сама большевистская партия сформировалась крепкой и сплочённой, проверенной годами ссылок и заключений.
Она предлагала реальную программу, так что рабочие видели только в большевиках силу, которая смогла бы решить их проблемы. Поэтому широкие связи последних основывались сугубо на народной поддержке, — а не на подкупах, заговорах или обмане.
В условиях, когда Временное правительство перестало контролировать Петроград, Красная гвардия была вооружена до зубов, а в Советах сидели люди Ленина, победа большевиков оставалась вопросом времени.
Рабочий Соколов вспоминал:
«Трубочный завод, а тем более его столовую нельзя было узнать. Оживлённые разговоры слышались повсюду, все были воодушевлены, и только группа соглашателей из 4‑й мастерской шептались в сторонке.
В чём дело? Дело в том, что в этот день Красная гвардия завода в последний день проверяла свои силы и знания перед решительной битвой. Молодёжь, как всегда, впереди — весёлая, довольная сбором и обучением. Но не одна молодёжь выстроилась для осмотра, среди красногвардейцев много пожилых рабочих… Перед фронтом речь держит райкомовец: „Пришла пора, когда Красная гвардия должна показать буржуазии на деле свою силу и мощь. Не сегодня-завтра будьте готовы для решительной борьбы за власть Советов“. Этих слов было достаточно. Единодушное „ура“ эхом прокатилось по рядам стоявших рабочих».
Что почитать по теме?
Соболев Г.Л. Пролетарский авангард в 1917 году.
Старцев В.И. Очерки по истории Петроградской Красной гвардии.
Питерские рабочие и Великий Октябрь. Под ред. О.Н. Знаменского.
На острове Няша в пойме Иштанской протоки реки Томь археологи Музея истории, археологии и этнографии им. В. М. Флоринского Томского государственного университета обнаружили редкие неолитические находки. Экспедиция проводилась в сотрудничестве с компанией «Сибирская археология» и стала возможна благодаря рекордному падению уровня реки Томь. Предварительный возраст находок — 6–8 тысяч лет.
Все находки имеют высокую степень сохранности, поскольку находились под толщей глины. Среди находок много остатков керамики, каменных орудий, следов обработки камня. Отдельно обращает на себя внимание окаменевшая кость с вырезанным на ней человеческим лицом, не имеющая аналогов в Томской области. Также исследователи отметили ещё одну особенность находок:
«…Интересным является и то, что в местах обнаружения древних предметов нет никаких признаков, указывающих на долговременное проживание людей, например, кострищ, жилищ, хозпостроек. Скорее всего, и в прошлом здесь была река, на которую они приходили рыбачить либо охотиться, когда уровень воды был подходящим».
