Демьян Бед­ный дол­гие годы жил в Крем­ле рядом с Лени­ным и Ста­ли­ным, путе­ше­ство­вал по стране в лич­ном вагоне и собрал уни­каль­ную биб­лио­те­ку из 30 тысяч книг. Быст­ро заво­ё­ван­ный ста­тус глав­но­го про­ле­тар­ско­го поэта дол­гое вре­мя казал­ся ему незыб­ле­мым, но со сме­ной поли­ти­че­ско­го кур­са стра­ны его дер­зость ста­ла неуместной.

Рас­ска­зы­ва­ем исто­рию Демья­на Бед­но­го — от труд­но­го дет­ства до квар­ти­ры в Крем­ле, от друж­бы с вели­ким кня­зем до сотруд­ни­че­ства с Кукрыниксами.

Трудное детство, дружба с великим князем и худшая мать в истории русской литературы

Буду­щий глав­ный про­ле­тар­ский поэт, а пока что про­сто Ефим При­дво­ров, родил­ся в Хер­сон­ской губер­нии в 1883 году. С семьёй маль­чи­ку не повез­ло: его мать, Ека­те­ри­на Кузь­ми­нич­на, по сло­вам само­го Бед­но­го, вела «раз­гуль­ный образ жиз­ни», часто отсут­ство­ва­ла дома, регу­ляр­но силь­но била сына, а когда он под­рос и начал под­ра­ба­ты­вать — заби­ра­ла его день­ги. Поз­же поэт рассказывал:

«Мать с нами жила ред­ки­ми вре­ме­на­ми, и чем эти вре­ме­на слу­ча­лись реже, тем это для меня было при­ят­нее, пото­му что обра­ще­ние со мной с её сто­ро­ны было на ред­кость зверское».

Отец Ефи­ма, Алек­сей, был чер­но­ра­бо­чим и носиль­щи­ком на вок­за­ле в Ели­са­вет­гра­де (ныне Кро­пив­ниц­кий). Ребё­нок жил то с ним в горо­де, то с мате­рью и дедом в деревне, чего крайне не любил. К сча­стью, хотя бы отно­ше­ния с дедуш­кой скла­ды­ва­лись бла­го­по­луч­но: он мно­го бесе­до­вал с маль­чи­ком на житей­ские и даже исто­ри­че­ские темы. В част­но­сти, рас­ска­зы­вал об «арак­че­ев­щине», от кото­рой их род­ная губер­ния постра­да­ла осо­бен­но сильно.

Корот­кий отре­зок вре­ме­ни буду­щий глав­ный поэт-без­бож­ник увле­кал­ся рели­ги­ей и даже меч­тал уйти в мона­стырь (что лег­ко понять, зная обсто­я­тель­ства его дет­ства), но дедуш­ка это стрем­ле­ние не под­дер­жал. Хотя сле­ду­ю­щие несколь­ко лет Ефим зара­ба­ты­вал чте­ни­ем псал­ты­ря по покой­ни­кам — часть зара­бо­тан­но­го заби­ра­ла мать, остав­ше­е­ся он тра­тил на книги.

Вско­ре При­дво­ро­ва отда­ли в шко­лу, где он, нако­нец, ока­зал­ся в сво­ей сти­хии. Маль­чик обо­жал читать и отли­чал­ся завид­ной памя­тью — напри­мер, как-то выучил наизусть все­го «Конь­ка-Гор­бун­ка». Да и вооб­ще с кни­га­ми не рас­ста­вал­ся — и это при том, что ему регу­ляр­но при­хо­ди­лось брать­ся за любую мел­кую подработку.

Сна­ча­ла Ефим При­дво­ров с похваль­ным листом окон­чил четы­ре клас­са сель­ской шко­лы, затем учил­ся в Киев­ской воен­но-фельд­шер­ской шко­ле и слу­жил в лаза­ре­те. Поз­же он рас­ска­зы­вал:

«Когда мне пред­ла­га­ют напи­сать об ужа­сах воен­но­го вос­пи­та­ния в воен­но-фельд­шер­ской шко­ле, мне ста­но­вит­ся про­сто нелов­ко. Какие там ужа­сы, когда я впер­вые почув­ство­вал себя на сво­бо­де. Высо­кие белые сте­ны, пар­кет­ные полы, еже­днев­но горя­чие обе­ды — да мне такое и во сне нико­гда не сни­лось. Я был на деся­том небе от блаженства!»

При­мер­но тогда же Ефим попро­бо­вал себя в сти­хо­сло­же­нии: в 1899 году, в честь Гааг­ской кон­фе­рен­ции, он сочи­нил такие строки:

Зву­чи, моя лира:
Я пес­ни слагаю
Апо­сто­лу мира
Царю Николаю!

Впро­чем, «казён­но-монар­хи­че­ский» пери­од в твор­че­стве тогда ещё Ефи­ма При­дво­ро­ва про­длил­ся совсем недол­го. В 1904 году его без экза­ме­нов при­ня­ли на исто­ри­ко-фило­ло­ги­че­ский факуль­тет Санкт-Петер­бург­ско­го уни­вер­си­те­та — свя­зы­вать жизнь с меди­ци­ной он в ито­ге не стал. В заяв­ле­нии при поступ­ле­нии он объ­яс­нял (цит. по кни­ге «Демьян Бед­ный» Ири­ны Бразуль):

«При­чи­на выбо­ра исто­ри­ко-фило­ло­ги­че­ско­го факуль­те­та, а не меди­цин­ско­го, как сле­до­ва­ло бы от меня ожи­дать, как от фельд­ше­ра, кро­ет­ся в том, что в Киев­скую воен­но-фельд­шер­скую шко­лу я был поме­щён род­ны­ми, когда мне было все­го 13 лет. Род­ные, по бед­но­сти сво­ей, рады были слу­чаю при­стро­ить меня на казён­ное ижди­ве­ние, а я, хотя за 4‑летнее пре­бы­ва­ние в шко­ле по успеш­но­сти в заня­ти­ях шёл неиз­мен­но пер­вым уче­ни­ком, успел, одна­ко, вполне убе­дить­ся, что истин­ное при­зва­ние моё нау­ки не меди­цин­ские, а гуманитарные».

К это­му же вре­ме­ни отно­сит­ся одно из самых зага­доч­ных явле­ний в жиз­ни буду­ще­го поэта. Неко­то­рую роль в его био­гра­фии сыг­рал вели­кий князь Кон­стан­тин Кон­стан­ти­но­вич, внук Нико­лая I. Во вре­мя визи­та в воен­но-фельд­шер­скую шко­лу в Кие­ве кня­зю пред­ста­ви­ли юно­го При­дво­ро­ва как мест­но­го поэта. Кон­стан­тин Кон­стан­ти­но­вич оце­нил спо­соб­но­сти того и, будучи попе­чи­те­лем Санкт-Петер­бург­ско­го учеб­но­го окру­га, помог юно­ше без гим­на­зи­че­ско­го обра­зо­ва­ния попасть на жела­е­мый факуль­тет. Сохра­ни­лась сле­ду­ю­щая запись:

«Его импе­ра­тор­ское Высо­че­ство, при­ни­мая уча­стие в судь­бе про­си­те­лям и нахо­дя, что При­дво­ров заслу­жи­ва­ет про­си­мой мило­сти, и, со сво­ей сто­ро­ны, про­сит меня об удо­вле­тво­ре­нии изло­жен­но­го хода­тай­ства просителя».

При­чи­ны рас­по­ло­же­ния, рав­но как и зна­че­ние Кон­стан­ти­на Кон­стан­ти­но­ви­ча в судь­бе При­дво­ро­ва, до кон­ца не ясны. Более того, юно­ша каким-то обра­зом избе­жал при­зы­ва на Рус­ско-япон­скую вой­ну. Демьян Бед­ный до кон­ца жиз­ни хра­нил пере­пис­ку с кня­зем и пода­рен­ные им кни­ги, а при слу­чае любил намек­нуть, что явля­ет­ся его вне­брач­ным сыном — веро­ят­нее все­го, это было выдумкой.

В сту­ден­че­ские годы При­дво­ров про­ник­ся рево­лю­ци­он­ны­ми иде­я­ми и через неко­то­рое вре­мя сбли­зил­ся с боль­ше­ви­ка­ми. Про­вод­ни­ком в мир пуб­ли­ци­сти­ки для него стал Вла­ди­мир Бонч-Бру­е­вич, кото­рый ввёл пер­спек­тив­но­го поэта в лите­ра­тур­ные кру­ги и вся­че­ски под­дер­жи­вал. Про­дук­тив­но­сти При­дво­ро­ва мож­но толь­ко поза­ви­до­вать: он дол­гое вре­мя одно­вре­мен­но успе­вал учить­ся (хотя в ито­ге диплом он так и не полу­чил), сочи­нять для легаль­ной и неле­галь­ной боль­ше­вист­ской прес­сы, а так­же в пер­вый раз женить­ся. В 1912 году он всту­пил в РСДРП(б) и стал регу­ляр­но писать для «Прав­ды». До 1914 года, то есть до закры­тия газе­ты, поэт опуб­ли­ко­вал там 97 про­из­ве­де­ний — не толь­ко сти­хов, но и вся­че­ских басен, аги­та­ци­он­ных часту­шек и едких эпиграмм.

В эти же годы появил­ся его самый зна­ме­ни­тый (но дале­ко не един­ствен­ный) псев­до­ним — Демьян Бед­ный (ино­гда Д. Б‑й). Были и дру­гие. Так, в раз­ное вре­мя Ефим При­дво­ров под­пи­сы­вал рабо­ты как Мужик Вред­ный, Друг сер­деч­ный, Шило, Сол­дат Яшка — мед­ная пряж­ка, а так­же Дед Софрон или Сто­рож Софрон — с 1918 года. В годы Вели­кой Оте­че­ствен­ной появил­ся Д. Бое­вой.

Пере­езд в Санкт-Петер­бург дол­жен был разо­рвать свя­зи Бед­но­го с нелю­би­мы­ми роди­те­ля­ми, но это­го не слу­чи­лось. Мать вполне успеш­но нахо­ди­ла его в боль­шом горо­де и до рево­лю­ции, и при совет­ской вла­сти. Полу­ча­ла подар­ки и день­ги, что-то кра­ла и на неко­то­рое вре­мя исче­за­ла. Судя по неко­то­рым источ­ни­кам, участь отца ока­за­лась печаль­ной: в 1912 году его тело нашли на база­ре в Ели­са­вет­гра­де, да ещё и в отхо­жем месте. Бед­ный был уве­рен, что к смер­ти при­част­на мать — она тор­го­ва­ла на том же база­ре, а неза­дол­го до это­го роди­те­ли поэта силь­но поссо­ри­лись. Впро­чем, тогда ника­ких дока­за­тельств убий­ства не было (мать поэта при­зна­лась в отрав­ле­нии толь­ко перед сво­ей смер­тью), ответ­ствен­ность никто не понёс.

В 1914 году поэта настиг­ло меди­цин­ское про­шлое: его моби­ли­зо­ва­ли в каче­стве фельд­ше­ра сани­тар­но-гиги­е­ни­че­ско­го отря­да, за спа­се­ние ране­ных с поля даже был награж­дён Геор­ги­ев­ской меда­лью. Одна­ко уже в 1915 году Бед­но­го пере­ве­ли в резерв (воз­мож­но, как поли­ти­че­ски небла­го­на­дёж­но­го) и уво­ли­ли в запас. Он вер­нул­ся в Пет­ро­град и неко­то­рое вре­мя рабо­тал дело­про­из­во­ди­те­лем в Цен­траль­ном Воен­но-про­мыш­лен­ном коми­те­те. В эти годы его сти­хи и бас­ни нигде не печа­та­ли, но он про­дол­жал сочи­нять, в том чис­ле меж­ду 1914–1916 года­ми Бед­ный пере­вёл на свой лад деся­ток басен Эзопа.

Пово­рот­ным в судь­бе Демья­на Бед­но­го ста­ло то обсто­я­тель­ство, что его сти­хи очень понра­ви­лись Вла­ди­ми­ру Лени­ну. Они пере­пи­сы­ва­лись с 1912 года, а вес­ной 1917-го позна­ко­ми­лись лич­но. Ленин назы­вал сти­хи и бас­ни Бед­но­го «дей­стви­тель­но про­ле­тар­ским твор­че­ством» — при том, что на фаб­ри­ке или заво­де При­дво­ров нико­гда не рабо­тал, по про­ис­хож­де­нию отно­сил­ся к бед­ным кре­стья­нам, по обра­зо­ва­нию — к интел­ли­ген­ции, а стиль жиз­ни и вовсе пред­по­чи­тал барский.

Бед­ный умел про­из­во­дить пра­виль­ное впе­чат­ле­ние на слу­ша­те­лей не толь­ко твор­че­ством, но и обес­ку­ра­жи­ва­ю­щей искрен­но­стью. Так, на митин­ге он мог при­люд­но пожа­ло­вать­ся на своё несчаст­ное дет­ство и ска­зать:

«А мать моя, доро­гие това­ри­щи, была б…ь, б…ща!»

Всё это вызы­ва­ло у рабо­чих и кре­стьян искрен­нее сочув­ствие и при­но­си­ло жела­е­мый поли­ти­че­ский эффект, что очень ценил Вла­ди­мир Ленин. Мож­но встре­тить мне­ния, что Ленин даже учил­ся у Бед­но­го гово­рить про­сто и ясно доно­сить нуж­ные смыс­лы до не самой обра­зо­ван­ной ауди­то­рии. Ника­ких дока­за­тельств это­го нет.

С при­хо­дом боль­ше­ви­ков к вла­сти в жиз­ни Бед­но­го нача­лись самые счаст­ли­вые 12 лет.

Демьян Бедный, Мужик Вредный, просит братьев-мужиков поддержать большевиков

Когда вес­ной 1918 года чле­ны совет­ско­го пра­ви­тель­ства при­бы­ли из Пет­ро­гра­да в Моск­ву, Демьян Бед­ный был с ними. Поэт полу­чил квар­ти­ру в Боль­шом Крем­лёв­ском двор­це и про­пуск в Кремль под номе­ром три (пер­вый — у Лени­на, вто­рой — у Троц­ко­го, Сверд­ло­ва или Дзер­жин­ско­го, све­де­ния рас­хо­дят­ся). Чуть поз­же он пере­вёз к себе в Кремль жену с детьми и тёщу. Для аги­та­ци­он­ных разъ­ез­дов по стране ему выде­ли­ли осо­бый вагон, а так­же авто­мо­биль «Форд». После завер­ше­ния Граж­дан­ской вой­ны вагон остал­ся в его распоряжении.

Бед­ный пол­но­стью оправ­ды­вал ока­зан­ное дове­рие: сочи­нял мно­го и быст­ро, его сти­хи и фелье­то­ны появ­ля­лись в печа­ти еже­днев­но, чем не мог похва­стать­ся ни один поэт ни до, ни после него. Сви­де­те­лей его рабо­ты удив­ля­ло, с какой ско­ро­стью поэт печа­тал на машин­ке. Лев Троц­кий отмечал:

«Демьян тво­рит ведь не в тех ред­ких слу­ча­ях, когда Апол­лон тре­бу­ет к свя­щен­ной жерт­ве, а изо дня в день, когда при­зы­ва­ют собы­тия и… Цен­траль­ный Комитет».

Бед­ный был боль­ше, чем про­сто авто­ром сти­хов, — частью огром­ной куль­тур­ной маши­ны новой вла­сти. Его тек­сты появ­ля­лись на пла­ка­тах, в аги­та­ци­он­ных листов­ках и изда­ва­лись отдель­ны­ми книж­ка­ми. Колос­саль­ные ресур­сы рас­хо­до­ва­лись, что­бы сочи­не­ния Бед­но­го как мож­но быст­рее дохо­ди­ли до читателей.

Как и пола­га­ет­ся успеш­но­му про­па­ган­ди­сту, Демьян Бед­ный хоро­шо ори­ен­ти­ро­вал­ся в про­ис­хо­дя­щем и быст­ро реа­ги­ро­вал на собы­тия. К тому же он умел без­оши­боч­но нахо­дить дета­ли, за кото­рые мож­но заце­пить­ся и высме­ять. Напри­мер, в 1920‑м он сочи­нил «Мани­фест баро­на фон Вран­ге­ля», постро­ив всё сти­хо­тво­ре­ние вокруг фами­лии генерала:

Ихь фан­ге ан. Я нашинаю.
Эс ист для всех совет­ских мест,
Для рус­ский люд из краю в краю
Барон­ский унзер манифест.
Вам мой фами­лий всем известный:
Ихь бин фон Вран­гель, герр барон.
Я самый люч­ший, самый шестный
Есть кан­ди­дат на цар­ский трон.

Стиль его сочи­не­ний всё более отхо­дил от твор­че­ства к аги­та­ции: обра­зы и мета­фо­ры упро­ща­лись, доля раз­го­вор­ной лек­си­ки и гру­бо­сти нарастала.

Ещё не все сло­ми­ли мы преграды,
Ещё гадать нам рано о конце.
Со всех сто­рон тес­нят нас злые гады.
Това­ри­щи, мы — в огнен­ном кольце!

Или:

Ска­жи: «барон!» И, слов­но бешеный,
Латыш дерёт­ся, всё круша.
Чай, не один барон повешенный —
Сви­де­тель мести латыша.

В то же вре­мя Демьян Бед­ный проч­но опи­рал­ся на народ­ную куль­ту­ру: пере­ина­чи­вал ста­рые или сочи­нял соб­ствен­ные частуш­ки, а ещё — пере­при­ду­мы­вал автор­ские и народ­ные сказ­ки, что­бы доба­вить в них новую мораль. Напри­мер, сказ­ка Пуш­ки­на о попе и работ­ни­ке Бал­де обо­га­ти­лась сюже­та­ми борь­бы с бело­гвар­дей­ца­ми и соци­а­ли­сти­че­ским стро­и­тель­ством (1918):

Насчёт соци­а­ли­сти­че­ско­го строительства:
С чем — пого­дить, и с чем — поторопиться,
Чтоб вла­сти Совет­ской помочь укрепиться,
Чтоб добить бело­гвар­дей­скую силу
Да вогнать оси­но­вый кол ей в могилу;
А при­вёз бы Иван поболь­ше газет,
А зашёл бы в Уезд­ный и в Губерн­ский Совет…

Сказ­ки при­вле­ка­ли Бед­но­го одно­знач­но­стью обра­зов, гото­вы­ми сюже­та­ми и воз­мож­но­стью доступ­но доне­сти до чита­те­лей новую мораль, не при­ду­мы­вая исто­рию и пер­со­на­жей с нуля. Сам поэт гово­рил:

«Я преж­де все­го аги­та­тор. Для это­го я оттал­ки­ва­юсь от про­шло­го, от его урод­ства и ужа­сов, что­бы пока­зать цве­те­ние будущего».

Одно из самых извест­ных сти­хо­тво­ре­ний Бед­но­го — «Про­во­ды» (1918) — тоже отсы­ла­ет к народ­ной куль­ту­ре с точ­ки зре­ния сюже­та (не фор­мы), а имен­но — к рекрут­ским причитаниям:

Как род­ная мать меня
Провожала,
Как тут вся моя родня
Набежала:
«А куда ж ты, паренёк?
А куда ты?
Не ходил бы ты, Ванёк,
Да в солдаты!
В Крас­ной Армии штыки,
Чай, найдутся.
Без тебя большевики
Обойдутся.
Поне­во­ле ты идёшь?
Аль с охоты?
Ваня, Ваня, пропадёшь
Ни за что ты».

В Рос­сии рекрут­ские при­чи­та­ния воз­ник­ли в пер­вой поло­вине XVIII века, то есть одно­вре­мен­но с вве­де­ни­ем рекрут­ской повин­но­сти. Как пра­ви­ло, они отра­жа­ли печаль юно­ши и его семьи, страх перед воен­ной служ­бой, тос­ку по дому и преж­ней жиз­ни. Демьян Бед­ный же «пере­во­ра­чи­ва­ет» жанр: юно­ша у него ни мало­сти не тос­ку­ет и дела­ет стро­гое вну­ше­ние «неда­лё­ким» род­ствен­ни­кам. При­чи­та­ние пре­вра­ща­ет­ся в рево­лю­ци­он­ную агитацию:

Будь такие все, как вы,
Ротозеи,
Что б оста­лось от Москвы,
От Расеи?
Всё пошло б на ста­рый лад,
На недолю.
Взя­ли б вновь от вас назад
Зем­лю, волю;
Сел бы барин на земле
Злым Малютой.
Мы б завы­ли в кабале
Самой лютой.

В 1920‑е Бед­ный был чрез­вы­чай­но вос­тре­бо­ван. После смер­ти Лени­на его ста­тус нисколь­ко не пошат­нул­ся — Ста­лин тоже по досто­ин­ству оце­нил про­па­ган­дист­ские талан­ты поэта, меж­ду ними года­ми велась тёп­лая при­я­тель­ская пере­пис­ка. Твор­че­ство Демья­на Бед­но­го почти ни в чём не огра­ни­чи­ва­ли: он мог писать как угод­но и о чём угод­но. Казус, пожа­луй, слу­чил­ся толь­ко одна­жды: при­мер­но в 1926‑м Бед­ный сочи­нил некое сти­хо­тво­ре­ние, в кото­ром насме­хал­ся над гар­мо­нью, утвер­ждая, что дерев­ням пора забыть об этом инстру­мен­те и слу­шать сим­фо­ни­че­скую музы­ку. В прес­се раз­го­рел­ся скан­дал, а сти­хо­тво­ре­ние боль­ше нико­гда и нигде не печа­та­ли — оно даже не вошло в его пол­ное собра­ние сочинений.

В осталь­ном запре­тов и скан­да­лов не было. Все 1920‑е Бед­ный про­дол­жал жить в Крем­ле, мно­го писать и пуб­ли­ко­вать­ся, а так­же ино­гда отды­хать на курор­тах. Когда в 1928 году поэт тяже­ло забо­лел, имен­но Ста­лин в пись­ме в полит­бю­ро ЦК потре­бо­вал пой­ти на любые рас­хо­ды, что­бы не допу­стить его смер­ти от сахар­но­го диабета:

«Демьян Бед­ный в опас­ней­шем поло­же­нии: у него откры­ли 7% саха­ра, он слеп­нет, он поте­рял ½ пуда веса в несколь­ко дней, его жиз­ни угро­жа­ет пря­мая опас­ность. По мне­нию вра­чей, нуж­но его отпра­вить поско­рее за гра­ни­цу, если дума­ем спа­сти его. Демьян гово­рит, что при­дёт­ся взять с собой жену и одно­го сопро­вож­да­ю­ще­го, зна­ю­ще­го немец­кий язык. Я думаю, что надо удо­вле­тво­рить его».

Совре­мен­ни­ки отно­си­лись к Демья­ну Бед­но­му с ува­же­ни­ем — или про­сто пуб­лич­но декла­ри­ро­ва­ли его. Мно­гие отме­ча­ли, что его сочи­не­ния, пусть весь­ма свое­об­раз­ные и далё­кие от лите­ра­тур­ной нор­мы, в рево­лю­ци­он­ные 1920‑е ока­за­лись ров­но тем, что было необ­хо­ди­мо госу­дар­ству. Так, в 1927 году Вла­ди­мир Мая­ков­ский объяснял:

«Рево­лю­ци­он­ное госу­дар­ство оце­ни­ва­ет раз­ви­тие искус­ства по тому, как искус­ству уда­ёт­ся про­ник­нуть в мас­сы. Демьян Бед­ный, веро­ят­но, с преж­ней точ­ки зре­ния, не являл­ся поэтом, но для совет­ско­го обще­ства, если крас­но­ар­мей­цы с его сти­ха­ми на устах бро­са­лись про­тив тан­ков, его поэ­зия име­ет огром­ное значение».

Лест­но о Демьяне Бед­ном отзы­вал­ся и Борис Пастернак:

«Навер­ное, я удив­лю вас, если ска­жу, что пред­по­чи­таю Демья­на Бед­но­го боль­шин­ству совет­ских поэтов. Он не толь­ко исто­ри­че­ская фигу­ра рево­лю­ции в её дра­ма­ти­че­ские пери­о­ды, эпо­ху фрон­тов и воен­но­го ком­му­низ­ма, он для меня Ганс Сакс [немец­кий поэт, попу­ля­ри­за­тор Рефор­ма­ции] наше­го народ­но­го дви­же­ния. Он без остат­ка рас­тво­ря­ет­ся в есте­ствен­но­сти сво­е­го при­зва­ния, чего нель­зя ска­зать, напри­мер, о Мая­ков­ском, для кото­ро­го это было толь­ко точ­кой при­ло­же­ния части его сил. На такие явле­ния, как Демьян Бед­ный, нуж­но смот­реть не под углом зре­ния эсте­ти­че­ской тех­ни­ки, а под углом истории».

Сим­па­тия, кста­ти, была вза­им­ной — Демьян Бед­ный гово­рил от Пастер­на­ке не менее тепло:

«К неко­то­ро­му, может быть, огор­че­нию моих поэ­ти­че­ских сорат­ни­ков, я дол­жен откры­то ска­зать, что я готов согла­сить­ся с теми, кто высо­ко рас­це­ни­ва­ет мастер­ство Пастер­на­ка. У меня нет жела­ния отри­цать, что это пре­крас­ней­ший поэт. И боять­ся нам Пастер­на­ка нече­го. И косить­ся не надо…»

Демьян Бед­ный мно­го и актив­но писал для изда­ния «Без­бож­ник», что сде­ла­ло поэта фак­ти­че­ски сим­во­лом анти­ре­ли­ги­оз­ной кампании.

30 тысяч книг

Мы отме­ча­ли, что в дет­стве Демьян Бед­ный обо­жал читать, и с воз­рас­том это при­стра­стие нику­да не отсту­пи­ло. Зна­ко­мые харак­те­ри­зо­ва­ли его как «бле­стя­ще­го исто­ри­ка и фило­ло­га», «тон­ко­го фольк­ло­ри­ста» и эру­ди­та, спо­соб­но­го бесе­до­вать о Рим­ской импе­рии. Соби­рать кни­ги Бед­ный начал ещё до рево­лю­ции, уже в 1913 году в его кол­лек­цию попа­ло до тыся­чи изда­ний. С года­ми он и вовсе стал обла­да­те­лем одной из луч­ших в стране лич­ных биб­лио­тек, в кото­рой насчи­ты­ва­лось око­ло 30 тысяч книг. Поэт назы­вал свою кол­лек­цию «внеш­ним моз­гом» и ком­мен­ти­ро­вал:

«Тут нет ни одной кни­ги, кото­рой я не знал бы, зачем её поку­пал. Я не маньяк, соби­ра­ю­щий ред­кост­ные экзем­пля­ры и биб­лио­гра­фи­че­ские дико­вин­ки, а заин­те­ре­со­ван­ный биб­лио­фил. Я кни­гу люб­лю, — люб­лю по-насто­я­ще­му, — но меня инте­ре­су­ет, преж­де все­го, её содержание».

Кни­ги он поме­чал сво­им насто­я­щим име­нем или толь­ко ини­ци­а­ла­ми Е. П. Здесь было нема­ло ред­ко­го: напри­мер, при­жиз­нен­ные изда­ния Пуш­ки­на и Кры­ло­ва, кни­ги XVI–XVII веков, в част­но­сти изда­ние Ива­на Фёдо­ро­ва «Новый завет с Псал­ты­рью» (Острог, 1580) и «Уло­же­ние» (М., 1649). Кро­ме того, Бед­ный соби­рал пери­о­ди­че­ские и ино­стран­ные изда­ния. Поэт дру­жил с дру­ги­ми кол­лек­ци­о­не­ра­ми книг и учил­ся у них. Есть све­де­ния, что его в лич­ную биб­лио­те­ку посту­пал один экзем­пляр каж­дой кни­ги, выхо­див­шей в СССР.

Что-то для сво­ей кол­лек­ции поэт поку­пал, что-то было пода­ре­но уже упо­мя­ну­тым вели­ким кня­зем Кон­стан­ти­ном Кон­стан­ти­но­ви­чем, а что-то, веро­ят­но, он при­сва­и­вал поль­зу­ясь слу­ча­ем. Неко­то­рые гово­ри­ли, что в рево­лю­ци­он­ные дни Бед­ный не брез­го­вал рас­хи­ще­ни­ем уса­деб и забрал отту­да нема­ло цен­но­го. Мос­ков­ский буки­нист Король­ков рас­ска­зы­вал:

«В пери­од наци­о­на­ли­за­ции книж­но­го дела, когда на скла­ды и в мага­зи­ны Госиз­да­та рекой тек­ли кни­ги из бар­ских особ­ня­ков и част­ных квар­тир, остав­лен­ных бежав­ши­ми вла­дель­ца­ми, — Демьян всю­ду при­хо­дил пер­вым и выби­рал что хотел. Подой­дя к пол­ке, застав­лен­ной маро­ке­на­ми [сафья­но­вы­ми пере­плё­та­ми], он под­ни­мал пол­ку и басил: — Вот эту пол­ку — мне. Ему бес­пре­ко­слов­но выпи­сы­ва­ли кви­тан­цию, конеч­но, „по сво­ей“ цене, т. е. почти даром».

Биб­лио­те­кой Бед­но­го поль­зо­вал­ся и Ста­лин, кото­рый дол­гое вре­мя под­дер­жи­вал с поэтом почти при­я­тель­ские отно­ше­ния. Был ли При­дво­ров дово­лен этим фак­том — неяс­но. В писа­тель­ских кру­гах ходи­ли занят­ные слу­хи. Яко­бы после высе­ле­ния Бед­но­го из крем­лёв­ской квар­ти­ры там нашли днев­ник с запи­сью, что поэт не любит давать Ста­ли­ну кни­ги, пото­му что на них оста­ют­ся сле­ды «жир­ных паль­цев». Мало­ве­ро­ят­но, что, даже будучи «мужи­ком вред­ным», Бед­ный настоль­ко не чув­ство­вал гра­ниц и в годы все­об­щей подо­зри­тель­но­сти ком­про­ме­ти­ро­вал сам себя.

В 1938‑м, в самый тяжё­лый пери­од опа­лы (о кото­ром ниже), Демьян Бед­ный про­дал биб­лио­те­ку Госу­дар­ствен­но­му лите­ра­тур­но­му музею за 600 тысяч руб­лей, что было зна­чи­тель­но ниже её реаль­ной сто­и­мо­сти. Мера эта ста­ла вынуж­ден­ной, а когда биб­лио­те­ку выво­зи­ли из его квар­ти­ры, по неко­то­рым дан­ным, поэт плакал.

Впро­чем, утра­та кол­лек­ции нисколь­ко не повли­я­ла на увле­че­ние поэта буки­ни­сти­кой: фак­ти­че­ски сра­зу же он про­дол­жил поку­пать кни­ги и делал это до самой смерти.

Линия партии и творчество Бедного неожиданно расходятся

Демьян Бед­ный любил срав­ни­вать себя с бога­ты­ря­ми, в част­но­сти — с Ильёй Муром­цем. Высо­кий рост и креп­кое тело­сло­же­ние дава­ли ему такое пра­во, а мно­гие с этим согла­ша­лись. Так, Очин­ский писал о нём:

«Ост­ро­ко­неч­ный шлем и пет­ли­цы дела­ли его похо­жим на древ­не­го бога­ты­ря, пря­мо сошед­ше­го с кар­ти­ны Васнецова».

Увле­че­ние бога­ты­ря­ми доро­го сто­и­ло поэту.

В нача­ле 1930‑х курс совет­ской вла­сти стал менять­ся: от интер­на­ци­о­на­лиз­ма и миро­вой рево­лю­ции к «соци­а­лиз­му в отдель­но взя­той стране», от пол­но­го отри­ца­ния про­шло­го — к акку­рат­но­му исполь­зо­ва­нию «полез­ных» исто­ри­че­ских сюже­тов. По какой-то при­чине опыт­ный про­па­ган­дист не почув­ство­вал сме­ну направ­ле­ния и про­дол­жал вести себя так, слов­но за окном его крем­лёв­ской квар­ти­ры всё ещё были аван­гард­ные 1920‑е с их откры­то­стью экспериментам.

Меж­ду 1930‑м и 1937‑м Бед­ный напи­сал сра­зу несколь­ко сме­лых даже по мер­кам соб­ствен­ной сти­ли­сти­ки работ. В 1930 году, весь­ма неожи­дан­но для поэта, вышло поста­нов­ле­ние сек­ре­та­ри­а­та ЦК ВКП(б) «О фелье­то­нах Демья­на Бед­но­го „Сле­зай с печ­ки“, „Без поща­ды“». Почти 50-лет­не­му Бед­но­му сде­ла­ли пер­вое серьёз­ное заме­ча­ние:

«ЦК обра­ща­ет вни­ма­ние редак­ций „Прав­ды“ и „Изве­стий“, что за послед­нее вре­мя в фелье­то­нах т. Демья­на Бед­но­го ста­ли появ­лять­ся фаль­ши­вые нот­ки, выра­зив­ши­е­ся в огуль­ном оха­и­ва­нии „Рос­сии“ и „рус­ско­го“ (ста­тьи „Сле­зай с печ­ки“, „Без поща­ды“); в объ­яв­ле­нии „лени“ и „сиде­ния на печ­ке“ чуть ли не наци­о­наль­ной чер­той рус­ских <…>; в непо­ни­ма­нии того, что в про­шлом суще­ство­ва­ло две Рос­сии, Рос­сия рево­лю­ци­он­ная и Рос­сия анти­ре­во­лю­ци­он­ная, при­чём то, что пра­виль­но для послед­ней, не может быть пра­виль­ным для пер­вой; в непо­ни­ма­нии того, что нынеш­нюю Рос­сию пред­став­ля­ет её гос­под­ству­ю­щий класс, рабо­чий класс и преж­де все­го рус­ский рабо­чий класс, самый актив­ный и самый рево­лю­ци­он­ный отряд миро­во­го рабо­че­го клас­са, при­чём попыт­ка огуль­но при­ме­нить к нему эпи­те­ты „лен­тяй“, „люби­тель сиде­ния на печ­ке“ не может не отда­вать гру­бой фальшью».

Это был пер­вый тре­вож­ный зво­нок, но Бед­ный, уве­рен­ный в соб­ствен­ной непри­кос­но­вен­но­сти, к нему не при­слу­шал­ся. Более того, он напи­сал Ста­ли­ну пись­мо с жало­бой и полу­чил жёст­кий ответ, мало похо­жий на их ран­нюю тёп­лую переписку:

«В чём суще­ство Ваших оши­бок? Оно состо­ит в том, что кри­ти­ка недо­стат­ков жиз­ни и быта СССР, кри­ти­ка обя­за­тель­ная и нуж­ная, раз­ви­тая Вами вна­ча­ле доволь­но мет­ко и уме­ло, увлек­ла Вас сверх меры и, увлёк­ши Вас, ста­ла пере­рас­тать в Ваших про­из­ве­де­ни­ях в кле­ве­ту на СССР, на его про­шлое, на его насто­я­щее… [Вы] ста­ли воз­гла­шать на весь мир, что Рос­сия в про­шлом пред­став­ля­ла сосуд мер­зо­сти и запу­сте­ния… что „лень“ и стрем­ле­ние „сидеть на печ­ке“ явля­ет­ся чуть ли не наци­о­наль­ной чер­той рус­ских вооб­ще, а зна­чит и рус­ских рабо­чих, кото­рые, про­де­лав Октябрь­скую рево­лю­цию, конеч­но, не пере­ста­ли быть русскими».

Веро­ят­но, Бед­ный не пони­мал всех этих поли­ти­че­ских тон­ко­стей. В 1932‑м была опуб­ли­ко­ва­на пье­са «Как 14‑я диви­зия в рай шла», где поэт высме­и­вал одно­вре­мен­но хри­сти­ан­ство, Рос­сий­скую импе­рию и вме­сте с ней участ­ни­ков вой­ны 1914–1918 годов (тогда по понят­ным при­чи­нам её ещё не назы­ва­ли Пер­вой мировой):

«Н‑да… — ска­зал Пет­ру­ха, закру­чи­вая цигарку, —
Пошло, зна­чит, твоё дев­ство насмарку!..
Так тебе и надо, дуре стоеросовой,
С тво­ей непо­роч­но­стью бросовой!..
Ну, неча пущать пона­прас­ну слезу,
Поле­зай на пере­док, я тебя в рай провезу! —
Уте­шил каше­вар несчаст­ную старуху. —
Сой­дёшь за пол­ко­вую потаскуху!»

Дерз­кое по замыс­лу и вопло­ще­нию про­из­ве­де­ние при­ня­ли про­хлад­но, юмор «ниже поя­са» не оце­ни­ли. Ста­лин про­ком­мен­ти­ро­вал сочи­не­ние сле­ду­ю­щим образом:

«[Пье­са] вышла неваж­ная, посред­ствен­ная, гру­бо­ва­тая, отда­ёт кабац­ким духом, изоби­лу­ет трак­тир­ны­ми остро­та­ми. Если она и име­ет вос­пи­та­тель­ное зна­че­ние, то, ско­рее все­го, отри­ца­тель­ное. Мы ошиб­лись, при­ло­жив к этой плос­кой и неху­до­же­ствен­ной шту­ке печать ПБ [полит­бю­ро. — Прим. ред.]. Это нам урок. Впредь будем осто­рож­нее, в осо­бен­но­сти — в отно­ше­нии про­из­ве­де­ний Демья­на Бедного».

Поло­же­ние Демья­на усу­губ­ля­ли несколь­ко фак­то­ров. Во-пер­вых, подоб­ные заме­ча­ния Бед­ный полу­чал и ранее. Выше мы упо­ми­на­ли поста­нов­ле­ние ЦК о его фелье­то­нах, а ещё в 1931 году Луна­чар­ский писал:

«Ино­гда Д. Бед­ный увле­кал­ся и про­шлое рисо­вал сплош­ной чёр­ной крас­кой, сажей, а насто­я­щее, наобо­рот, слиш­ком свет­лым. Его упре­ка­ли: если бы про­шлое наше было так тем­но, то из него не мог­ло бы полу­чить­ся насто­я­щее. Каким чудом оно полу­чи­лось, если бы в нашем наро­де не было про­грес­сив­ной тен­ден­ции, если бы рань­ше наши рабо­чие не были про­ник­ну­ты этой идеей?»

Во-вто­рых, совет­ские руко­во­ди­те­ли уста­ли от Бед­но­го лич­но, точ­нее, от его обра­за жиз­ни. Поэт посто­ян­но ругал­ся с женой (дохо­ди­ло до руко­при­клад­ства), а все посто­ян­но рабо­тав­шие в Крем­ле совет­ские руко­во­ди­те­ли, вклю­чая Ста­ли­на, вынуж­ден­но за этим наблю­да­ли. Более того, как-то раз жена Бед­но­го Вера Руфов­на попы­та­лась зару­чить­ся под­держ­кой Ста­ли­на и повли­ять на поэта. В ито­ге поэта высе­ли­ли из Крем­ля, а в печа­ти мно­жи­лись кри­ти­че­ские отзы­вы о его недав­них сочинениях.

Впро­чем, из Крем­ля Бед­ный отпра­вил­ся не на ули­цу, а в особ­няк на Рож­де­ствен­ском буль­ва­ре (поз­же он сме­нил его на квар­ти­ру на ули­це Горь­ко­го). Ему повез­ло несрав­ни­мо боль­ше, чем Гуми­лё­ву, Ман­дель­шта­му и дру­гим совре­мен­ни­кам, но поэт всё рав­но был недо­во­лен:

«Мне пока­за­на квар­ти­ра на Рож­де­ствен­ском буль­ва­ре, где долж­на про­те­кать моя „лич­ная жизнь“. При капи­таль­ном ремон­те полу­чит­ся оби­тель в три боль­ших ком­на­ты с вести­бю­лем. Сей­час это — кры­си­ный сарай с фанер­ны­ми пере­го­род­ка­ми, точ­нее — зага­жен­ная зад­ни­ца бар­ско­го особ­ня­ка. Я в неё поле­зу, и куда угод­но поле­зу, посколь­ку это каса­ет­ся моей „лич­ной жиз­ни“. Но мне поче­му-то эту зад­ни­цу вели­ча­ют всё вре­мя „особ­ня­ком“».

Одна­ко так про­сто оста­но­вить поэта тоже не вышло. В 1936‑м по зака­зу «Камер­но­го теат­ра» Бед­ный напи­сал либ­рет­то опе­ры-фар­са «Бога­ты­ри», в при­выч­ной гру­бой мане­ре высме­яв геро­ев рус­ско­го былин­но­го эпо­са. Бога­ты­ри у него пред­ста­ли как него­дяи, раз­бой­ни­ки — почти бор­цы за пра­ва уни­жен­ных и оскорб­лён­ных, а жите­ли Руси — сла­бо­воль­ные пья­ни­цы. К тому же пер­со­на­жи гово­ри­ли скуд­но и про­сто (как и почти все­гда у Бед­но­го). Опе­рет­ту успе­ли даже несколь­ко раз поста­вить на сцене, но на один из спек­так­лей при­шёл Вяче­слав Моло­тов, кото­ро­му декон­струк­ция былин при­шлась не по душе:

«Без­об­ра­зие! Бога­ты­ри ведь были заме­ча­тель­ные люди!»

На сле­ду­ю­щий день состо­я­лось засе­да­ние полит­бю­ро, и «Бога­ты­рей» сня­ли с показа.

И это всё рав­но не мог­ло убе­дить Бед­но­го, что его под­ход к твор­че­ству более не актуа­лен и для про­цве­та­ния ему необ­хо­ди­мо стать ско­рее «пат­ри­о­том», неже­ли оста­вать­ся «раз­об­ла­чи­те­лем». В 1937‑м он совер­шил ещё более стран­ный посту­пок — напи­сал сти­хо­тво­ре­ние, в кото­ром как бы декла­ра­тив­но кри­ти­ку­ет фашизм.

Фашист­ский рай. Какая тема!
Я про­хо­жу сре­ди фашист­ско­го эдема,
Где радость, солн­це и цветы.
Где над про­сто­ра­ми цве­ту­щей ржи, пшеницы,
Пере­кли­ка­ют­ся вечер­ние зарницы,
Где бла­го­ден­ству­ют и люди, и скоты,
И пти­цы. Чем не эдем?
Наста­ло житие божественно-благое.
Газе­ты пишут так. Меж тем,
В народ­ной глу­бине — там слы­шит­ся другое…
А речи тай­ные под­слу­шать у народа
Всё полу­ча­ет­ся как раз наоборот:
Фашист­ский, дескать, ад пора дав­но похерить!
Кому же верить!
Сло­веч­ко вяк­нешь невпопад,
Тебе на хвост насып­лют соли.
Фашист­ский рай — народ­ный ад?
Так, что ли?

Одна­ко Бед­ный нико­гда не был хорош в эзо­по­вом язы­ке, и пото­му Лев Мех­лис, на тот момент заве­ду­ю­щий отде­лом печа­ти ЦК, вполне ясно уви­дел в его новом сочи­не­нии аллю­зии к совет­ской дей­стви­тель­но­сти и доло­жил об этом Ста­ли­ну. Затем Мех­лис сроч­но вызвал Бед­но­го к себе и пере­дал тому руко­пись со ста­лин­ской пометкой:

«Пере­дай­те это­му ново­яв­лен­но­му „Дан­те“, что он может пере­стать писать».

Сын Демья­на Бед­но­го вспо­ми­нал тот вечер:

«Вер­нул­ся отец из „Прав­ды“ через два часа. Лицо его было серо-пепель­но­го цве­та, он тяже­ло дышал и от сухо­сти во рту не мог раз­го­ва­ри­вать. Я налил ему ста­кан воды, и он, выпив его, стал отре­зать кусок от лимо­на, лежав­ше­го на сто­ле. Смот­рел отец куда-то вдаль, и я видел, как место лимо­на он режет свой палец. Боли он не чувствовал».

В 1938‑м поэта исклю­чи­ли из пар­тии и Сою­за писа­те­лей за «рез­ко выра­жен­ное мораль­ное раз­ло­же­ние», его про­из­ве­де­ния пере­ста­ли печа­тать. Одна­ко более суро­вых мер не после­до­ва­ло: Бед­ный не отпра­вил­ся в заклю­че­ние и остал­ся в Москве. Даже назван­ные в честь него гео­гра­фи­че­ские объ­ек­ты не тронули.

Похо­же, что поэт так и не сми­рил­ся с утра­той ста­ту­са и был уве­рен, что ему по силам вер­нуть преж­нее поло­же­ние. Так, все 1930‑е он с уди­ви­тель­ной регу­ляр­но­стью писал хва­леб­ные сти­хи о Сталине:

Нет на све­те угол­ка такого,
Нет тако­го места на земле,
Где бы люди не слы­ха­ли слова,
Ска­зан­но­го Ста­ли­ным в Кремле.

Или высме­и­вал сво­е­го неко­гда това­ри­ща Льва Троцкого.

Тщет­но: кажет­ся, дав поэту несколь­ко щед­рых попы­ток встро­ить­ся в новую линию пар­тии, Ста­лин уже не мог пере­ду­мать — ника­кие тёп­лые строч­ки не убе­ди­ли бы его. К тому же, сти­хи не были искрен­ни­ми. В лич­ных раз­го­во­рах Бед­ный весь­ма рез­ко отзы­вал­ся о Ста­лине, что даже попа­ло в справ­ку НКВД:

«Зажим и тер­рор в СССР тако­вы, что невоз­мож­на ни лите­ра­ту­ра, ни нау­ка, невоз­мож­но ника­кое сво­бод­ное иссле­до­ва­ние. У нас нет не толь­ко исто­рии, но даже и исто­рии пар­тии. Исто­рию граж­дан­ской вой­ны тоже надо выбро­сить в печ­ку — писать нель­зя. Ока­зы­ва­ет­ся, я шёл с пар­ти­ей, 99,9% кото­рой шпи­о­ны и про­во­ка­то­ры. Ста­лин — ужас­ный чело­век и часто руко­вод­ству­ет­ся лич­ны­ми счё­та­ми. Все вели­кие вожди все­гда созда­ва­ли вокруг себя бле­стя­щие пле­я­ды спо­движ­ни­ков. А кого создал Ста­лин? Всех истре­бил, нико­го нет, все уни­что­же­ны. Подоб­ное было толь­ко при Иване Грозном».

Или:

«Армия цели­ком раз­ру­ше­на, дове­рие и коман­до­ва­ние подо­рва­но, вое­вать с такой арми­ей невоз­мож­но. Я бы сам в этих усло­ви­ях отдал поло­ви­ну Укра­и­ны, что­бы толь­ко на нас не лез­ли. Уни­что­жен такой талант­ли­вый стра­тег, как Туха­чев­ский. Может ли армия верить сво­им коман­ди­рам, если они один за дру­гим объ­яв­ля­ют­ся измен­ни­ка­ми? Что такое Воро­ши­лов? Его инте­ре­су­ет толь­ко соб­ствен­ная карьера».

Впро­чем, ника­ко­го нака­за­ния не последовало.

Каза­лось бы, на этом био­гра­фия поэта мог­ла завер­шить­ся (как мини­мум твор­че­ская), но исто­рия дала ему ещё один шанс. С нача­лом Вели­кой Оте­че­ствен­ной вой­ны Демьян Бед­ный вер­нул­ся к рабо­те. Неко­то­рое вре­мя он писал под псев­до­ни­мом Д. Бое­вой (бли­же к кон­цу вой­ны сно­ва стал Бед­ным) и вме­сте с Кукры­ник­са­ми созда­вал аги­та­ци­он­ные пла­ка­ты. Его сти­хи сно­ва печа­та­ли и пере­да­ва­ли по радио. При­ме­ча­тель­но, что в это вре­мя поэт нако­нец понял, как впле­тать исто­ри­че­ские и рели­ги­оз­ные моти­вы в своё творчество:

Пусть при­ня­ла борь­ба опас­ный оборот,
Пусть нем­цы тешат­ся фашист­скою химерой.
Мы отра­зим вра­гов. Я верю в свой народ
Несо­кру­ши­мою тыся­че­лет­ней верой.

Он мно­го испы­тал. Был путь его тернист.
Но не затем зовёт он Роди­ну святою,
Чтоб попи­рал её фашист
Сво­ею гряз­ною пятою.

Или выду­мы­вал цита­ты Бисмар­ка, до того как это ста­ло мейнстримом:

Бисмарк ска­зал: «Мой нару­шен завет.
Схват­ка с Рос­си­ей опас­ней всех бед.
Опу­сто­ша­ло её многократно
Сколь­ко вои­те­лей, но ни один
Бла­го­по­луч­но из рус­ских равнин
После „побед“ не вер­нул­ся обратно».

В био­гра­фии поэта за автор­ством Ири­ны Бра­зуль упо­ми­на­ет­ся, что Бед­ный, почти достиг­ший 60 лет, про­сил отпра­вить его на фронт — но из-за диа­бе­та и сла­бо­го серд­ца полу­чил отказ. За свои тру­ды был награж­дён меда­лью «За доб­лест­ный труд в Вели­кой Оте­че­ствен­ной войне 1941–1945 гг.».

И всё же даже фрон­то­вая сла­ва не вер­ну­ла Бед­но­му преж­не­го ста­ту­са, его послед­ние годы про­шли весь­ма скром­но. 25 мая 1945 года Демьян Бед­ный скон­чал­ся от пара­ли­ча серд­ца. Поэта похо­ро­ни­ли на Ново­де­ви­чьем клад­би­ще, а его некро­лог под­пи­са­ли 60 писа­те­лей. В 1956 году Бед­но­го посмерт­но вос­ста­но­ви­ли в партии.

Демьян Бед­ный стал «голо­сом рево­лю­ции» и, пожа­луй, самым зна­ме­ни­тым поэтом-аги­та­то­ром в рус­ской лите­ра­ту­ре. Его сти­хи вдох­нов­ля­ли рабо­чих и сол­дат, рас­про­стра­ня­лись бес­пре­це­дент­ны­ми тира­жа­ми, а совре­мен­ни­ки, если и не вос­хи­ща­лись даро­ва­ни­ем, то при­зна­ва­ли свое­вре­мен­ность и вклад в рево­лю­цию. Будучи начи­тан­ным и обра­зо­ван­ным, Бед­ный писал про­сто и даже гру­бо, посколь­ку пред­по­чи­тал спу­стить­ся к чита­те­лям, а не под­ни­мать их на свой уро­вень. Дол­гое вре­мя ему уда­ва­лось без уси­лий идти в ногу с новым руко­вод­ством стра­ны, что, по всей веро­ят­но­сти, пода­ри­ло ему ощу­ще­ние соб­ствен­ной исклю­чи­тель­но­сти и непри­кос­но­вен­но­сти. Одна­ко, как это неред­ко быва­ет, вче­раш­ний люби­мец вла­сти не уга­дал оче­ред­ной идео­ло­ги­че­ский пово­рот и утра­тил всё своё вли­я­ние. И хотя Бед­но­му посчаст­ли­ви­лось избе­жать заклю­че­ния и рас­стре­ла, его исто­рия оста­ёт­ся любо­пыт­ным уро­ком для всех «мужи­ков вредных».

Читай­те также:

— Пер­вое футу­ри­сти­че­ское турне: кто, кого и как бро­сал с паро­хо­да Совре­мен­но­сти;

— «Почти порт­ре­ты». Аль­бом шар­жей Кукры­ник­сов 1932 года;

— Лите­ра­тур­ные дебю­ты Сереб­ря­но­го века.