Известиям о том, что Временный комитет Государственной Думы взял на себя функции верховной власти, поверили не все. Например, граф Михаил Николаевич Граббе, Наказной атаман Области Войска Донского, до последнего отказывался признавать революцию и откладывал принятие неизбежного.
Граф Михаил Граббе. Фото до 1917 года
Когда поезд тронулся, когда попятился вокзал, и гадко улыбающийся есаул Голубов стал превращаться в маленького «солдатика», в дверь купе постучали.
Зашёл невысокого роста казак, поставил на столик стакан с дымящимся чаем и блюдце, на котором громоздились неровные, крупные куски сахара.
— Благодарю, — устало выдавил из себя Атаман.
Всё громче и громче стучали колеса. За окном, мелькая заснеженными балками, проносилась степь. Атаман вглядывался в неё жадно, зная, что не увидит её больше никогда, он, последний Наказной атаман Области Войска Донского, граф Михаил Николаевич Граббе.
Так заканчивалось 9‑е марта 1917 года, последний из девяти дней, перевернувших весь Новочеркасск с ног на голову. Девять дней хаоса, девять дней напрасных надежд, хотя уже в первый было ясно — для него здесь кончено все.
Новочеркасск, Петербургская улица. Конец XIX века
…1‑го марта на стол легла злополучная телеграмма от депутата Государственной думы Николая Виссарионовича Некрасова.
Из текста её следовало, что в столице совершен переворот, и власть отныне находится в руках какого-то Временного комитета.
Это казалось немыслимым. Неужели, розыгрыш? Не похоже на розыгрыш.
Он немедленно вызвал полицмейстера и Начальника Жандармского управления. Полицмейстер, во время всей аудиенции безмолвствовал точно бездна, у него и фамилия была Молчанов, а главный жандарм, Р. В. Домбровский, почесав мясистый затылок, спокойно резюмировал:
— Ситуация в городе контролируется. Я предлагаю никому не говорить о телеграмме и ждать новых данных из столицы.
Эти слова внесли в душу графа некоторое успокоение.
И, правда, — подумалось, — какой ещё переворот? Какие ещё депутаты, какой комитет? Неужели верные государю силы не наведут в столице порядок?
Граф перекрестился и велел подать к подъезду Атаманского дворца машину. Спустя несколько минут они и весь цвет Донской столицы стояли в Войсковом монастыре, где служили панихиду по императору Александру II. Тому самому императору, который сказал в своё время: «Лучше начать сверху, чем начнут снизу». И на следующий день — началось.
«По поручению Комитета Государственной думы, я (А.А. Бубликов — С.П.) сего числа занял Министерство путей сообщения и объявляю следующий приказ председателя Государственной думы: Железнодорожники! Старая власть, создавшая разруху всех отраслей государственного управления, оказалась бессильной…»
Далее речь шла о том, что что все работники железных дорог должны любить Родину и работать с «удвоенной, беззаветной энергией». Однако про «любовь» и «энергию», никто, видимо, слушать уже не хотел.
Начались митинги рабочих. Зашумели бараки пехотных частей на окраине Новочеркасска — Хутунке, шестнадцать тысяч штыков, шутка ли. Лишь 18‑я и 38‑я казачьи сотни, и запасной артиллерийский батальон сохраняли спокойствие. По крайней мере, так докладывал графу главный жандарм Домбровский.
Новочеркасск. Начало XX века
Днём, 2‑го марта, Атаманский дворец заявился городской голова А. С. Дронов. За ним мягко ступали по коврам присяжные поверенные — А. И. Петровский и Г. Л. Карякин.
Петровский откровенно раздражал. Словоблуд, прощелыга, выигравший десятки судебных процессов, литератор, бывший с самим Чеховым «на дружеской ноге», он хитро прищуривался. Неужели Вам не понятен смысл этих телеграмм, Атаман?
«Не понятен! — хотелось крикнуть Граббе. — Я отказываюсь их понимать!»
А вечером эта троица собралась в городской думе, где произошёл обмен мнений «по текущему моменту» с прочими городскими законодателями. Непонятно откуда взялись представители буржуазии и тоже приняли участие в обсуждении. Ближе к полуночи все переместились в помещение Новочеркасского военно-промышленного комитета.
На совещании постановили: чтобы не допустить «революционного угара» и вырвать инициативу из рук «черни», необходимо создать новый орган власти. После недолгих прений учредили Донской исполнительный комитет. Его возглавил адвокат-литератор Петровский.
Чуть за полночь, двери главной залы Военно-промышленного комитета распахнулись, и собравшиеся увидели группу казачьих офицеров во главе с бравым есаулом Голубовым, немного навеселе.
— Казаки и офицеры — за революцию! — торжественно провозгласил он.
Сказанное вызвало шквал аплодисментов:
— Браво, Николай Матвеевич! Ура, есаул!
Новочеркасск. Начало XX века
Голубова знали в Новочеркасске все. Крепко сбитый казачок, аккуратные усики, из дворян. Отличился еще в Русско-японскую не столько лихостью, сколько вопиющей дерзостью. В наградном листе о вручении «Георгия» он написал: «Орден в память поражения Русской армии японцами получил». Потом была война с турками на Балканах, за ней — Первая Мировая. В Новочеркасске Голубов очутился по ранению: отчаянный батареец не имел обыкновения прятаться за орудия и всё делал в полный рост.
Появление казаков побудило совещание к более решительным действиям. Господа революционеры решили немедленно выдвинуться к Граббе и заняться дележом власти.
3‑го марта, в час ночи, делегация, возглавляемая Петровским, в очередной раз прибыла в Атаманский дворец.
Граббе не спал.
Адвокат-литератор выдвинул главное требование с порога:
— Почта и телеграф должны перейти под наш контроль! Под контроль Донского исполнительного комитета!
Атаман отрицательно покачал головой.
— Господа, ваши требования незаконны.
Петровский мрачно произнёс, что сама история толкает их на то, чтобы перейти от требований к действиям.
Кому были обращены эти слова? Их не услышали ни члены Донского исполкома, которые спешно удалялись, ни сам Атаман.
Напрасно вокруг него скакал жеребцом Домбровский, напрасно требовал принять меры.
— Чего мы ждём, господин Атаман?
— Ждём «Высочайшего акта» …
3‑го марта он будто бы подошёл к краю внутренней пропасти, сделал шаг вперед, и началось долгое, бесконечное падение.
Граф не замечал ни реющих на улицах красных знамён, ни толп рабочих и студентов. Газеты читать отказывался.
Новочеркасск. Начало XX века
Домбровский заходил каждый день, чуть ли не каждые полчаса заходил и рассказывал о развитии ситуации. Граф сидел за своим столом, вперив пустой взгляд в окно, истукан истуканом, за окном сыпала пороша.
Домбровский метался по кабинету, заламывая руки.
Он рапортовал, что Комитет повсюду рассылает директивы, называя себя властью на Дону. Он сообщал, что состоялось гарнизонное собрание офицеров, и Голубов, вместе со своим приятелем, поручиком Арнаутовым, превратили его в форменное безобразие. Офицеры заговорили о политике. Голубов рассуждал об отмене отдания чести вне строя, о создании казачьих и солдатских комитетов и прочем «углублении революции».
Граббе задумчиво молчал.
Домбровский докладывал: в Новочеркасске появился ещё один орган власти — Совет рабочих депутатов, Голубов там — частый гость. При Донском исполнительном комитете создан Военный отдел. В нём председательствует воспитатель Донского приготовительного пансиона, есаул Ф. Ф. Секретов, но фактически всем заправляет всё тот же Голубов. Если прямо сейчас не предпринять решительных действий, не только Новочеркасск, весь Дон охватит анархия.
— Ждём «Высочайшего акта» …
В сотый раз повторённая мантра сбила Домбровского с ног. Он обессиленно рухнул на стул.
— Я ещё вчера вам хотел сказать, господин Атаман, но …
Жандарм поднял на графа красные от бессонных ночей глаза.
— …Второго марта, государь-император отрёкся от престола в пользу брата Михаила. Третьего марта отказался от претензий на трон и сам Михаил.
Граббе очнулся.
— А сегодня какое число?
— Шестое…
Падение прекратилось. Всё стало яснее ясного. Он — дождался.
Новочеркасск. Начало XX века
В ночь на 8‑е марта Граббе был арестован. Перед арестом граф подписал приказ о назначении Волошинова временно исполняющим обязанности Наказного атамана.
9‑го марта Петровский и Голубов отвезли экс-атамана в Ростов, в распоряжение великого князя Николая Николаевича, который в тот же день отправлялся в Ставку.
…Степь постепенно погружалась во мрак.
Граф опустил в стакан кусок сахара, маленький белый камень легко коснулся дна, и кверху пошли пузырьки.
«Я утонул, — разочарованно подумал граф, — и даже пузырей после себя не оставил».
Публикацию подготовил писатель Сергей Петров, автор книг «Бакунин. Первый панк Европы», «Хроника его развода» и «Менты и люди». Сотрудничает с издательством «Пятый Рим» и пишет для журнала «Русский пионер».
В Выставочном зале федеральных архивов в Москве 16 марта этого года открылась историко-документальная выставка «Польско-советская война 1919–1921 гг. Рижский мирный договор», организованная Федеральным архивным агентством (Росархивом). На ней представлены уникальные документы из российских и белорусских архивов, связанные не только с историей советско-польской войны, но и с дипломатическими отношениями молодой Советской России и Польши в конце 1910‑х — начале 1920‑х годов, вопросами политической пропаганды в двух государствах и ведением мирных переговоров, завершивших ту короткую, но заметную войну.
Как отмечают организаторы выставки, представленные документы свидетельствуют, что советское государство поначалу стремилось к установлению дипломатических отношений с Польшей и урегулированию вопросов территориального размежевания мирным путем. Однако польское вторжение и решение большевиков «штыками пощупать, не созрела ли социальная революция пролетариата в Польше», привели к советско-польской войне. Комплекс документов выставки позволяет взглянуть на эти события непредвзято и отказаться от их политизации, оценивая их в контексте конкретной эпохи.
Среди участников выставки — крупнейшие российские федеральные архивы (Российский государственный архив социально-политической истории, Российский государственный военный архив, Российский государственный архив кинофотодокументов, Государственный архив Российской Федерации и другие), архивы министерства иностранных дел РФ, несколько архивных и музейных учреждений Белоруссии (Национальный архив Республики Беларусь, Белорусский государственный архив-музей литературы и искусства и другие), несколько российских музеев (Государственный исторический музей-заповедник «Горки Ленинские», Государственный центральный музей современной истории России и другие).
Выставку сопровождает интернет-проект, включающий полнотекстовые электронные копии более чем одной тысячи архивных документов.
Выставка работает с 17 марта по 25 апреля 2021 года. Вход свободный. Подробности о ней читайте на сайте Росархива.
Арсений Морозов — худрук культовых русских групп «Padla Bear Outfit» и «Sonic Death», которые стали законодателями моды на лоу-фай в начале 2010‑х годов. В этом году Арсению исполнилось 35 лет, а «Sonic Death» — 10, по этому случаю группа выпустила юбилейный альбом.
Колумнист VATNIKSTAN Пётр Полещук задал Арсению ровно 35 вопросов о его последних альбомах, мейнстриме, «Вечернем Урганте» и проблемах провинции.
Про альбомы
— Ты выпустил, кажется, рекордное количество альбомов за последние 12 месяцев. Можешь ли назвать свой любимый?
— Хм, не знаю. Они все как дети. Каждый хорош по-своему. «Креститель», например, самый выстраданный. У него схема примерно как у БГ — начало мрачное, а потом что-то более светлое наступает. Новый «Sonic Death» вышел, наоборот, очень легко и естественно. Песни писались быстро, а записали мы всё вообще за один раз на даче у Алексея (гитариста «Крестителя»). Мы действительно настрадались в прошлом году, достигли, так сказать, предела: чёрно-металлический альбом «Sonic Death» и максимально депрессивный «Креститель». После всего этого «Ночь длинных баллад» воспринимается как весеннее пробуждение от пи**еца.
— Всегда хотел просить и тебя лично, и вообще плодовитых музыкантов: релиз за релизом, это круто или нет? Я имею в виду, что иногда включаю какую-нибудь группу, которая выпускает 5 альбомов за год, например «King Gizzard and the Lizard Wizard», и далеко не всегда у меня остаётся ощущение, что группы знают «зачем так много».
— Ну, музыка, которую мы делаем не требует много продакшена, поэтому это нормально. Мне ближе что-то постоянно делать, чем выпускать релизы редко. Просто у нас сейчас две группы, ну и в этом году мы мало выступали. Ну и по хронометражу наши альбомы не очень длинные. Мне не кажется, что это перепроизводство.
Я когда-то узнал, что Летов записал, вроде, пять альбомов за короткий срок — мне кажется, это круто, если альбомы норм. Тот же самый период «King Gizzard» с пятью альбомами был достаточно сенсационным. Делать много альбомов специально, конечно, тупо, но если получается, то почему бы и нет? Тай Сигалл говорил, что он делает такое музло, которое не требует много времени. Если долго за ним сидеть, то это будет уже ни панк и ни гараж.
— Окей, давай поговорим про твои последние альбомы. Ты сказал, что образ боксера на последнем альбоме «Крестителя» — это символ убитой маскулинности. До этого ты снимался в клипе «Животное» в дрэге. Какое твоё отношение к критике маскулинности, такой популярной сегодня?
— Мне кажется, это хорошая критика. Для меня всегда существовало два аспекта этого вопроса. Один культурный — мужчины наряжались женщинами ещё задолго до моего рождения и наделяли это разными смыслами. Это тянется с незапамятных времён, поэтому в этом нет ничего супершокирующего, ни суперсвежего. Второй аспект — это пространство повседневной жизни, и я понимаю, что не могу ходить в женской одежде по двору, потому что меня просто отмудохают.
— То есть шокирующий элемент всё-таки есть?
— Для граунд-пипл, ну или простых людей, возможно. В начале нулевых реальность была чуть более агрессивной, даже в узких штанах нельзя было ходить, что уж говорить про что-то более вызывающее? Я помню, по телевизору показывали передачу про трансвестита-качка, где с ним в парке Горького все фоткались, мол, поглядите — нормальный мужик. И я помню, как подумал тогда, что у нас можно быть только качком, если ты хочешь платье носить. Но благодаря интернету, мне кажется, всё стало получше. Но в принципе, у нас общество к таким вещам настроено с ужасным подозрением.
— Насколько я знаю, ты негативно относишься к гранжу и другому суровому року. В этом контексте — как ты воспринимаешь свою музыку? Я имею в виду, если мы возьмём «Sonic Death», то это довольно суровая музыка, но даже в блэк-альбоме ты поёшь без особого напора на маскулинность. Это осознанно получается?
— Конечно, в этом и весь прикол. Часто люди думают, что в группе поёт женщина. Голос у меня не супермужицкий. Не то чтобы я планировал это, просто спустя время, видя результаты, я понимаю, что это так и работает. Так получается, ну и мне нравятся женские коллективы, а весь этот «никельбэк-рок» нет. Мой знакомый недавно услышал группу «Fuzz» Тая Сигалла, и сказал мне, что ему показалось, что это какие-то девки из семидесятых. Но вообще, тяжело даже представить, что там в голове у этих россиян. Тяжело думать, как они размышляют — считают ли они, что ты поёшь, как женщина, или думают ли они, что ты «пи*ор». В первую очередь, это нравится мне. Такие контрапункты — попытки совмещать противоположные вещи как у «Sonic Death» — хороши для музла.
— В этом нет, случайно, влияния Тая Сигалла, который играет гараж, но при этом звучит как Марк Болан?
— Конечно есть. Я услышал Сигалла, кажется, году в 2010‑м, когда началась вся эта странная американская волна. Мне всё это было близко, потому что это была рок-музыка. До этого я слушал «White Stripes», а ещё раньше всякие мамкины диски, типа «Iron Maiden» или «Deep Purple». Я не слушал поп-музыку, никогда не понимал прикол Майкла Джексона. Но рокеры воспринимались своими чуваками и вся их мифология тоже. В случае Сигалла, мифология была каким-нибудь Боланом или Боуи. Сейчас я могу послушать условную M.I.A., и мне более-менее будет понятен прикол. Но тогда разделял сильно — просто для ориентира, иначе на этапе формирования был бы полный расфокус.
— Тем не менее, в новом альбоме «Sonic Death» стало больше шугейзовых ходов, от чего музыка и вокальное интонирование стали более релевантны друг-другу. Это осознанный отход от тактики — «играть тяжело, но звучать мягко»?
— Нет, мне кажется это её прямое воплощение. Ведь в шугейзе на гитаре ты в принципе можешь со всей силы играть, а получаться будет приятный психоделический эмбиент.
— Новый «Sonic Death» звучит весьма умеренно на фоне прошлого блэк-альбома. Скажи, связно ли это как-то с тем, что в этом году тебе исполнилось 35, а группе 10 лет? Есть ли под коркой этого альбома что-то, что говорит о твоём возрасте и возрасте группы?
— Нет, конечно. Музыкально этот альбом максимально приближен к нашему представлению о классическом звучании «Sonic Death». «Ночь длинных баллад» — это стопроцентный гаражный рок. Мне пох на возраст, я пересекаю пространственно-временной континуум в любых направлениях, ну то есть я не двигаюсь по прямой, где сначала панк, потом поп. У нас другие задачи: сначала найти себя, потом сформировать, потом потерять, потом опять сформировать, потом найти и так далее. В каком-то смысле мы будем здесь уже всегда, так что устраивайтесь поудобней.
— «Любовь нас разорвёт» с нового альбома «Sonic Death» недвусмысленно напоминает о «Joy Division». Но также заключительная песня «NY Song» немного напомнила мне о «NYC» «Interpol». Это осознанные ссылки? И если да, то какое место пост-панк занимает в твоём вкусе?
— Про «Любовь нас разорвёт» — конечно. А вот «Interpol» едва ли. Но мне в принципе лестны такие сравнения, так как «Interpol» я слушаю где-то года с 2004, и нахожу эту группу замечательной, особенно альбом со зверьми на обложке. А вот с пост-панком дело сложнее. Во-первых, сейчас будет немного искусственно раздутый интерес к этому жанру, вследствие перевода книги «Всё порви, начни сначала», Cаймона Рейнольдса.
Во-вторых, в наших широтах не особо уловили определённый африканский вайб пост-панка восьмидесятых, и поэтому играют очень своеобразную суперколд-депрессив версию этого жанра, что мне кажется однообразным. Ну и в‑третьих, для меня сам этот жанр превратился в зашквар и мейнстрим. К тому же культовые символы этого движа воспринимаются на уровне комфортных мемов среди самой широкой аудитории, а для среднего слушателя постпанк — это просто музычка, которая представляет собой очередной саундтрек к повседневности.
Кстати говоря, метал, например, мемы про себя давно переварил и апробировал.
Прошлое
— Давай переместимся в прошлое. Когда было лучшее время для настоящего андеграундного инди-рока: сейчас, или когда ты только начинал?
— Сейчас. Когда я начинал, это было точно не лучшее время. Властвовала мазафака, её поддерживал телек. Не было никакого андеграунда и эстетства по этому поводу. Был либо говно-рок, либо мазафака.
— У меня всегда вызывало лёгкое замешательство, что аудиторию «Padla Bear Outfit» называли хипстерами аналогично с аудиторией условной «Pomрeya». Тем не менее, это хипстеры явно разных вкусовых пород. Что думаешь по этому поводу?
— У «Падлы» были славянофилы, а у «Pompeya» западники, грубо говоря. У нас была аудитория логоцентричная, что ли, «ЖЖшная», которая потом ударилась в либералов. А у «Pompeya» те, кто потом ударились в эмиграцию.
— Какое твоё отношение к группам типа «Tesla Boy» и «Pompeya»? Не казались ли они эскапистами, когда вы только начинали?
— Эскапистом всегда казался себе я. «Tesla Boy» — весёлый парень. Меня, конечно, достаточно бесила эта движуха, потому что я просто был молодой и злой. Но я помню, что видел его пару раз, он произвёл приятное впечатление. Вообще, та хипстерская тусовка была по-человечески качественной и дружелюбной. Мои несколько «уличные» огрызания в сторону их лощёности — это нормально, но чего-то серьёзного против них я никогда не имел. Мы друг другу не мешали.
— Вас часто называют главной группой, оказавшей влияние на формирование «новой русской волны». Но тех, кого сегодня причисляют к «волне», оказываются зачастую артистами, грезящими о мейнстриме и каком-то успехе. Скажи, считаешь ли ты, что деятельность «Падлы» можно считать законодательной? И если да, то почему тогда для новых групп успех стал таким важным принципом, а артистов, которые педалировали бы свою андеграундность, так мало?
— Тут много измерений. Одно из них, безусловно, политическое. После 2014 года курс страны резко поменялся и пошёл в другую сторону. Раньше она не брезгала расширяться культурно, открывая двери не только олигархам. Казалось, что сейчас всё будет более-менее культурненько и международненько. Но после событий в Киеве, наш дядька испугался и жёстко стал закручивать гайки в обратную сторону. Соответственно, поменялась повестка и телевизора, и вообще всего. И, самое главное, стали навязываться иные ценности.
Когда Владимир Машков стал во главе МХАТа, он провёл собрание, где сказал, что театр должен быть успешным.
Ни для кого не секрет, что Машков жёсткий путинойд, и вот тогда же начался курс на всю эту результативность, успешность, на все эти цифры (всё это чисто путинский критерий). Для всех это стало нормой. Ушла суть, а остались вопросы, в духе «сколько ты зарабатываешь?», какой длинны у тебя кошелек и ещё что-нибудь. Краеугольным камнем стал твой успех, в самом вульгарном и базовом смысле: если это группа, она должна быть популярна, если это кино, то оно должно собрать полную кассу. И для культуры это смертельно. Во всяком случае, для культуры, которая нравится мне.
Касательно же «Падлы» и всей истории про законодательство моды, во-первых, мне не кажется, что все или большая часть групп, которые сейчас запели на русском, появились благодаря «Padla Bear Outfit». Окей, мы были первыми, но не значит, что были единственными.
— Но в музыке быть первым немаловажно, разве нет?
— Бл*, ну можно сейчас вообще жесть закрутить: можно сказать, что победила группа «NRKTK». Они тоже были параллельно с нами. То, как всё делали «NRKTK», стало основополагающим для многих, просто про это почему-то любят забывать. А «Падла» была игрушкой для достаточно небольшого количества людей, и в этом была фишка, потому что я никогда не хотел делать музыку для всех, так как просто не понимаю этих условных «всех».
Я не смог бы делать музыку для стадионов, потому что всю жизнь искал альтернативный способ существования тому, как делают все. Это не хорошо и не плохо, это просто так. И «Падла» была темой очень узкоспециальной, интеллигентской (Галич, Джеффри Льюис, то да сё). Ну окей, запели первыми на русском, окей, кто-то там из детишек что-нибудь услыхал.
Но детишки, в большинстве своём, живут в другой реальности, и на них действуют совершенно другие вещи. У них даже тогда был свой, другой, интернет. Если бы мне сейчас было 19 лет, то я бы себя по-другому вёл.
— Изменилась ли как-то твоя аудитория за эти 10 лет? Скажем так, кто начинал тебя слушать тогда и откуда приходят новые слушатели сегодня?
— Откуда приходят не уверен, но 10 лет назад это были читатели «Афиши», «ЖЖ». Как ни странно, мне они не очень нравились. Мы смеялись, что случись революция, это были бы люди с целлофановыми пакетами, и это будет революция целлофановых пакетов. Кухонные или интернет-интеллигенты, если угодно. Это прикольная аудитория, но над ней также прикольно посмеяться. А сейчас, те кто слушают «Sonic Death», мне нравятся больше. И в этом я вижу заслугу самой группы. Она смогла сформировать не то чтобы субкультуру, но…
— Смогла собрать определённых людей?
— Да, людей, которым нужно нечто больше, чем предлагает обычный энтертеймент. И это очень приятно. У них какие-то свои приколы. Когда мы вернулись из последнего тура, я понял, что их немного, но они очень клёвые.
— Я помню, что Колю из «Shortparis» взбесило, что ты сказал, что ты первый, кто заиграл инди-музыку в России. Ты говорил, опираясь на «Падлу? Ну и насколько серьёзно.
— Все подобные моему высказывания, во-первых, работают недолго, а во-вторых, они работают исключительно в рекламных целях. Типа, «самые главные инди-гитарные герои». То, что на Колю это сработало — ну, это смешно. У меня есть товар, и я как-то его похвалил, чтобы продвинуть, вот и всё. Первый — не первый, это всё очень подвижно. Кто-нибудь может написать книгу, где вся история начинается с группы «Ногу Свело», например. У всех куча «правд», поэтому меня не задевает, когда кто-нибудь говорит, что играет в «главной группе страны». Что ж, в его вселенной это, возможно, так. Это важно для подростков и родителей, но для тех, кто давно в этой теме — неважно.
— Как ты относишься к «Shortparis»? В частности, в контексте того, что там играет ударник «Падлы», Данила Холодков. Плюс, там не только он, но и Саша Гальянов, который считает тебя своим наставником.
— Как сказать, хм… «Shortparis» — экспортная группа. Прекрасно, что они есть. Возможно, если они так говорят, то они продолжают развивать какие-то месторождения, куда сходила «Падла». Но «Падла» заходила в дебри, чтобы оставить засечку на дереве, типа — вот сюда можно зайти. Но затем «Падла» уходила оттуда. А кто-то заходит туда серьёзно, развивая некую жилу чего-то экспериментального, странно-русского контента на грани арта, музла и политико-хореографического хрен знает чего. В общем, всего этого странного движа с лысой башкой. Но б*ядь, меня интересуют субкультуры, а «Shortparis» не про субкультуры, это продукт для вечеринок, выставок и всяких светских мероприятий. Но это не будут слушать ребята, которые на пиво собирают 30 рублей. А мне интереснее ребята, которые собирают 30 рублей на пиво.
О медиа
— Как по-твоему: сейчас или 10–12 лет назад музыкальные медиа больше способствовали появлению новых неформатных имен? Вспоминаются сантименты вокруг того, что, мол, раньше была «Афиша-волна», а потом всё накрылось. Стало ли хуже на самом деле?
— Для меня «Афиша» — это журнал, который продавался в метро, и на страницах которого ты мог обнаружить себя и своих корешей. И было прикольно понимать, что в этом большом мире, где есть Филипп Киркоров и прочее, есть ячейка, где есть что-то своё. До этого, когда были другие журналы, типа «NME» и раннего «Rolling Stone», они воспринимались примерно также. Из-за того, что был запрос на копание, серьёзное погружение, на поиск чего-то, на объяснение, на какие-то острые вопросы, словом — на околоинтеллектуальную продукцию, из-за этого был запрос и на сложные имена, неоднозначные статьи.
Например, из «Афиши» я узнал про Яндека. Кто вообще знает, кто такой Яндек? Это же пи**ец. Я не считаю, что я был какой-то задрот, ищущий что-то странное. Я был достаточно мейнстримный чувак, который искал на ту пору актуальные вещи. И вот среди тогдашних актуальных вещей ты мог найти Яндека, типа круто, вау.
Сейчас актуальные вещи немного другие. Сейчас увлечение аутсайдерами — это увлечение аутсайдерами буквально. Тогда мне казалось, что увлечение ими —это самая передовая тема в поп-культуре. Создавалось впечатление, что какой-то чел в заляпанной майке важнее какой-нибудь поп-певицы с суперпродакшеном.
— Ну, тогда СМИ ещё несли отголосок своей, если не критической, то культуртрегерской функции. Ты видишь изменения как регресс?
— Да. За 10 лет СМИ очень деградировали. И тут дело не в стариковском нытье, просто сейчас СМИ не нужны, потому что сейчас, благо, есть платформы, которые позволяют артисту или политику выражаться самостоятельно. То есть СМИ, это прикольно, но есть риск, что ты попадёшь в зависимость от них — главред то, главред сё. Ты уже находясь вне редакции всё равно попадаешь под влияние внутриредакторских процессов, если данное СМИ для тебя сильно важно, и это плохо. Мне нравятся телеграм-каналы, где выпускают околокультурологические статьи про музло, например, «Field of Pikes». Я смутно догадываюсь кто это, но чувак охрененный, очень круто пишет. Один из его постов представляет собой список ещё нескольких каналов на подобную тематику. Зайдя на «Field of Pikes», ты найдёшь всё остальное тоже. Короче, очень крутая тема.
— Помню, что ты в интервью на «Sadwave» обвинил медиа в недостаточном снобизме. Считаешь ли ты, что нынешние СМИ должны включать этот снобизм?
— Это не прям снобизм. Сейчас типа всё музло — норм. И все козыряют составными, общими местами — эмо, инди-поп, дрим-поп и так далее. Что это объясняет для читателя? Раньше, мне кажется, смелее говорили — говно/неговно. Короче, ху**осить — круто. Это порождает полемику. И «Field of Pikes», кстати, прекрасен ещё тем, что разбирает всякие движухи очень критически. Это полезно. Без этого никак.
— Но с другой стороны, авторские каналы ни на что не влияют, если это, конечно, проблема. Это очень нишевые истории, которые не сравнятся с традиционными или хотя бы полноценными СМИ. Как считаешь, время глобальных медиа позади?
— Да, это так. Мы пережили пик глобальности. Дальше всё будет дробиться и делиться ещё больше. Это не плохо, а просто факт. Ясно, что канал «Field of Pikes» не изменит мир и не избавит Россию от дядьки. Но это и не нужно. То, что он может объяснить мне или моей парочке друзей — этого достаточно, потому что там такое чтиво про группу «The Fall», «Мумий Тролль», «The Stone Roses» или ещё что-нибудь, которое не будут читать все. Просто потому что условным всем надо посмотреть на ночь ржаку и на утро пойти работать в «Фикспрайс». Но внутренние вещи он хорошо объясняет тем, кому они интересны. Одно время не было никакой журналистики, году в 2018‑м, когда этот сраный «Field of Pikes» не нашёл нас, вот тогда было тяжеловато. Я думал: «Блин! А где и что читать вообще?». Тогда я даже начал читать комментарии под рэп-альбомами, потому что там иногда попадались интересные комментарии, какие-то разборы.
Про мейнстрим
— В последнем альбоме «Крестителя» ты осознанно использовал автотюн, иначе говоря, использовал инструмент характерный мейнстриму, но для своих целей. У меня такой вопрос: насколько тебе претит мейнстрим? То есть, что бы тебе, так скажем, было бы не западло использовать из его инструментов, а что западло?
— Блин, мне не кажется, что автотюн = мейнстрим. Он вызывает, конечно, такие ассоциации, но точно также Энтони Фантано говорил про звуки барабана или баса, что они сами по себе не могут быть расистскими или сексистскими или ещё какими-нибудь. Вот эффект ревера — он мейнстримный или нет?
— В зависимости от контекста, мне кажется. У автотюна не так много коннотаций. Ревер можно крутить по-разному. Например, можно делать «эканья» в стиле рокабилли, а можно делать какие-то просто подходящие музыке косметические уходы, но без акцента. А автотюн всё-таки больше лакированный и тянет на себя одеяло всегда. Вижу, что ты, кажется, не согласен?
— Ну, не слишком ли мы много навешиваем ярлыков? Несвободная риторика, получается. Это как думать, что если название группы пишется этим блэкметаличеким шрифтом, то группа по умолчанию играет рок. Но современность показывает, что это не так.
Ну, опять же, я не мыслю в духе «это из мейнстрима, но посмотрим, что с этим можно сделать». И вообще, это прикольно — петь с автотюном. Мозг потом сложно вернуть на место, всё разбивается на эти автотюновские кристалики. Плюс я мало слушал музыки, где он использовался, поэтому у меня нет таких ассоциаций.
— Окей, если безотносительно музыки, что для тебя порог? На «Урганта» бы не пошел?
— Сейчас бы не пошёл. Это было прикольно году в 2016‑м. Это не плохо, в этом нет чего-то отстойного. Нормально выступать в вечернем шоу, тот же Тай Сигалл, да и все нормальные артисты, выступают на американском ТВ в late-show. Но, смотри, Ургант стал настолько общим местом, что уже не совсем прикольно. Я, конечно, могу сравнить «Урганта» с журналами «Афиши» в метро. Но смотри, мэн, прикол в том, что современное российское ТВ — это не пресловутое метро. Это днище и помойка.
— Да, но «Урганта» как раз воспринимают как такой оазис среди пустыни. Что думаешь?
— Нет! Нет, чел, «Ургант» — это не оазис, понимаешь?! Оазисом было шоу Троицкого, где они на диванах разваливались. Оазисом был сто лет назад «Куклы» или «Школа Злословия». Но сейчас это беззубая х*йня. Нет, ребята, это не оазис, а пластмассовый мираж самого оазиса.
Оазисы выглядят по-другому: там есть вода, тень, прохлада и можно набраться сил.
И слава богу, что у меня практически не осталось родственников, которые бы заценили эту х*йню и сказали бы, ну всё, ты на телеке, значит то, чем ты занимаешься — норм. Вот когда поменяется власть, поменяется телек, тогда и пойдём в телек.
— Интересное замечание. Для многих ведь шоу Урганта легитимирует как раз то, что оно срабатывает в качестве такого социального лифта, как бы делает тебя человеком в своей семье. У многих на этот счёт есть сантименты. Там с «Буераком» выступил известный барабанщик из нашего города, что сразу прибавило румянца к щекам местных. И я могу это понять. Если не Ургант, то куда бы сходили?
— Вот мы ходили на радио — там все приятные люди, но, чувак, это всё равно система. В неё нельзя. Но я не против, например, Малахова. Это своего рода нормальный оазис пиз*еца и трэша. Такая русская версия фильма «Розовый Фламинго». Иногда посмотреть на это одним глазком забавно. Ха-ха, но и только. Телек не правит нами и не учит нас жить уже давно.
— Ты сказал в интервью афише: «Маленькие города на это смотрят, мечтают в это всё попасть, выбиться в люди, заключить какой нибудь контракт вонючий». Но так ли это? Я имею в виду, разве та же якутская панк-сцена не развивается спокойно по своим правилам?
— Слушай, хороший вопрос чел. Якутская сцена — особое место. Это уже буквально оазис. Я очень надеюсь, что там всё будет процветать. Я в принципе за то, чтобы в каждом городе было такое комьюнити людей, которые бы не уезжали. Да и группам было бы проще турить. Я совершенно против федерализма. Если взять Владивосток — то ты летишь восемь часов на самолете, выходишь из самолета — а там все ещё Россия… это пи**ец! И вот в таких местах как раз и надо делать очень сильный упор на свою специфику.
Про Россию
— Ты говорил, что работаешь с таким аморфным понятием как россияне. Это характерно для всех твоих групп или какой-то одной?
— Я бы сказал, что это характерно для нескольких песен только «Sonic Death». На самом деле, это достаточно сомнительная тематика.
— Смотри, я могу вспомнить на твоём счету песни: «Сладкий ватник», «Экстремизм» и «Нашествие». Плюс альбом «Русская готика» тоже о России, начиная с обложки, напоминающей логотип НБП (прим. — запрещённая в РФ организация). Безотносительно своей музыки, как ты относишься к месту НБП в нашей истории?
— Я особо не вдавался в повестку партии, но со своей стороны мне кажется, что партия была чем-то живым, в политической жизни нашей страны уж точно. Я помню, как их боялись, мол, нацболы сейчас что-нибудь подожгут. Это было свежо и интересно, весело и страшно, ну и по-хорошему революционно-молодёжно. При этом они не были фашистами-мракобесами, а были задорными и леваватенькими. Почти 1968 год, только в России девяностых.
— А в партию вступил бы?
— Нет, не вступил бы. Просто я уже другого поколения. Тогда туда уже было не прикольно идти, там уже всякие взрослые люди только остались. Но само явление мне нравится. И Лимонов мне нравится. Он был похож на настоящего интеллектуала, очень аристократичный человек. Таких мало.
— Недавно ты сказал, что «Креститель» — это группа-утопия с идеей того, что было бы, если бы не случился 2014 год. Если в «Sonic Death» «россиянин не танцует и не улыбается», то каким тебе видится Россиянин по версии «Крестителя»?
— Хм, прикольно, надо подумать. Плачущий Россиянин.
— От хорошей жизни или плохой?
— Ни от какой. Чтобы плакал от осознания каких-то вещей. Сначала поплакал, а потом занялся собой. Как реакция на «е*ать, вот оно как всё на самом деле».
— В одном интервью по поводу «Русской Готики» ты сказал: «Как грустен какой-нибудь оппозиционер, который никак не может собрать множество сторонников, объединить всю оппозицию и выдвинуться на улицу, так грустен и один президент, который сидит за стенами, и общая человеческая экзистенциальная хрень у них одна. И это часто не видно, когда ты внутри этих движений и занят выяснениями типа: „Эти враги, те враги“…». Так вот, я недавно наткнулся на интервью Суркова, который долгое время топил за ДНР, а после отставки дал интервью, где занимается открытым троллингом. Это я к чему: как ты считаешь, люди у власти — они «дураки», как утверждает либеральный дискурс, или они люди умные, так сказать, с конкретной программой?
— Я считаю, что часть людей у власти это какая-то неадекватная архаика, желающая вернуть CCCР, а часть люди из девяностых, которые могли создать политическую партию как арт-проект.
Но я не беру сейчас в расчёт всякие говорящие головы, да и вообще надеюсь, что люди понимают, что в нашей стране у руля кукла, но есть и те, кто дергает за ниточки. Так вот это были люди такого «курёхинского» склада ума. Они угорали поначалу. Как у Пелевина: «Нам нужно, чтобы за нашими деньгами что-нибудь было, что у нас есть? Ну чтоб как в 45‑м!». И они этот затянувшийся прикол воплощали в политике.
Но спустя время все уже забыли, что это прикол, нефть подешевела, 20 лет у руля одна и та же кукла, и чтобы сохранять иллюзии тех, кто мечтает вернуть СССР, начинается настоящий террор. Теперь уже не до шуток на тему политики, нас и наших знакомых избивают и сажают. Военная техника на улицах и кровавые бинты — эта картинка начала девяностых мне хорошо запомнилась, сейчас она возвращается.
— Твоя утопическая Россия — какая она?
— Союз независимых регионов. Лоскутное одеяло, как штаты, только с более х**вым климатом. И вот оно делится-делится и делится, начиная с уральских гор, а потом ещё и ещё. Но это не идея сепаратизма. То есть я не говорю о том, что регионы должны отделяться друг от друга и примыкать к тем странам, рядом с которыми они находятся. Идея в том, чтобы все существовали самостоятельно.
Мне бы хотелось, чтобы было интересно ездить по городам и слушать не о том, что у нас тут «Сникерс» стоит 85 рублей, а о том, какой тут прикольный ландшафт. Очень хочется до этого дожить. Но отчасти так уже и происходит.
Это первая полная публикация хранящейся в РГАСПИ коллекции фотодокументов «В. И. Ленин при жизни» (фонд 393), которая включает 447 единиц хранения. Хронология снимков охватывает 1874–1923 годы. Все фотографии вошли в издание, в том числе редкие фото, сделанные на стекле и плёнке. Коллекция сформировалась в результате труда нескольких поколений историков-архивистов, занимавшихся розыском ленинских фотодокументов в СССР и за рубежом.
Фотографии в каталоге публикуются в хронологическом порядке, без ретуши, а также без исключения образов отдельных политических деятелей, как это делалось ранее. Фотоальбом включает как широко известные хрестоматийные снимки, так и фото, которые для большинства читателей откроются впервые. Каждый снимок имеет подробную аннотацию на русском и английском языках с информацией о дате и месте съёмки, способе воспроизведения и носителе, размерах подлинного фотодокумента и его архивном шифре.
Приз зрительских симпатий на 31‑м «Кинотавре» в 2020 году получила лента Оксаны Карас «Доктор Лиза». Фильм набрал 8,5 баллов из 10. Голосование среди непрофессионального жюри уже третий год проходит онлайн. Гости «Кинотавра» оценивали просмотренные фильмы от 1 до 10 в официальном приложении фестиваля. Алексей Киреенко посмотрел ленту и готов рассказать о ней читателям.
Во второй фестивальный день в установленных Роспотребнадзором условиях состоялась премьера фильма «Доктор Лиза» Оксаны Карас. Четыре года назад её «Хороший мальчик» получил в Сочи главный приз. Спокойный, лишённый агрессии фильм выделялся тогда на фоне более жёстких и мрачных картин («Ученика» Серебренникова, «Коллектора» Красовского, «Зоологии» Твердовского). Так едва ли не впервые на пьедестале главного национального фестиваля оказалось симпатичное зрительское кино.
2012 год, утро, среда. Именно по средам Глинка ездила на Павелецкий вокзал с волонтёрами «Справедливой помощи» кормить бездомных. Киноквартира Доктора Лизы и её мужа — реальная квартира Елизаветы и Глеба, в которой они жили в Москве. Здесь и начинается фильм.
В спальне Лиза с супругом поспешно одеваются и дарят друг другу подарки на годовщину свадьбы: он ей наручные часы, она ему запонки. Лизу играет Чулпан Хаматова, её мужа — польский актёр Анджей Хыра. Настоящий Глеб Глебович стоял в двух метрах от них и наблюдал за съёмками. Александр Пасюгин из «КиноПоиска», находившийся на площадке, записал за Глебом Глинкой его слова:
«Конечно, мне немного не по себе, когда я вижу, как меня играет другой человек. Сразу вспоминается „Двойник“ Достоевского и всё в таком духе. Нужно было привыкнуть. Но мы с Анджеем, когда только встретились, два часа просидели и поговорили. Сразу почему-то возникло ощущение близости. Он мне задавал вопросы, я старался отвечать предельно откровенно. Оксана сказала, что очень долго искала актёра на мою роль. Он же ещё должен был не уступать Хаматовой по мастерству. Я в исполнении Анджея чуть менее нервный, чем в жизни. И ещё Анджей дал герою качество, которому я всегда завидовал в людях, — такое внутреннее спокойствие, которое обычно приходит только с возрастом».
Верно подмечено про спокойствие. До милой супружеской сцены нам показывали, как заспанный муж застаёт спящего в гостиной человека грязного вида, одетого в его, Глеба, пиджак. Солидный хозяин квартиры, адвокат по профессии, нежно будит бомжа, который на одну ночь обрёл приют в доме Доктора Лизы. Виновато озирающийся мужчина снимает с себя пиджак и выходит из квартиры. Сложно поверить, что именно так день ото дня реагировал на «гостей» Лизы её реальный, не кинематографический муж.
Далее нежная сцена в лифте: муж ставит туда гирю с надписью «Пожалуйста, не убирайте. Лиза». Это потому, что Глинка весила так мало, что механизм лифта не реагировал на неё и отказывался ехать.
На съёмочной площадке
В сценарии использованы дневниковые записи Елизаветы Глинки. Какие-то герои позаимствованы из документальных фильмов — например Танюха, которую у Оксаны Карас сыграла загримированная до неузнаваемости народная артистка России Татьяна Догилева. В основном здесь реальные персонажи, но есть и вымышленные — как, например, следователь в исполнении Андрея Бурковского, которому поручено громко и показательно разобраться с делом пропавшего морфина, который выкрала Лиза Глинка. Оксана Карас с гордостью говорит о поднятой теме:
«Мне нравится, что мы прямо ставим вопрос в нашей истории: почему система так несовершенна, что невозможно обезболить онкобольного ребёнка, не совершив преступления?».
Редко в российском кино выходит коммерческий фильм, который критикует современный российский строй. Не авторский или фестивальный фильм, а именно массовая кинокартина. Претензия на социальную критику в фильме есть, но фамилии не названы, образ антагонистов чрезвычайно размыт. Конфликт сводится к логичному противостоянию человека и системы, но этого и правда достаточно для обвинения. Это допустимая критика, которая возможна в Российском кино такого бюджета, да ещё и при поддержке НТВ. Удивительно, но заказ государственного канала не помешал авторам сделать одним из центральных героев гея.
Елизавета Глинка за работой
Доктор Лиза одна, а система, которая сложилась вокруг неё, система, которая не даёт лекарств, которая сажает направо и налево за звёздочки, которая оставляет умирать бездомных и которая питается за счёт калек, вертит тысячами слуг. Лиза Глинка готова бороться со всеми в одиночку. Чулпан Хаматова так комментировала образ своей знакомой, который она воплощала на экране:
«У нас с Лизой было разное видение благотворительности. Для меня это больше системная работа. Если я буду включаться в судьбу каждого ребёнка, я просто не смогу принимать какие-то общие решения. А для Лизы всё было иначе. Она должна была быть с каждым больным. Сама приезжала на вокзал раздавать еду и лекарства. В сценарии фильма это есть, и это может показаться странным: почему Лиза бросает всё и едет на вокзал? В одном интервью она говорила, что это принципиальный момент, чтобы все в фонде понимали, что они равны. Нет директора, президента или волонтёра, каждый — директор и волонтёр в одном лице. Она называла свою работу социальным хосписом. Или социальным паллиативом. Она понимала, что не вылечит этих людей, не сможет вернуть их в обычную жизнь с вокзала. Но для неё каждым из них была она сама, попавшая в такую ситуацию. Она знала, от этого никто не застрахован».
Чулпан Хаматова в роли Елизаветы Глинки
Фильм манипулирует открыто. Слёзы наворачиваются на глазах на моменте, когда Доктор Лиза приходит в дом умирающей от рака девочки. Обычным было бы показать страдания больной через боль, через стоны, через детские муки, как это сделал Эйзенштейн в классическом «Александре Невском» (1938) — крестоносцы бросают детей в костёр, манипуляция удалась, зритель жаждет мести. Но трагедию угасания маленькой жизни авторы исполняют крайне деликатно и максимально трогательно: всю сцену мы видим только родителей, которые играют со своей дочерью, смешат её, пытаясь найти козочку, которую она увидела в горячечном бреду. Наверное поэтому, в конце напряжённого дня, наблюдая за последними совместными семейными минутами, Елизавета Глинка срывается. Скольких таких же она уже похоронила?
Полного погружения в тщательно выстроенную драму фильма не получается — мы видим Чулпан Хаматову, которая и в жизни очень активно занимается благотворительностью, мы видим уставшего Хабенского, который борется с конфликтом внутри себя, как боролся он и в других фильмах.
На съёмочной площадке
Но вот Таисия Вилкова, чьи губы отличает природная сила и красота, странным образом смотрится в роли молодой бомжихи — её появление сильно рушит почти реалистичную атмосферу фильма. Режиссёр фильма так говорила о кастинге и эпизодическом появлении Таисии:
«Никто из артистов, сколь коротким бы ни планировалось его появление на экране, не отказался. Даже наоборот. Например, мне позвонила Таисия Вилкова и спросила, остались ли ещё роли. А весь каст уже был закрыт. Но я как раз снимала эпизод на Павелецком вокзале, где в кадре 300 артистов массовых сцен, и там была одна микросцена с бездомной, которая пришла просить тест на беременность. Одна реплика. Тася кричит: „Хочу! Умираю как хочу!“. И пришла, и сыграла».
Практически одновременно с выходом фильма «Доктор Лиза» в российский прокат, на канале студии «Red Pepper Films» вышел одноимённый клип режиссёра Ивана Соснина с актёрами из фильма. В кадре также волонтёры, последователи дела Глинки и пациенты благотворительных фондов. В клипе использованы документальные кадры с участием самой Елизаветы. Песню исполнили Юрий Шевчук и группа ДДТ.
Сценарно всё сделано как по учебнику. Каждый персонаж идёт по дуге — каждый герой в самом начале в одном обличии, в середине фильма находится в кульминационном состоянии (изгиб), а в финале обретает новое состояние, которым ранее не обладал.
Одно стоит отметить, все персонажи, которые окружают Доктора Лизу, сталкиваются с такими конфликтами впервые: следователю из ФСКН впервые приходится бесплатно покрывать преступника, депутату впервые приходится награждать грамотой сантехника, медсестру впервые на выезде кусает пациент, у молодой семьи впервые умирает единственный ребёнок, у мужа Елизаветы впервые двадцатилетие свадьбы. Но именно так проживает каждый день Доктор Лиза, посещая тысячу мест и решая тысячу дел. Свою актёрскую игру комментирует Чулпан Хаматова:
«Я сознательно не стала копировать её манеру речи, просто немного сменила тональность. К сожалению, у нас нет возможности показать Лизу расслабленной и весёлой. Лизе приходится решать настолько серьёзные проблемы, что они грозят ей потерей свободы и очень неприятными последствиями для семьи. Мы пытаемся найти юмор там, где это возможно, но пространства для него мало. В обычной жизни Лиза, какой её помнят люди, — это фонтан шуток и резких слов. Эту сторону мы не показываем».
Кадр из фильма
Чулпан Хаматова далеко не сразу согласилась играть роль Глинки. Сценарий больше года дорабатывали разные авторы, а актриса всё равно не подтверждала свое участие. По словам Оксаны Карас, на эту роль больше никого не рассматривали, поэтому задачей было исправить сценарий так, чтобы Хаматова его приняла. Чулпан рассказывает:
«Мне нужно было влюбиться в сценарий. Я играю человека, которого хорошо знала».
Глеб Глинка со своей стороны не стал оценивать работу польского актёра Анджея Хыры, который его сыграл. Про покойную жену после премьеры сказал так:
«Она была по характеру азартной, хулиганка немножко. Ей надоедало, когда её называли святой. Для неё не было чужого горя и чужой боли. Я благодарен за то, что этот фильм есть».
На съёмочной площадке
Ещё во время съёмок «КиноПоиску» удалось обсудить с Глебом Глинкой документальные фильмы о его жене, снятые в 2010‑х годах: «Вокзал по средам» Ольги Мауриной, «Доктор Лиза. Очень хочется жить» Елены Погребижской, «Мой друг Доктор Лиза» Тофика Шахвердиева. Все они показывают её разной, и везде она отличается от той, которую играет Хаматова. Сам Глеб Глебович ответил так:
«Тофик Шахвердиев пытался выбрать моменты, когда Лиза была в неформальной обстановке, скажем, подвыпившей, дико уставшей, расслабленной, курящей или раздражённой, — вспоминает Глинка. — И хотя всё показанное там правда, сама Лиза этот фильм как раз не очень любила за нелицеприятность. Но признавала, что он получился очень хорошим. Фильм Погребижской, наверное, был самым глубоким, но он не столько о Елизавете, сколько об авторе. „Мой Пушкин“ или „Мой Данте“, понимаете? Очень субъективное, авторское кино. У Мауриной „Вокзал по средам“ — это самое документальное, насколько я понимаю термин „документальное кино“, свидетельство. Там автор — это камера».
В квартире, где шла съёмка немногочисленных домашних сцен «Доктора Лизы», в стеллаже огромное количество православных книг — жития, философские труды, календари, иллюстрированные издания. По большей части всё это читала Елизавета Глинка, но в фильме почти никак не отражено её вероисповедание. Глеб Глинка комментирует это так:
«Про иконы мне сказали, что не стоит на этом акцентировать внимание, иначе это примут за религиозную пропаганду. Но нам было важно не преподносить Лизу как святую. Её отпевал митрополит Ювеналий, мы несли гроб, и люди на улице падали на колени и крестились. Мне казалось, что это не наяву, словно я смотрю хронику царской России. А в фильме, который снимается, есть сцена в церкви, где она крестится, а Петрович (постоянный помощник Глинки Сергей Петрович Курков, врач-онколог. — Прим. „КиноПоиска“) — нет. Наверное, этого достаточно».
Кадр из фильма
Вспоминается фильм «Жил певчий дрозд» (1970) Отара Иоселиани, который создан по той же структуре — 24 часа из жизни полифункционального «специалиста». Наверное, в отечественной кинодраматургии это была одна из первых попыток описать один день человека, который обрёк себя на ежедневную сотню дел. Попытка, как известно по европейским кинофестивалям, удачная. Посмотрим, какая судьба ждёт фильм «Доктор Лиза» в будущем, а отечественным зрителям фильм по большей части понравился уже сейчас.
Осенью 2021 года сотрудники Крымского федерального университета (КФУ) имени В. И. Вернадского собираются провести первую из трёх запланированных экспедиций для исследования суворовских фельдшанцев. Фельдшанцы — это земляные полевые укрепления. Они были созданы в Крыму под руководством Александра Суворова в конце 1770‑х годов.
Тогда, после русско-турецкой войны 1768–1774 годов, Крымское ханство было формально независимым от Османской империи. Россия стремилась к расширению своего влияния в Причерноморье и смогла утвердить на крымском престоле своего ставленника Девлет Гирея, а также обеспечить своё военное присутствие на Крымском полуострове. В 1778 году, во время строительства укреплений, войсками России в Крыму командовал Александр Суворов.
«Программа максимум — найти укрепления, обладающие признаками объектов культурного наследия, подготовить заявление на включение их в реестр объектов культурного наследия. Хотя бы пять из 33 известных фельдшанцев находятся в состоянии, которое позволит их исследовать, в том числе используя методы геофизические, дистанционного зондирования, компьютерную съёмку».
«Этот опыт (строительства земляных укреплений. — Ред.) фактически был возобновлён в период войн XVII–XVIII веков. Ушли в прошлые мощные, гигантские каменные крепости. Эпоха каменных укреплений, эпоха камня в фортификации закончилась, и вернулась эпоха земляных укреплений. Камень был бессилен против артиллерийских орудий, тем более когда на смену каменным ядрам пришли чугунные, земля оказалась очень хорошим защитным материалом, поглощая тяжёлые пушечные удары».
Издательство «Нестор-История» в этом году выпустило книгу воспоминаний русского офицера-эмигранта Владимира Ковалевского «Испанская грусть: Голубая дивизия и поход в Россию, 1941–1942 годы». Как можно понять по названию, Ковалевский рассказывает о своём участии в знаменитой 250‑й дивизии вермахта, состоявшей из испанских добровольцев. Среди этих добровольцев были и русские эмигранты.
Всего несколько месяцев службы на оккупированных территориях СССР надломили Ковалевского. Он пересмотрел свои взгляды на Советский Союз и войну с ним. Уже весной 1942 года он вернулся в Испанию и написал эти неопубликованные при его жизни мемуары. Историки Олег Бэйда из австралийского Университета Мельбурна и Шосе М. Нуньес Сейшас из испанского Университета Сантьяго-де-Компостелы подготовили эти воспоминания к изданию в 2019 году в Барселоне. Русское издание 2021 года — аналог испанского, с проработанным исследовательским введением и комментариями.
VATNIKSTAN публикует фрагменты из книги «Испанская грусть»: одну главу из исследовательской части и самую первую главу воспоминаний Владимира Ковалевского (без научного комментария). Подробности о книге читайте на сайте издательства. А приобрести её можно в ближайшие дни на ярмарке Non/fiction, о которой мы писали вчера — «Нестор-История» представлена на ней отдельным стендом.
Олег Бэйда, Шосе М. Нуньес Сейшас
«Замок из песка»: белоэмигранты и операция «Барбаросса»
Ещё в начале 1920‑х гг., во время мюнхенского периода истории немецкого национал-социализма, нацисты и русские эмигранты поддерживали контакты и даже взаимодействовали. До Пивного путча Адольфа Гитлера и генерала Эриха Людендорфа существовало определённое сотрудничество между нацистской партией и отдельными группами русских правых, шедшее через организацию «Восстановление» (Aufbau). Центральной фигурой в этом раскладе был Макс фон Шойбнер-Рихтер, близкий соратник Гитлера, наведший мосты с эмигрантами из числа крайних монархистов и националистов и в том числе пользовавшийся их финансовой поддержкой. В те ранние годы некоторые коричневые поддерживали великого князя Кирилла Владимировича Романова, проживавшего в Кобурге, в качестве кандидата на царский трон. Отдельные эмигранты в Мюнхене, разделявшие антисемитские и антидемократические взгляды, были близки к НСДАП. Единицы из этих русских эмигрантов впоследствии сделали впечатляющую карьеру.
Именно они в определённой мере сформировали у Гитлера представление о том, что между иудаизмом и большевизмом якобы есть некая связь. Журналист и бывший депутат Государственной Думы Николай Васильевич Снесарев, ставший на радикально правые позиции в изгнании, некоторое время тесно сотрудничал с будущим фюрером. Можно допустить, что в период до 1924 г. Адольф Гитлер, находившийся под очевидным влиянием Шойбнер-Рихтера, и сам допускал некий вариант теоретического альянса между национальной Германией и возрождённой монархической Россией, которые совместно поставят «заслон» коммунизму. Однако эти идеи, если и существовали, достаточно быстро испарились, и в итоге Гитлер сам шлифовал своё мировоззрение, избавившись от ставших ненужными русских попутчиков. Ни о какой России речи уже не шло: антисемитизм, иерархия генетического происхождения и идея расширения «жизненного пространства» стали основными линиями в «Майн Кампф».
Если раскладывать национал-социализм на составляющие элементы, то эта идея базировалась на сочетании следующих принципов: радикальный антисемитизм и биологический расизм; антикоммунизм и антидемократизм; немецкий национализм и идея «жизненного пространства» (расистский колониализм), легитимировавшие территориальную экспансию Германии. Русские «пораженцы» были людьми как минимум правых убеждений, нередко крайне правых. С нацистами их объединяли антикоммунизм, антидемократизм, культурно-религиозный антисемитизм (иногда, впрочем, и с расовой составляющей). В полной мере расово-биологический взгляд на мир был принят лишь небольшой группой эмигрантов, и совсем уж немногие были готовы уступить русские земли немецким партийным землемерам. Чаще же русские изгнанники, не в силах или не желая признать, что выдают желаемое за действительное, просто закрывали глаза на недвусмысленно обозначенные германские экспансионистские чаяния.
Сапёрная команда Голубой дивизии. 1942–1943 годы
Многие прочли популярную книгу Гитлера, но решили не верить в серьёзность его слов. Как писал генерал-лейтенант Александр Сергеевич Лукомский в феврале 1939 г., это были всего лишь «ужасные слова». Кроме того, для эмигрантов дух всегда преобладал над материей и как таковая «земля» не имела значения. Философ и идеолог РОВС (эмигрантская организация Русский общевоинский союз. — Ред.) Николай Александрович Цуриков называл слепое следование за географическими границами «территориальным фетишизмом», за которым терялась главная задача — «сохранение живой силы своей нации». Потеря «души и культуры народа» для «пораженцев» была страшнее земельных ущемлений. Соответственно, по сравнению с существованием большевистского режима даже германский нацизм в их сознании выглядел какой-то «альтернативой». Очевидное неудобство тут же купировалось путём необычного патриотического реверса: пусть у германцев и имелись собственные притязания, но они-де только и были способны уничтожить Сталина; притом Германия якобы не смогла бы «проглотить и переварить» Россию, поскольку «биологическая сила русского народа» была неодолима.
Разумеется, всё это был внутренний дискурс. Все эти толки шли внутри диаспоры, искавшей своё место. Немецкое руководство было вполне последовательно и относилось резко отрицательно к идее службы русских эмигрантов в своих вооружённых силах; тем более абсурдной им бы показалась идея назначения апатридов на хоть какие-то руководящие роли. Эмигрантов не привлекали в качестве экспертов, когда прочерчивали планы будущего для российских территорий. Их роль, если до неё и доходило, была номинально функциональна. Тем не менее борьба институций, которые в нацистском государстве активно соперничали за внимание первого лица, притом слагаясь в единый аппаратный механизм, создавала «окна возможностей» и ниши. В них эмигрантам удавалось найти посредников и даже собеседников, из-за чего некоторые просьбы можно было удовлетворять. Именно в том пространстве, где конкретные сиюминутные интересы немецкого государства встречались с готовностью изгнанников (пусть и по другой причине) служить этому строю, им удавалось добиваться своих целей. Так многие обошли абсолютно однозначные запреты на службу эмигрантов в армии и вступили в ряды вермахта в качестве переводчиков, шофёров и строителей.
Война нацистской Германии против сталинской России не была обычным конвенциональным конфликтом. Речь шла о тотальной кампании на полное уничтожение самого противника и его политико-мировоззренческой матрицы. По убеждению национал-социалистов, славянским народам не полагалось собственной государственности, а их земли подлежали сплошной колонизации. Принципы и характер войны были намечены Гитлером и его соратниками, но базовые идеи разделяла и большая часть генералов вермахта.
Уже в марте 1941 г. руководители Третьего рейха исключали любую возможность привлечь эмигрантов к планируемому вторжению. От русских интеллигентов, прибывших с вермахтом на оккупированные земли, немецкому государству прока не было. Как считали сами немцы, маловероятно, что после пары десятилетий отсутствия на родине они будут вообще восприняты русским населением. Разумеется, вермахту было очевидно, что эмигранты ведут свою игру, являясь русскими националистами, а значит, подспудными противниками нового немецкого «учения». Верховное командование вермахта (Oberkommando der Wehrmacht, ОКВ) открыто писало:
«Кроме того, мы ни в коем случае не должны допустить замены большевистского государства националистической Россией, которая в конечном счёте (о чём свидетельствует история) будет вновь противостоять Германии».
Не зная об этих документах и будучи убеждёнными, что война близка и неизбежна, начальники РОВС попытались предложить вермахту свои услуги. Наибольшую известность получил адрес начальника ОРВС (Под давлением немцев в конце октября 1938 г., после долгих консультаций и обсуждений, II (германский) отдел РОВС был преобразован в «независимое» Объединение русских воинских союзов (ОРВС). — Прим. авторов), генерал-майора Алексея Александровича фон Лампе, который тот 21 мая 1941 г. направил главнокомандующему сухопутных войск (Oberkommando des Heeres, ОКХ) генерал-фельдмаршалу Вальтеру фон Браухичу. Лампе предоставлял свою организацию в распоряжение армии и просил дать возможность поучаствовать в надвигающемся конфликте. Ответить ему в тот раз не соизволили.
Карточка Владимира Ковалевского при записи в Голубую дивизию. 30 июня 1941 г. Из книги «Испанская грусть»
18 июня гестапо (тайная политическая полиция) запретила русским эмигрантам, проживавшим на территории Рейха, въезд на историческую родину без предварительного разрешения. Самовольное оставление рабочего места также считалось основанием для ареста. Через четыре дня началась операция «Барбаросса», и ультраправые, католики и радикальные антикоммунисты Европы посчитали, что немецкие армады являются той силой, что покончит с советской властью. Посыпались различные предложения о создании иностранных частей. 30 июня в Берлине состоялось совещание представителей партии, МИД, ОКВ и СС (Schutzstaffeln, охранные отряды нацистской партии). На нём были утверждены общие директивы по обращению с различными иностранцами в соответствии с тщательно соблюдаемой этнической иерархией. Исключение делалось только для русских эмигрантов и чешских коллаборантов — их предложения решено было отвергать, а их самих на службу не принимать. Немецкие посольства по всей Европе получили из Берлина чёткие указания отказывать эмигрантам в просьбах направить их в ряды воюющей армии.
Опять же, не зная об этих решениях, «пораженцы» в РОВС (и не только) переживали мало с чем сравнимый восторг. Русские военные эмигранты заваливали своих начальников корреспонденцией. Служились благодарственные молебны. В главных европейских городах прошли собрания, на которые пришли тысячи русских изгнанников. На них пелась осанна немецким «освободителям», провозглашались абсурдно-грандиозные планы скорейшего возврата к некоей «национальной» жизни, о вековечном «союзе» Германии и (грядущей) России, основанном на принципах взаимного уважения. Все эти люди уверовали, что оккупанты пойдут навстречу, вверив бразды правления в их руки, но прежде всего — что двадцать один год ожидания и мытарств позади. Патриотические иллюзии, в которых они витали, казалось, обрели плоть и кровь.
Владимир Ковалевский
Июнь 1941 г. Сан-Себастьян
Уже с середины месяца стало вырисовываться, что Германии предстоит новая война. Война с СССР. Идеология этих двух тоталитарных государств была столь различна, интересы их столь часто приходили в столкновение как в далёком прошлом (война 1914 г.), так и в последнее время (Балканы; протест СССР после раздела Югославии), что мало кто верил в прочность «дружбы», плодом которой был раздел Польши.
В этой Польше теперь «союзники» концентрировали свои войска. Пресса обеих стран, как всегда, отрицала возможность возникновения войны, признавая только некоторые расхождения во взглядах. Но в ночь на 23 июня посол Германии вручает в Москве ноту, заключающую объявление войны, между тем как самолёты Второго Рейха уже громят советские аэродромы. Так началась эта грозная война, в которой с обеих сторон приняли участие вооружённые силы, невиданные ещё в Истории по своим размерам.
Легко представить себе настроение русской эмиграции в дни, предшествовавшие развязке. Слова Брюнетти как нельзя более подходят к русским:
«Они как евреи, при каждом ударе грома и при приближении грозы высовываются из окон, чтобы посмотреть — не наступил ли час прихода Мессии».
Радужные надежды окрылили эмиграцию. Создавались проекты. Возможность возвращения на Родину с «развёрнутыми знамёнами» не подлежала сомнению. Час реванша, казалось, наступал, и восстановление Национальной России было не за горами. Характерно и то, что Гитлера, которого два года тому назад, в эпоху союза Германии с СССР, некоторые называли антихристом, теперь превозносили как национального героя.
Большинству сама война представлялась как предприятие лёгкое и кратковременное — что-то вроде парадного марша германских бронированных армий. Всеобщее мнение было, что уже к Рождеству СССР перестанет существовать как государство. Высказывать сомнения по этому поводу даже было небезопасно, чтобы не быть причисленным к лагерю советофилов.
Нам, русским, осевшим в Испании, повезло: сразу же по открытии военных действий на Востоке стали у нас поговаривать о призыве добровольцев и о создании экспедиционного корпуса. С присущей испанцам напыщенностью газеты начали трубить о необходимости для Испании вновь «обнажить меч» в защиту христианства и на благо культуры. По всей стране происходили шумные манифестации, требующие участия Испании в походе на большевистскую Россию. «Да умрёт Россия!», «Конец коммунизму!», «Ведите нас на Москву!» — таковы были плакаты, возглавляющие эти проявления народного гнева. А 25 июня правительство, внемля «гласу народа», открывает запись добровольцев. И таким образом создалась возможность и нам, «белым русским», вновь сражаться с «красными» и уже на своей родной территории.
Голубая дивизия отправляется на фронт. Испания, Сан-Себастьян. 1942 год
Но ПРАКТИЧЕСКИ вопрос оказался не так легко осуществимым. Осложнения возникали одно за другим. О создании отдельной русской части — мечта нашего возглавителя Н. Н. Болтина — нечего было и думать. Допустить наше участие в Испанском Экспедиционном Корпусе с чином, приобретённым в Российской Армии, тоже было отказано германским посольством, согласно приказу Гитлера, не допускавшего участия «белых русских», хотя генерал Франко и распорядился:
«Отправить этих сеньоров с теми чинами, которые они имели в Российской Армии»…
Но хозяевами были немцы.
Приходилось довольствоваться немногим: для тех русских, которые по окончании Испанской гражданской войны продолжали оставаться в армии и Милиции, этот вопрос разрешался легко — их принимали с их чином, а остальным же не оставалось ничего другого, как поступать рядовыми. Надо знать условия жизни испанского солдата, его недисциплинированность, а главное — предубеждение против всякого иностранца, чтобы понять, как было тяжело нам, русским, решиться в «походе на Россию» идти в качестве рядового испанской армии. Поэтому число записавшихся русских было незначительно. Всего 11–12 человек, из которых только 4 шли как офицеры. Мне и моему приятелю А. В. Бибикову, служившим в Милиции в Сан-Себастьяне сержантами, «повезло»: наш чин был нам сохранён.
Материальные условия записи были блестящи: 1000 пезет на обмундирование, месячный оклад равен таковому же в Легионе, увеличенному на 30 %, но главная приманка была та, что место, занимаемое записавшимся, сохранялось за ним с оплатой содержания — жалование полностью получала семья уходящего или он сам по возвращении. Наплыв был огромен. Возраст поступавших был ограничен: от 20 до 28 лет. Кроме того, требовалось быть приписанным к Фаланге. Но не знаю, потому ли, что само поступление в Фалангу было открыто всякому и каждому, или потому что при записи не соблюдались строго требования, но факт тот, что «красный элемент» сумел просочиться в среду добровольцев. Об этом красноречиво свидетельствуют неоднократные случаи перехода испанцев на сторону большевиков в самом начале операций.
Сама вербовка, по своему существу, уже тем была чревата плохими последствиями, что записавшихся не предупреждали о тяжёлых невзгодах, которые им предстояли, и наконец главное — о кровопролитных боях. Вместо этого говорили о парадах в Берлине и Москве, о триумфальном шествии по России, а главное — обещали скорое возвращение на Родину.
Заблуждались настолько, что боялись «не поспеть ко взятию Москвы»… О спешности свидетельствовало и то обстоятельство, что ранее окончания записи (2 июля) уже отправляли эшелон (1 июля) на пункт сосредоточения экспедиционного корпуса.
Проводы были очень торжественны. По улицам маршировали под звуки духового оркестра. Впереди шли мы с Бибиковым, как знаменосцы. Сзади шли длинные шеренги записавшихся. Импозантности процессии мешало только то, что все были одеты весьма пёстро. В нашем бюро записи выдали отъезжающим только красный берет (boina roja) и синюю рубашку (camisa azul). Публика, довольно многочисленная, на нашем пути приветствовала нас холодно. Кое-кто из родных плакал. Многим из нас это казалось почти смешным: ведь мы уезжали в приятное и непродолжительное путешествие…
На вокзале в Сан-Себастьяне нас ожидали власти (autoridades): был произнесён ряд горячих речей, долженствующих поднять настроение как отъезжающих, так и остающихся. Затем спели национальные гимны (таковых три: королевский марш, гимн Фаланги и гимн карлистов); прокричали: «¡España, una, grande y libre!» («Великая, единая и свободная Испания» — лозунг времён франкистской Испании. — Ред.); прокричали: «Franco! Franco! Franco!»; и после распределения иконок и амулетов поезд тронулся. Это было 1 июля 1941 года. В этот день я не поехал, остался, чтобы на следующий день повести другой эшелон.
Страница из воспоминаний Ковалевского. Начало 1980‑х годов. Из книги «Испанская грусть»
2 июля мы поехали уже, так сказать, «запросто». Кроме представителей Милиции и Фаланги, на вокзале никого больше не было. Эшелон в добрых 40–50 человек возглавляли мы — два сержанта. Сан-Себастьянская милиция дала только одного офицера как добровольца. Другие, как правоверные фалангисты, записались, но по состоянию своего здоровья не сочли возможным участвовать в Крестовом походе (Cruzada) против большевиков.
Став временным «вождём» этого маленького отряда, я, зная распущенность испанцев, сильно опасался каких-либо осложнений и инцидентов в пути. Но ребята, как они ни смотрели легкомысленно на будущее, сильно присмирели: галдели в вагоне, но умеренно, а на станциях, которые мы проезжали, за кратковременностью остановок не успевали «накачаться».
Только приблизительно на полпути до Бургоса, на станции Витория, мы имели большую остановку. Здесь одна мать, разыскивая своего 17-летнего сына, сбежавшего тайно из дому, нашла его среди моего эшелона. Произошла душераздирающая сцена: обеими руками охватила она своего сына, пытавшегося вырваться, и, боясь, чтобы его не отняли у неё вновь, криками и рыданиями пыталась вызвать сочувствие у публики, находившейся на перроне.
«Они отнимают у меня единственного сына, чтобы везти его в далёкую холодную Россию. Он там умрёт от холода, или его убьют эти варвары. Не дам, не дам, не дам!..»
Но никто уже не думал его отнимать у неё.
Когда же узнали, что я — сержант эшелона — русский, враждебно настроенная публика буквально осадила вагон. Раздавались угрожающие крики. Надо было скорее уезжать. Я попросил кондуктора поторопить поезд, и мы тронулись, оставив сына матери.
Впоследствии в России я вспомнил эту мать, у которой самые заманчивые условия службы её сына не могли заглушить тяжёлых предчувствий. И этим она спасла своего сына.
Смотрите видео с канала издательства «Нестор-История» о книге воспоминаний Ковалевского:
О норманнской проблеме большинство узнают ещё в школе. Это парадокс, потому что норманизма и антинорманизма в современной науке нет. Но то, что эти понятия до сих пор живут в школьных учебниках и используются людьми показывает, не только отставание учебников, но и связь науки с общественной жизнью в принципе.
VATNIKSTAN рассказывает, о чём спорили Ломоносов и Миллер, почему научный диспут Костомарова и Погодина о происхождении государственности на Руси собрал аншлаг и можно ли всё-таки считать кого-то одного «основателем русского государства».
Впервые норманнский вопрос возник в середине XVIII века. Молодая Российская империя нуждалась не просто в идеологии, но и в родословной. Интерес к прошлому был связан с желанием переосмыслить собственную историю, обосновать политические притязания, древностью страны и «славными предками». По иронии судьбы первыми профессиональными историками, которые занялись поисками происхождения русского государства были немцы. Готлиб Байер, Август Шлёцер и Герард Фридрих Миллер — синонимы «норманнской теории».
Так что же обнаружили учёные немцы? История в XVIII веке — наука, ограниченная письменными источниками. Сравнительная лингвистика и археология, которые сегодня историки привлекают довольно часто, тогда только зарождались. Главным источником о происхождении Руси была «Повесть Временных Лет». Летопись рассказывала о начале русского государства достаточно прямо: сначала славянские племена платили дань варягам, выходцам из-за моря, затем изгнали их, но через несколько лет устав от междоусобной борьбы решили искать князя на стороне, который бы «володел и судил по праву». Они послали к варягам за море, которые, по сообщению летописи, назывались Русью, и в 862 году прозвучали хрестоматийные слова:
«Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами».
На это откликнулись три брата Рюрик, Синеус и Трувор. Для Байера и его последователей из этого текста было очевидным, что варяги — скандинавы — были создателями русского государства.
Миллер в диссертации «О происхождении народа и имени российского» (1749) описывал скандинавов как двигатель русской государственности. Другой норманист, Шлёцер, писал:
«…дикие грубые рассеянные славяне начали делаться людьми только благодаря посредству германцев, которым назначено было судьбою рассеять в северо-западном и северо-восточном мире семена просвещения».
Конечно, эти слова не могли не задеть русских учёных. Ещё жива была память о недавнем правлении Анны Иоанновны и «бироновщине» — засилью иностранцев в руководстве страны. Исторические изыскания приобретали яркий окрас современности, в них видели попытку проецировать прошлое на настоящее России, попытку доказать интеллектуальное бессилие славян в древности и сегодня.
На защиту национальных ценностей встал Михаил Ломоносов, настоящий сын своего времени: универсальный учёный, физик, химик, литератор, художник. Ломоносов, вышедший из семьи поморов, не мог потерпеть такого национального унижения. В «Замечаниях на диссертацию Г.Ф. Миллера» он лютует против работы, в которой «на всякой почти странице русских бьют, грабят благополучно, скандинавы побеждают».
Михаил Ломоносов. Прижизненное изображение. 1757 год
Ломоносов не был историком. Но он постарался обосновать, что летописные варяги не были скандинавами. Михайло Васильевич обратил внимание на созвучность этнонимов «русь» и «роксаланы», которых он считал славянами (в реальности роксаланы были сарматами, жившими в степях Восточной Европы задолго до Рюрика и славян).
Получалось, что варяги были не пришельцами, а князьями из родственного племени. Научного обоснования у этого было мало, на что сразу обратил внимание Миллер. Но для Ломоносова этот спор был не только научным, он был общественным и поэтому Михайло Васильевич поступал как «верному сыну отечества надлежит». Так он обвинял Миллера в том, что тот усомнился в некоторых известиях летописца Нестора. По мнению Ломоносова, это невозможно, ведь Нестор признан Русской Православной Церковью святым.
Миллер считал, что летописный рассказ об апостоле Андрее как первом крестителе Руси нереален. Ломоносов парировал так — если бы Андрей не был на Руси, то император бы не учредил орден Андрея Первозванного. А раз орден есть, то и Андрей на Руси был. Спор явно покинул научное русло, но Миллер был лишён профессорского звания и уволен с поста ректора. Ломоносов победил, но вклад немецких учёных для истории оказался значительнее: они заложили основы критического издания источников и их внутренней критики. Карамзин писал свою историю по Байеру и Шлёцеру, как норманист.
Рюрик. Миниатюра из «Царского титулярника». XVII век
Новая вспышка антинорманизма была связана со славянофильством. В славянофильской концепции признание норманнов-скандинавов участниками складывания государства, а тем более его лидерами, было невозможно. Показателен публичный диспут между Николаем Костомаровым и Михаилом Погодиным в 1860 году.
Костомаров — известный историк своего времени, автор многотомной «Русской истории в жизнеописаниях её главнейших деятелей», пытался вывести Рюрика из литовского края — Жмуди (в то время многие учёные считали литовцев славянами). Его противником выступил Михаил Погодин. Несмотря на близость к панславизму, он считал отказ от норманнского происхождения варягов неаргументированным отказом от реальных данных:
«… мнения имеют жизнь … Так и ломоносовское мнение явилось теперь в новом костюме, во фраке и перчатках, но оно всё-таки не значит ничего в сравнении с мнением о норманнском происхождении Руси».
Диспут прошёл 19 марта 1860 года в стенах Санкт-Петербургского Университета, вход был платным — в поддержку бедных студентов. Показательна не только скорость, с которой были распроданы билеты, но и внимание прессы к этой, казалось бы, чисто научной встрече. О Погодине и Костомарове писали «Современник», «Свисток», «Отечественные записки», «Русское слово», «Русское письмо», «Северная пчела».
Диспут между Николаем Костомаровым и Михаилом Погодиным о происхождении Руси. Карикатура из журнала. Музей Истории СПбГУ
Общественные симпатии были на стороне Костомарова. Славянофильские взгляды и антинорманизм на какое-то время возобладали в интеллектуальных кругах Москвы и Петербурга. Работы и Ивана Забелина и Дмитрия Иловайского, вышедшие в это время, были настоящими эталонами антинорманизма. В тоже время антинорманизм всё чаще ассоциировался с государственной идеологией, стоящей отдельно от реальной науки.
Новый виток норманизма случился во время русских революций. Его успех обеспечили работы Алексея Шахматова о русском летописании. Это был новый поворот историков к источникам, которые достаточно недвусмысленно говорили о тождестве варягов с норманнами.
Эту идею на первых порах подхватили и большевики. Михаил Покровский, глава историков-большевиков в 1920‑е и первую половину 1930‑х годов, противопоставлял норманизм имперскому шовинизму царской науки. Покровского в норманизме как в концепции привлекала не обоснованность, а возможность использовать в современном политическом пространстве. Известны следующие его слова:
«История есть политика, опрокинутая в прошлое».
Принципы Покровского недолго главенствовали в советской науке. Еще до войны их развенчали за упрощенство. Никто не хотел связывать своё имя с человеком, взгляды которого осудила партия.
Новое поколение советских историков — Борис Греков, Серафим Юшков, Владимир Мавродин — разрабатывали антинорманнскую теорию. Развернувшаяся после войны борьба с космополитизмом также не поощряла признание скандинавов родоначальниками русской государственности.
При этом ситуация в науке кардинально изменились. К середине ХХ века в распоряжении учёных оказался огромный археологический материал. Раскопки в Ладоге, Рюриковом городище, Гнёздове (древний Смоленск), Щестовицах показали огромное количество скандинавских импортов и вещей эпохи викингов на памятниках периода становления Древнерусского государства. Многие погребения Гнёздово и Шестовиц имели схожий обряд с могильниками викингов в Бирке и Хедебю (это были погребения в камерах — больших квадратных или прямоугольных ямах со срубом внутри). Из скандинавских импортов хорошо выделялись черепаховидные фибулы (застёжки плаща), шейные гривны с молоточками Тора.
Находки из кургана Ц‑198 (раскопки Д.А. Авдусина). Источник: gnezdovo.com
Первыми, кто стал составлять глобальные своды скандинавских древностей в российских археологических материалах, были шведские учёные Вильгельм Томсен и Туре Арне. Возможно, их идеи были бы приняты советской наукой (которую шведы обвинили в национализме), если бы норманизм не принялись защищать шведы — потомки норманнов. Видные советские археологи Артемий Арциховский и Даниил Авдусин, работавший как раз в Гнёздове, старались доказать, что норманнов на Руси не было — или почти не было.
Однако накопление материала показало действительное присутствие скандинавов на Руси. Гнёздово на сегодняшний день считается одним из самых крупных центров Руси эпохи викингов IX–XI вв. По подсчётам археологов, тысячу лет назад общее число курганов в Гнёздово достигало 5000 насыпей, что делает его крупнейшим курганным могильником «эпохи викингов» в Европе. Здесь расположено несколько городищ и селищ и как минимум восемь курганных групп. По словам руководителя Смоленской Археологической Экспедиции ГИМ Вероники Мурашёвой, Гнёздово было «становым хребтом пути из варяг в греки».
Раскопки кургана в Гнёздово. Источник: gnezdovo.com
Однако из этого нельзя сделать вывод о победе норманистов в споре. Сам акцент дискуссии сместился или даже разбился на отдельные вопросы. Миллеру и Ломоносову важно было узнать национальность Рюрика, потому что он основатель Русского государства. Если Рюрик — скандинав, тогда государственность на Русь принесли иноземцы. Если славянин, то государственность на Руси своя.
Но на сегодняшний момент ясно, что становление государства не может быть связано только с одним героем. Не может оно быть связано и с некой горсткой завоевателей. Процесс образования Руси был бы невозможен без внутреннего развития восточных славян. И главного «застрельщика» тут быть не может. Как отмечает главный научный сотрудник ИВИ РАН Елена Мельникова:
«…и норманизм, и антинорманизм — это глубоко устаревшие и абсолютно не продуктивные с научной точки зрения представления».
Военный писатель начала ХХ века Борис Леонидович Тагеев, известный под псевдонимом «Рустам-Бек», участник Памирских походов конца XIX века, летописец генерала Михаила Ионова, так писал о русских военно-географических исследованиях Алая и Памира:
«Первой забила тревогу и поняла памирский вопрос английская пресса и наши газеты начали переписывать статьи из английских источников, так как за неимением своего материала не могли ничего нового сообщить русскому обществу».
Тем не менее русские исследователи всё же обращали свой взор на Памир: описывали его природу, искали закономерности и раскрывали потенциал для сельского хозяйства. До революции систематических исследований не велось — редкие энтузиасты изучали Памир одновременно с военной службой или другой научной работой. Только в 1930‑е годы исследования Памира стали регулярными и по-настоящему научными. Известный организатор науки и научных учреждений на Памире академик Худоёр Юсуфбекович Юсуфбеков так писал об отечественных учёных:
«Дореволюционный период исследований природы Памира связан с именами зоологов А. П Федченко и Н. А. Северцова, геологов И. В. Мушкетова и Д. Л. Иванова, ботаников О. А. Федченко, А. Э. Регеля, С. И. Коржинского, Н. И. Вавилова и др. Это были разрозненные экспедиции энтузиастов-одиночек, в советское же время они сменились планомерными исследованиями. Для изучения биологических ресурсов Памира и его освоения в 1934 году под руководством П. А. Баранова и И. А. Райковой были созданы первые научно-исследовательские станции».
Дореволюционные экспедиции исследователей-энтузиастов
До Октябрьской революции исследования природы Памира предпринимались нерегулярно, в основном на добровольных началах. Это были разрозненные экспедиции энтузиастов-одиночек: путешественников, офицеров сухопутных войск Российской империи. Их участники впоследствии становились знаменитыми учёными в области биологии, зоологии, геологии и географии.
За этими экспедициями не стояло масштабных замыслов, научно-исследовательские учреждения в Русском Туркестане отсутствовали, о создании их на Памире тогда речи быть не могло.
Алексей Павлович Федченко
Алексей Павлович Федченко (1844 —1873) — русский путешественник, учёный, биолог, географ и исследователь Средней Азии, прежде всего неизведанного в научном плане, таинственного и загадочного для европейцев Памира. Алексей Павлович собрал материал по флоре, фауне, географии и этнографии этой области, его основные труды охватывают область паразитологии и энтомологии.
Алексей Павлович Федченко
Путешествуя по Кокандскому ханству в 1871 году по Алайской долине, он открыл Заалайский хребет и высочайший пик этого хребта — Пик Кауфмана. Продолжить дальнейшие исследования Памира ему не позволили обстоятельства:
«Как мы могли идти на несколько дней в пустынную местность (Памир), не имея запасов ни фуража, ни провианта! Того, что было с нами, не хватило и на обратный путь из Алая: мы два дня голодали».
К новой экспедиции на Памир Федченко решил подготовиться, изучив опыт горных восхождений в Альпах — но погиб там же в 1873 году, на леднике Коль-дю-Жеань во Франции. Похоронен в деревне Шамони у подножия Монблана. В честь Федченко назван открытый в 1878 году экспедицией Василия Фёдоровича Ошанина Ледник Федченко — самый большой ледник на Памире и самый длинный за пределами полярных регионов в мире.
Ледник Федченко
Николай Алексеевич Северцов
Николай Алексеевич Северцов (1827–1885) — русский зоолог и путешественник. Будучи начальником Фергано-Памирской научной экспедиции, исследовал неизученные регионы Памира (1877–1878). В 1879 году он выпустил в свет объёмные статьи о памирских животных и о путешествиях на Памир. В 1886 году издал «Орографический очерк Памирской горной системы» на 384 страницы.
Николай Алексеевич Северцов, портрет работы Тараса Шевченко
Северцов установил зоологические области громадного участка Средней Азии, от Алтая до Памира, составил списки видов птиц по областям и провизорную карту Памиро-Тянь-Шанской системы в различные геологические эпохи. В исследованиях о пролётных путях птиц он связал наблюдения русских путешественников в Сибири с наблюдениями англичан в Индии, Белуджистане и Афганистане. В 1878 году был награждён за исследования Тянь-Шаня медалью имени Ф. П. Литке, а в 1883 году— Константиновской медалью Русского географического общества за исследования в Средней Азии. Был членом Московского общества исследователей природы.
Иван Васильевич Мушкетов
Иван Васильевич Мушкетов (1850–1902) — русский учёный, геолог и географ, путешественник, профессор Петербургского горного института, член Императорского Русского Географического Общества, исследователь Средней Азии. В 1874 и во второй половине 1877 года совершил несколько путешествий по Средней Азии, исследовал Тянь-Шань и Памиро-Алай. Открыл крупные месторождения полезных ископаемых, каменного угля, марганцевых, серебряных и медно-свинцовых руд.
Иван Васильевич Мушкетов
В период подготовки строительства Среднеазиатской железной дороги проводил геологические изыскания местности. За исследования нагорной части Туркестанского края — Джунгарского Алатау, Кульджи и северного Памира, Гиссара и северной границы Афганистана, большей части Бухарского ханства и песков Кара-Кумы и Кызыл-Кумы — награждён золотой Константиновской медалью Русского географического общества.
Подготовил основательное научное описание русского Туркестанского края, составил его геологическую карту, за что дважды был награждён Макариевской премией за труды «Геологическое описание Туркестана» и «Физическая геология».
Дмитрий Львович Иванов
Дмитрий Львович Иванов (1846–1924) — русский учёный, географ, горный инженер, художник. Во время учёбы в Московском университете был осуждён по делу революционера-террориста Дмитрия Каракозова. Иванова обвинили в недонесении на революционное общество и приговорили к лишению прав состояния и ссылке в Сибирь. Александр II заменил ссылку военной службой в звании рядового.
Во время службы в Туркестане участвовал в походе против Бухарского ханства, дослужился до прапорщика, был награждён орденом Святого Георгия 4‑й степени (1867–1870). Участвовал в Искандеркульской экспедиции (1870), в подготовке Туркестанского отдела Политехнической выставки (1872). В качестве комиссара Туркестанского отдела всемирной выставки побывал с деловой поездкой в Вене (1873).
Учился в Санкт-Петербургском Горном институте (1874–1878), после служил в канцелярии Туркестанского генерал-губернатора чиновником особых поручений по горной части (1878), проводил геологические исследования в Самаркандской, Сырдарьинской, Ферганской, Смеречинской областях. Участник экспедиции И. В. Мушкетова на Зеравшанский ледник (1880), побывал с экспедицией капитана Генштаба Д. Путяты на Памире в 1883 году. За исследования, проведённые в составе этой экспедиции, был награждён золотой медалью Русского географического общества.
Ольга Александровна Федченко
Ольга Александровна Федченко (в девичестве Армфельд, 1845–1921) — русский ботаник, член-корреспондент Петербургской академии наук (с 1906 года). Жена Алексея Павловича Федченко, ставшая постоянной спутницей во всех его путешествиях.
В 11 лет поступила в Московский Николаевский институт (1856–1864), где занималась сбором зоологических и ботанических коллекций. Лето проводила в Можайском уезде в селе Тропарёво. Там она составила гербарий Можайского уезда (1861–1862), которые Константин Петрович Кауфман — специалист в области флористики — использовал при составлении справочника «Московская флора».
Ольга Александровна Федченко
Интересные экземпляры её энтомологической коллекции вошли в «Список двукрылых Московского учебного округа» Алексей Павлович Федченко. В 1864 году 19-летняя Ольга Армфельд избрана членом-основателем только что созданного Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии.
В 1900 году с сыном Борисом Алексеевичем Федченко переехала в Санкт-Петербург, где он стал работать в Императорском ботаническом саду. Вместе с сыном в 1901 году побывала в экспедиции на Памире, посетили Шугнан до границы вдоль реки Пяндж с Афганистаном, итогом стала монография «Флора Памира». В Туркестане побывает ещё дважды, в 1910 и 1915 годах. В последней поездке ей было уже 70 лет. О Памире ею напечатаны следующие работы: «Флора Памира: Собственные исследования 1901 года и свод предыдущих» 1903 года и «Растения Памира, собранные в 1901 году» 1904 года.
В 1896 году опубликовал труд «Изящное садоводство и художественные сады», где обобщил и систематизировал историю садоводства, а также разработал систему практических рекомендаций. О Памире издал книгу «Поездка в Каратегин и Дарваз».
Сергей Иванович Коржинский
Сергей Иванович Коржинский (1861–1900) — русский ботаник, генетик-эволюционист, основоположник фитоценологии, автор понятия «раса» как основной таксономической категории растений (независимо от Х. Де Фриза и А. Кёлликера). Обосновал мутационную теорию «гетерогенезиса», противопоставив её дарвинизму.
Сергей Иванович Коржинский
В 35 лет (с 1896 года) он стал действительным членом Петербургской академии наук, в 37 лет действительным статским советником, профессор кафедры ботаники Томского университета. Он являлся одним из основателей сибирской ботанической школы. Читал студентам первую в истории Томского университета лекцию «Что такое жизнь?».
В 1895 и 1897 годах путешествовал по Памиру, побывал в Дарвазе, Рушане и Шугнане, собрал большой гербарий, дал первое описание растительности Средней Азии (1897).
Опубликовал статью «Новые и более редкие растения, собранные в Туркестане летом 1895 года», где впервые охарактеризовал четыре вида памирской флоры, найденные на Восточном Памире у перевала Кызыл-Арт и у озера Каракуль. В 1898 году появилась его самая известная работа о флоре Памира «Fragmenta florae Turkestaniae…» с описаниями семи новых видов из Западного Памира, а также «Очерк Рошана и Шугнана с сельскохозяйственной точки зрения».
Николай Иванович Вавилов
Николай Иванович Вавилов (1887–1943) — русский и советский учёный-генетик, ботаник, селекционер, химик, географ. В период иранской экспедиции он пришёл к выводу о закономерности наследственной изменчивости, проследил трансформирования видов ржи и пшеницы от Ирана до Памира, заметил свойственные сходные изменения у видов обоих родов, о существовании закономерности в изменчивости родственных видов. На Памире он сделал вывод, что горные «изоляторы» вроде Памира служат источниками-очагами зарождения культурных растений (1916).
Николай Иванович Вавилов
Системные исследования Памира период Советского Союза
В связи с развитием Туркестанской Советской Республики, ростом числа образованных людей из выпускников гимназий в Ташкенте, Самарканде, Ташкентского реального училища, учительских семинарий и других средних учебных заведений, встал вопрос об открытии в Средней Азии высшего учебного заведения.
В ноябре 1917 года в Ташкенте на III краевом съезде Советов Туркестана было принято решение об открытии вуза. Позже, в феврале 1918 года прошло учредительное собрание Ташкентского общества ревнителей высшего образования, в составе Туркестанских отделений Русского географического и технического обществ, Туркестанского сельскохозяйственного общества и ряда других обществ.
В конце января 1920 года согласно ленинскому декрету о создании университета в Средней Азии, распоряжением Совета народных комиссаров РСФСР Главное санитарное управление в порядке экстренной помощи предоставило ТуркГУ санитарный поезд № 159 (снятый с Юго-Западного фронта). 19 февраля 1920 года из Москвы отбыл в Ташкент 1‑й университетский эшелон с российскими учёными, профессорами, преподавателями, их семьями, оборудованием и частью университетской библиотеки:
«Эти учёные решились, чтобы способствовать распространению просвещения и науки в Туркестане. Они основали там свои научные школы и воспитали многих специалистов, ставших потом известными учёными, как в Узбекистане, так и за его пределами. Но для начала надо было подготовить студентов, в том числе из местного населения, для чего создали рабфак, вечерние курсы, на которых обучали русскому языку».
В 1934 году на Юго-Востоке Памира (ГБАО) в урочище Джаушангоз Павел Александрович Баранов и Илария Алексеевна Райкова организовывают первую биостанцию. Она просуществовала на этом месте два года. Осенью 1936 года её перевели в урочище Чечекты долины реки Мургаб (Восточный Памир, 395 км от города Ош, Киргизия) с опорными пунктами высотой 2860–4750 метров над уровнем моря и реорганизовали как постоянно действующую Памирскую биологическую станцию.
Первым директором биостанции становится сам Павел Баранов, профессор Среднеазиатского государственного университета (САГУ) с 1937 по 1940 год. 1940 году около города Хорога они же организовывают Памирский ботанический сад. Он приглашает на Памир в апреле 1940 года последователя Николая Вавилова Анатолия Валерьяновича Гурского (1906–1967) — которому предстояло возглавить организацию самого высокогорного в СССР ботанического сада с 1940 по 1965 год. Зоя Никифоровна Донцова писала:
«Передо мной отчёт Памирской биологической станции за первое полугодие 1940 г. В штате 12 сотрудников и одна вакансия <…> в штат был зачислен А. В. Гурский. Это знаменательный факт, начало Памирского ботанического сада, основанного по инициативе П. А. Баранова и И. А. Райковой. Анатолий Валерьянович Гурский был его главным создателем и директором в течение 25 лет».
Слева направо Анатолий Гурский, Худоёр Юсуфбеков, его отец Амзаев Юсуфбек и младший брат Усайнбек
Павел Александрович Баранов
Павел Александрович Баранов (1892–1962) — советский ботаник, специалист в области морфологии растений и историк ботаники. Работал в САГУ, до 1923 года ТуркГУ — один из его основателей. В 1920‑е гг. руководил экспедициями в Таласский Алатау (1921), на Западный Тянь-Шань (1923–1927), в Дарваз (1927) и Копетдаг (1928–1929), а также Памирской экспедицией в (1933–1943).
Руководил Цитолого-анатомической лаборатории Всесоюзного НИИ по хлопководству, был директором Памирской биологической станции Таджикского филиала АН СССР в 1938–1940 гг. и одним из создателей Памирской биостанции и Памирского ботанического сада.
После войны, до 1952 года работал заместителем директора по научной части и заведовал лабораторией морфологии и анатомии растений Главного ботанического сада АН СССР. Был делегатом VII Международного ботанического конгресса в Швеции (1950) и VIII Конгресса во Франции (1954). Член Президиума Национального комитета советских биологов в 1958 году. Участвовал в создании фундаментальной монографии «Флора СССР».
Основные его работы посвящены проблемам онтогенеза и формообразования растений, комплексному изучению биологии хлопчатника и винограда, истории ботаники. Исследовал высокогорные районы и их пригодность для земледелия. Изучал дикорастущую и культурную флору Средней Азии и Тропической Африки.
Илария Алексеевна Райкова
Райкова Илария Алексеевна (1896–1981) — русский и советский учёный, биолог, ботаник, географ, путешественник, доктор биологических наук, профессор САГУ и ТашГУ. Заслуженный деятель науки Узбекской ССР, член-корреспондент АН Узбекской ССР с 1956 года. Почётный член Русского Ботанического общества и Русского географического общества с 1970 года.
Выпускница биологического отделения физико-математического факультета 2‑го Петроградского университета по специальности «Ботаника» в 1919 г. Изучала растительность Аулие-Атинского уезда Сырдарьинской области в 1915–1916 годы. Научная сотрудница Ботанического музея АН СССР с 1919 по 1920 год.
Илария Райкова и её ученик академик Худоёр Юсуфбеков, Ташкент
В Ташкент приехала по ленинскому декрету о создании университета в Средней Азии, участвовала в организации ТуркГУ в 1920 году. На Памире впервые побывала в 1923 году в составе экспедиции Туркменского отдела РГО, в двух экспедициях по-Восточному и Западному Памиру в 1927 году, в составе экспедиции Всесоюзного института растениеводства по изучению культурных сортов винограда в 1928–1929 годах.
Выступила одним из организаторов Памирской биологической станции в Чечекты на Восточном Памире (также и Памирского ботанического сада около Хорога) — старший научный сотрудник с 1936 года, заместитель директора с 1937 по 1940 год, директор Памирской биологической станции Таджикского филиала АН СССР с 1940–1942 гг., куда она выезжала каждое лето до 1965 года. В течение 50 лет она ежегодно участвовала в экспедициях по Средней Азии, а в 1950 году — в Монгольской экспедиции по вопросам пастбищного хозяйства. Её педагогическая деятельность была связана с Ташкентом, а научная — в основном с Памиром, там она проработала 40 летних периодов.
Награждена серебряной медалью Русского географического общества за памирские экспедиции 1923 года (1925), бронзовой медалью ВСХВ — за внедрение достижений научно-исследовательских работ в производство (1955). Основные научные работы посвящены изучению растительности Памира, были изучены растения отдельных горных районов в ГБАО для использования в сельском хозяйстве, изучению генетики и развития хлопчатника. Автор 82 научных работ о растительности Средней Азии, в том числе 49 — о Памире. Её именем назван пик на юго-восточной части хребта Музкол (абсолютная высота 6233 м):
«Райкову памирцы называли „женщина в сапогах“ — она в штанах и в сапогах на лошади объехала весь Памир. Закончив сезон домашний, лабораторный и преподавательский, в начале мая выезжала на Памир и возвращалась оттуда только 1 октября. Она выезжала, у неё две лошади: одна вьючная, другая под ней. Памир — высочайшие горы мира, на определённой высоте даже трава не растёт, это голые скалы, чуть ниже начинается растительность. Температура такая, что на солнце жарко, в тень зайдёшь — уже минусовая температура, очень резко. Ночлеги тоже — соответственно. Очень много с собой не возьмёшь: это горы, не говоря уже о ледниках, о том, что вообще никаких троп, и так далее. Эта женщина в одиночку за 17 лет описала абсолютно всю флору, и корневую систему описала, и всё составила, гербарий сделала. Весь Памир — одна Райкова, — это подвиг или не подвиг?!».
О суровости климата Памирского края процитируем академика Худоёра Юсуфбекова:
«Холодное лето здесь сменяет малоснежная суровая зима: средняя температура января —20 °C, а иногда случаются морозы до 40–60 °. На Западном Памире дно долин, разделяющих хребты, лежит на высоте 1,7–3 тысяч метров над уровнем моря, сами же хребты возвышаются над долинами на 2,5–4 тысяч метров. <…> Лето в Западном Памире теплое, днём максимальная температура достигает 21–26 °C, зимой же температура в долинах колеблется от —14 до —48 °C, а средняя отрицательная температура января составляет 5–10 °C. <…> На сильно каменистых почвах растут плодовые культуры и лесные породы, а на менее каменистые — полевые культуры. На высоте ниже 1,7 тысяч метров условия благоприятны для возделывания орехоплодных и субтропических культур».
Олег Вячеславович Заленский
Олег Вячеславович Заленский (1915–1982) — советский учёный, лауреат премии имени К. А. Тимирязева (1988), физиолог растений, доктор биологических наук, профессор. Директор Памирской биологической станции Таджикского филиала АН СССР (1942–1951), ведущий научный сотрудник Ботанического института АН СССР, лаборант лаборатории экспериментальной ботаники Ботанического института АН СССР.
С 1936 по 1938 год работал на опытных песчано-пустынных станциях Всесоюзного научно-исследовательского института растениеводства, основанных ещё Николаем Вавиловым, сначала в Кара-Кале, потом в Челкаре. Сотрудник Памирской биологической станции Таджикского филиала АН СССР на Восточном Памире с 1939 года, директор Памирской биологической станции Таджикского филиала АН СССР (1942–1951).
Позже, перебравшись с Памирской биологической станции в Ленинград, становится организатором и руководителем многочисленных экспедиций, изучал фотосинтез на Таймыре, на острове Врангеля, в Сибири, в Средней Азии, и в пустынных степях Монголии:
«В 1940 году с помощью группы одесских альпинистов А. В. Блещунова он поднял научные приборы в горы Восточного Памира. Сюда же, на высоту 6000 метров, были доставлены проростки ячменя и пшеницы. Изучая, как идёт фотосинтез в горах, учёный обнаружил важную закономерность: интенсивность этого процесса повышалась с ростом высоты над уровнем моря. <…> В те годы перед учёными была поставлена задача: помочь освоить высокогорные долины Памира для подсобного земледелия».
Исследовательница Юдифь Львовна Цельникер так писала о нём:
«О. В. Заленский был очень крупным учёным, хотя не имел никаких официальных званий. Почти всю жизнь он был кандидатом биологических наук и докторскую диссертацию защитил только перед самой смертью (1982), накануне 70-летия, да и то после настойчивых требований сотрудников. Тем не менее, он оставил заметный след в науке. <…> Во многом черты его характера — живой ум, творческая одарённость, редкое сочетание широкой эрудированности и глубины, большой интерес ко всем проявлениям жизни, остроумие <…> Он только в малой степени реализовал свой творческий потенциал».
Кирилл Владимирович Станюкович
Кирилл Владимирович Станюкович (1911–1986) — советский, таджикский учёный, ботаник, географ, геоботаник, доктор биологических наук, профессор. Заслуженный деятель науки Таджикской ССР, член-корреспондент АН Таджикской ССР. Участник Великой Отечественной войны на Ленинградском и 3‑м Прибалтийском фронтах. СНС Памирской биостанции Таджикского филиала АН СССР в 1946–1951 гг., член Всесоюзного ботанического общества. Директор Памирской биологической станции АН Таджикской ССР с 1951 по 1959 год.
Под началом Кирилла Станюковича созданы карты растительности ряда участков Восточного Памира, подведены итоги многолетнему изучению морозоустойчивости растений Памира, завершены работы по изучению корневых систем памирских растений к 1947 году.
Справа налево: Кирилл Станюкович и Худоёр Юсуфбеков
Выпустил в свет монографическую работу о растительности Восточного Памира (1949), где обобщены богатые материалы по фитогеографии этого региона, определено содержание ботанических поясов, намечены пути дальнейшего изучения растительности Памира. Руководил составлением карты растительности урочища Ак-Таш, южных склонов Ваханского хребта, долины Токуз-Булака и Верховьев Гунта, района Сарезского озера и долины Балянд-Кинка. Путешественник, участник многих экспедиций на Памир и Тянь-Шань, писатель, автор путевых очерков, научно-популярных книг и научной фантастики (под псевдонимом К. С.).
Окмир Егишевич Агаханянц
Агаханянц Окмир Егишевич (1927–2002) — советский, таджикский, белорусский геоботаник, географ, путешественник. Специалист в области региональной геополитики и стратегической географии Кавказа, и Центральной Азии, доктор географических наук; профессор Белорусского Минского Государственного педагогического университета. Был членом-корреспондентом Международного географического союза.
Справа налево: Окмир Егишевич и Худоёр Юсуфбеков
Провёл обширные полевые исследования в горах Памира во время жизни и работы в Таджикской ССР в 1950–1960‑х гг., благодаря чему стал одним из ведущих экспертов в мире по проблемам геоботаники, ботаники, географии, геоморфологии и, как частной проблемы, — районирования Памирской горной системы на строго научной основе.
Являлся одним из крупнейших специалистов мира в области изучения Памирской горной страны, исследователь Памирского озера Сарез. Предложил свою схему районирования горной системы Памир. Написал труд об истории исследования природы Памир, автор научных трудов и популярных книг о Памире.
Его именем назван горный перевал высотою 5080 метров в хребте Южный Шугнан. В письме исследователю Александру Блещунову рассказывал:
«…Памирский сезон на этот раз был на редкость коротким и начисто лишённым романтики. Вертолёт забрасывал меня в нужное место и снимал в нужное время, после чего снова забрасывал куда надо. Работал таким вот способом по Зап. Пшарту, среднему Мургабу и на Сарезе. Замкнул профиль, оборвавшийся в 1954 году, когда неудачно закончился наш сплав по Мургабу. Хорошо, что тогда Гурский повернул экспедицию назад: на этот раз заглянул в ту сторону, и, если бы тогда поплыли, нас бы стёрло в кашу. Разыскал самолет, разбившийся в 1967 г. Тогда погиб мой друг Коля Машталер. За 12 лет от самолёта мало что осталось. Зарисовал в очередной раз трансект, заложенный в 1943 году на Усойском заливе Гурским. Он зарисовал этапы зарастания завала в 1943 и 46 годах, вместе мы — в 1957 году, и я без него в 1975 и 1979 годах. Пять зарисовок за 36 лет дают кое-какое представление о ходе зарастания. Потом я разыскал точку, с которой в 1913 году снимал завал и озеро подполковник Шпилько. Фотография 1913 года была со мной. Совместил все створы и снял с той же точки все, что снимал Шпилько. Уровень озера за 66 лет поднялся необыкновенно, но зато сам завал оказался незыблемым».
Худоёр Юсуфбекович Юсуфбеков
Худоёр Юсуфбекович Юсуфбеков (1928–1990) — советский учёный-растениевод, организатор науки на Памире, доктор сельскохозяйственных наук (1969), академик АН Таджикской ССР (1976), профессор (1984), академик-секретарь Отделения биологических наук АН Таджикской ССР, член Президиума АН Таджикской ССР. Был ректором Таджикского сельскохозяйственного института Минсельхоза СССР и действительным членом Географического общества СССР.
Худоёр Юсуфбеков, Ташкент
Юсуфбеков Худоёр Юсуфбекович являлся членом Всесоюзного и Среднеазиатского советов ботанических садов СССР, Совета «Биологические основы освоения горных территорий Средней Азии», Совета по проблеме «Биологические основы рационального использования и охраны растительного мира» АН СССР, Совета Всесоюзного ботанического общества, Координационного совета Отделения общей биологии АН СССР. Председатель Совета по координации научной деятельности Отделения биологических наук АН Таджикской ССР.
Директор Памирской биологической станции АН Таджикской ССР с 1962 по 1969 год — в период его руководства биостанция приобрела известность за пределами страны, а исключительные наблюдения и эксперименты получили высокую оценку учёных Москвы и Ленинграда, в научных кругах США, Австралии, Чили, Японии, где на повестке дня на тот период истории стояло освоение высокогорий.
Одновременно был председателем Бюро Памирской базы, с 1980‑х годов — председателем Памирской научно-исследовательской базы АН Таджикской ССР с 1965–1990 гг., в то же время, с 1965 по 1981 год, работал научным директором Памирского ботанического сада. В 1970–1975 годы разрабатывает схему генерального плана развития Памирского ботанического сада. За десятилетия непосредственного руководства садом для роста научной базы, расширения участков и заповедования типичных биообъектов сада им было получено 624 гектара земельных угодий в окрестностях сада. К тому же присоединил к его территории 19 га поливных земель Варцушч дашта для организации экспериментальных участков подразделений института.
Памирский ботанический сад. Автор — Худоёр Юсуфбеков. 1960‑е гг.
Ему удалось в семь раз увеличить площадь коллекционных растений, в 10 раз — коллекцию растений мировой флоры (до четырёх тысяч видов и подвидов). Он создал новые отделы флоры, которые располагались по ботанико-географическому принципу: Средняя Азия и Восточная Азия, Европа и Кавказ, Северной Америки, Гималаев и Гиндукуша. В соотношения со спецификой объектов исследований в саду были сформированы три группы: дендрологии, цветоводства, кормовых и лекарственных растений.
Памирский ботанический сад. Автор — Худоёр Юсуфбеков. Начало 1970‑х гг.
Главной задачей ботанического сада была интродукция растений — сад обменивался семенами высокогорной флоры и посадочным материалом со 112 другими советскими и 118 зарубежными садами. Партнёрами были ГДР, ФРГ, Норвегии, Дании, Голландии, Чехословакии, а также Канада, США и другие страны.
В 1972 году была построена насосная станция, которая подняла воды реки Шахдары на высоту 180 метров. В результате орошаемые территории ботанического сада расширились с 22 до 118 гектаров. Площадь четырёх флористических отделов увеличилась от двух до четырёх раз.
Особое внимание уделял изучению генофонда местных плодовых растений. Из числа 16 отобранных перспективных местных форм абрикосов в саду были выбраны превосходящие интродуцированные сорта по урожайности и качеству.
С 1974 года Худоёр Юсуфбекович перенёс часть исследований плодоводов на территорию Дарваза, где есть дикорастущие инжир, гранат, виноград, хурма, миндаль и другие плодовые. Здесь он создал опорный пункт по интродукции и акклиматизации субтропических и цитрусовых растений на площади 8 га. В 1975 году под его руководством проводились опыты по интродукции цитрусовых и других субтропических культур на Дарвазе, доказавшие перспективность развития цитрусоводства в Калайхумбском районе.
В совхозе им. Фучика на одном гектаре был успешно заложен лимонарий, а на восьми гектарах — гранатовый и инжировый сады. Юсуфбеков доказал целесообразность возделывания облепихи на галечниках в поймах рек на Памире.
Худоёр Юсуфбекович — создатель и первый директор Памирского биологического института Академии наук Таджикской ССР с 1969 по 1981 год. Наряду с традиционными направлениями исследований, здесь начались научные работы по зоологии, генетике, селекции растений и охране природы.
Исследователь готовит научные кадры для института, устанавливает связь с Институтом физиологии растений им. К. А. Тимирязева, Институтом атомной энергии им. И. В. Курчатова и другими научно-исследовательскими институтами Академии наук СССР.
Строятся новые лабораторные и жилые корпуса института, один из жилых домов перестраивается под новое здание ПБИ, дорожные и оросительные системы внутри сада. С 1979 года организовывает реконструкцию и ремонт старого здания института в саду под музей «Природы Памира», где начались первые зарисовки художника, был организован сбор и составление экспонатов, завершение которого пришлось на 1981 год.
Худоёр Юсуфбеков во время церемония открытия музея «Природа Памира». 1981 год
До конца жизни был научным руководителем Памирского биологического института — с 1981 по 1990 год.
Памирский ботанический сад. Автор — Худоёр Юсуфбеков. Вторая половина 1970‑х гг.
Основные научные работы специалиста в области биологии, горного земледелия, пастбищеводства, сбора и распространения материалов по охране, восстановлению и целенаправленной реконструкции растительности Памира посвящены изучению и освоению биологических ресурсов аридных горных и высокогорных территорий Памиро-Алая — вопросам луговедения, фитомелиорации и интродукции растений, сельскохозяйственному освоению Памира и др. проблемам. Исследовал и разработал дифференцированную по эколого-географическим районам и высотным поясам систему улучшения кормовых угодий Памира и Алайской долины, внедрил систему аридного кормопроизводства (1968; Улучшение пастбищ и сенокосов Памира и Алайской долины. — Душанбе: Дониш, 1968. — 320 с.). Предложил методы возделывания полезных растений в условиях Памира (1972). Разработал генеральный план реконструкции Памирского ботанического сада в 1970—1975 гг.
Итоги вековых исследований Памира
До революции научно-исследовательские учреждения в Русском Туркестане, в Бухарском эмирате и на Памире отсутствовали. Как уже было отмечено выше, исследования на Памире проводились разъединёнными экспедициями энтузиастов, отдельными путешественниками, военными во время службы, в основном на добровольных началах.
Тем не менее русские учёные, биологи, зоологи, геологи и географы сделали огромный вклад в изучение природы, естественных богатств, истории, культуры и быта народов Памира, их имена вписаны в историю науки и научной мысли народов Памира.
Славные традиции памирцев конца XIX и XX веков, в том числе заложенные советскими учёными Павлом Барановым, Иларией Райковой, Олегом Заленским и Кириллом Станюковичем, нашли достойное продолжение в деятельности академика Худоёра Юсуфбекова.
Первый научно-исследовательский институт на Памире удалось создать лишь спустя 100 лет, в 1969 году, когда все биологические научные учреждения Памира были объединены в Памирский биологический институт (ПБИ), первым директором которого и стал Юсуфбеков. В настоящее время ПБИ носит имя своего основателя.
Путешественник Окмир Агаханянц 30 августа 1992 года писал:
«Вклад Худоёра в развитие науки на Памире переоценить невозможно. Без него Памирская наука до сих пор была бы в импортно-зачаточном состоянии».
Из его же письма от 26 сентября 1991 года:
«Близится грустная годовщина со дня смерти академика Худоёра Юсуфбекова, организатора, практически — создателя Памирского биологического института (ПБИ). Мне нет необходимости характеризовать Х. Юсуфбекова как учёного и организатора науки. Его жизнь и деятельность протекали на моих глазах, а итоги деятельности налицо — сам институт как важнейшая научная структура на Памире, написанные им книги, внедрённая система аридного кормопроизводства, ученики. Худоер Юсуфбеков, памирец (в научном мире исследователей Памира называют „памирцами“), занимает особое место в истории изучении Памира. Им следует гордиться, и я горжусь многолетней дружбой с ним. В России, Беларуси и других суверенных республиках очень высоко ценят вклад Худоера Юсуфбекова в науку».
«Худоёр за короткую жизнь успел привнести свой бесценный вклад, обогатив таджикскую науку и научный мир Центральной Азии. <…> хочу особо отметить то, что Худоёр Юсуфбеков был инициатором и организатором создания Гуманитарного института на Памире, <…> которому он был оплотом. <…> на всей территории Памира создавал научные структуры-учреждения <…> наставление Х. Ю. Юсуфбекова стало причиной тому, что все мы <…> оставили Душанбе, и вот на протяжении нескольких лет мы выполняем свои служебные обязанности в Институте гуманитарных наук. <…> повторю ещё раз, мы считаем Худоёра основателем не только Памирского биологического института, но также основателем, родоначальником Института гуманитарных наук на Памире. <…> считаем своим долгом всё созданное (на Памире), основанное Худоёром Юсуфбековичем Юсуфбековым сохранить и развивать».
Асимов Мухамед Сайфитдинович (1920–1996), президент АН Таджикской ССР с 1965 по 1988 гг. отмечал:
«Становление Худоёра, как известного учёного, искусного руководителя многих научно-исследовательских учреждений, высшего учебного заведения — Таджикского сельскохозяйственного института прошло на моих глазах. Свою деятельность он начал от научного сотрудника, кончая академиком, председателем Памирского филиала АН Таджикистана. Худоёр всего этого добился благодаря своему благородному характеру. Он был личностью, которая воплощала в себе и учёного и человека, человека благородного, учёного труженика, влюблённого в науку. Худоер является частью нашей науки, достижением нашей науки и, если мы хотим чтить память Худоёра, то мы должны не только сохранить, но и развить то, что мы имеем».
Плита с рельефным скульптурным изображением Худоёра Юсуфбекова на фасаде здания Памирского биологического института
Международная ярмарка интеллектуальной литературы non/fictio№22 в 2021 году проходит с 24 по 28 марта в комплексе «Гостиный Двор» (Москва, улица Ильинка, дом 4). 22‑я по счёту ярмарка должна была состояться ещё в декабре прошлого года, но пандемия изменила планы. Это второй раз в истории ярмарки, когда она проходит в Гостином Дворе на Ильинке. В прошлый раз в 2019 году эта просторная площадка в самом центре города была по достоинству оценена как участниками, так и посетителями ярмарки. Сегодня VATNIKSTAN расскажет, что готовит нам non/fictio№22 и из чего можно будет выбрать.
В non/fictio№22 участвуют 288 крупных и малых издательств, книготорговых предприятий и институтов культуры из 19 стран. Традиционно на входе в основную зону ярмарки располагается коллективная экспозиция некоммерческого партнёрства «Альянс независимых издателей и книгораспространителей», объединяющего столичные и региональные книжные организации. В этом году на коллективном стенде «Независимого Альянса» гостей будут ожидать 49 малых издательств, участие которых в ярмарке происходит при поддержке Федерального Агентства по печати и массовым коммуникациям.
В программе non/fictio№22 состоятся около 400 мероприятий, которые в течение всех пяти дней будут проходить в непрерывном режиме на дискуссионных площадках, а также на стендах участников ярмарки. Стенды с книжной продукцией будут представлять как новинки, так и зарекомендовавшие себя издания. Продажа проходит с 11:00 до 21:00 во все дни и с 11:00 до 20:00 в последний день ярмарки. Список участников и их расположение в залах смотрите на сайте.
Дискуссионных площадок в общей сложности будет десять. В пространстве Гостиного двора они располагаются следующим образом: в Атриуме Гостиного Двора будет восемь площадок — Амфитеатр, зоны семинаров № 1–3, Авторский зал, зал «Лекторий», зона семинаров «Независимого Альянса» и детская площадка «Территория Познания»; в подколоннадном пространстве 1‑го этажа Гостиного Двора со стороны улицы Ильинка будет две площадки — «Пресс-центр» и «Литературное кафе». Полную программу ярмарки можно найти на сайте.
В программе ярмарки участвуют известные отечественные прозаики, поэты, драматурги, публицисты, иллюстраторы, переводчики, литературные критики, учёные, педагоги, кинематографисты, путешественники, деятели культуры и общественные деятели: Дмитрий Быков, Евгений Водолазкин, Леонид Парфёнов и многие другие. Полный список смотрите на сайте.
Программа non/fictio№22 включает в себя также онлайн- и оффлайн-встречи с иностранными авторами и деятелями культуры Италии, Польши, Норвегии и Франции.
Ключевые события программы
День комиксов на non/fictio№22 — 24 марта, Лекторий
На non/fictio№ раздел «Комиксы» впервые появился в 2019 году. В этом году в нём представлены издательства «Alt Graph», «Bubble», «Zangavar», «Бумкнига», «Комикс Паблишер», «Палма Пресс», «Пешком в историю», «Терлецки комикс» и «Чук и гик».
Участники раздела «Комиксы» подготовили программу мероприятий. 24 марта, в день открытия ярмарки, посетителей ждут лекции о первой манге в России, истории французских комиксов в России и научно-популярных рисованных историй для детей, рассказы о детективных комиксах, о независимых российских комиксах и графических романах на тему исторической памяти. Состоится презентация графического романа «Илья Муромец. Песнь соловья». Завершится всё круглым столом «Как издавать и продавать комиксы российских авторов?».
Программа иллюстраторов «ДНК книги» — 24 марта, Амфитеатр, и 27 марта, зона семинаров № 1
В день открытия ярмарки в программе иллюстраторов состоится выступление Анны Горской и Димитрия Миронова (Эстония) на тему «Воображаемая Эстония: про эстонскую иллюстрацию в Москве, локдаун и его преодоление». Искусствовед Эмеше Ревес (Венгрия) приглашает на лекцию «Венгерская детская иллюстрация сегодня», а завершит программу этого дня творческая встреча с художником-иллюстратором Кириллом Златковым (Болгария), модератором которой станет Майя Праматарова.
В субботу, 27 марта, гостей ярмарки ждут лекция художника-иллюстратора Евгения Подколзина «К.С. и иллюстрированная книга» и круглый стол «Иллюстрирование литературы для детей про города и путешествия», организованный издательствами «Лингва‑Ф» и «Пешком в историю».
Creative Writing School — 25 марта, Амфитеатр и 28 марта, Лекторий
Литературные мастерские Creative Writing School (CWS) — это проект Майи Кучерской и Натальи Осиповой, в рамках которого каждый может сочинять литературные тексты и совершенствовать навыки творческого письма. Проект работает очно и онлайн с лучшими современными авторами разных жанров.
На non/fictio№22 будут авторские мастер-классы CWS по творческому письму, презентации, цифровой перформанс и дискуссия о том, по каким учебникам и книгам стоит учиться писать. Участники программы — Майя Кучерская, Наталья Осипова, Елена Авинова, Ольга Славникова, Галина Юзефович, Мария Карайчева, Юлия Виноградова, Ольга Фатеева и Егор Апполонов.
Программа Политеха на non/fictio№22 — 26 марта, Амфитеатр
Политехнический музей представит на предстоящей ярмарке новинки из серии «Книги Политеха». В ходе живого диалога лучшие выпускники «Школы эксплейнеров» Политеха представят пять новинок научно-популярной литературы, помогут разобраться в непростых научных идеях, представленных в книжной серии музея, и обсудят с посетителями, как эти идеи меняют мир вокруг нас. Предметом обсуждения станут книги «Автономия. Как появился автомобиль без водителя и что это значит для нашего будущего» Лоуренса Бернса и Кристофера Шульгана, «Хаос. Создание новой науки» Джеймса Глика, «Легко ли плыть в сиропе» Генриха Эрлиха и Сергея Комарова, «Время живых машин» Сьюзан Хокфилд и «Луна. История будущего» Оливера Мортона.
Программу продолжит Политех-talk «Смерть вчера и сегодня», тема которого приурочена к выходу книги Хайдера Варрайча «Современная смерть. Как медицина изменила уход из жизни». В беседе будут участвовать кандидат медицинских наук, кардиолог, советник генерального директора Фонда Международного медицинского кластера Ярослав Ашихмин, доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института всеобщей истории РАН Ольга Тогоева и соучредитель и директор по развитию благотворительного фонда «Дом с маяком» Лида Мониава, которые расскажут о завершении жизни с точки зрения медицины, истории и паллиативной помощи. После их выступлений слушатели, как и всегда, смогут задать вопросы и пообщаться со спикерами.
День Науки на non/fictio№22 — 27 марта, зона семинаров № 1
Одним из ключевых событий программы ярмарки станет День Науки, приуроченный к Году науки и технологий в России. Соорганизаторами и участниками Дня Науки на non/fictio№22 станут АНО «Национальные приоритеты», Координационный совет по делам молодёжи в научной и образовательной сферах Совета при Президенте РФ по науке и образованию, НИТУ «МИСиС» и российские образовательные проекты Центр «Архэ», Magisteria, Синхронизация.
В рамках Дня Науки перед гостями non/fictio№22 выступят психофизиолог, популяризатор науки, приглашённый преподаватель НИУ ВШЭ, спикер TEDx Полина Кривых с лекцией «Почему книга, а не сериал?», кандидат биологических наук, заместитель директора по науке ИМБ РАН Анна Кудрявцева с лекцией «Животные на страже нашего здоровья и долголетия», кандидат философских наук, главный редактор издательства Rosebud Виктор Зацепин с докладом «Пол Фейерабенд — злейший враг науки?». Доктор физико-математических наук, профессор РАН Сергей Попов приглашает посетителей ярмарки на лекцию «Почему математика?», а нейрофизиолог, доктор биологических наук, профессор биологического факультета МГУ Вячеслав Дубынин подготовил рассказ на тему «Мозг и его потребности».
Интерес к теме, поднятый вихрем мемов сообщества в ВК «Страдающее Средневековье», не угасает до сих пор. Пандемия, постоянная охота на ведьм (любых инакомыслящих), манипуляции практиками образования и просвещения подсказывают, что Средневековье, может, и не заканчивалось вовсе. На конференции выступят: Александр Ветушинский, Олег Воскобойников, Станислав Кабаев, Ольга Тогоева, Галина Юзефович, Светлана Яцык, а также студенты российских университетов — стипендиаты Оксфордского Российского Фонда. Модератор: Оксана Мороз.
Согласно давней традиции, на non/fictio№22 состоятся церемонии награждения лауреатов литературных премий и финалистов конкурсов. Пройдёт вручение премий Посольства Франции — премии имени Мориса Ваксмахера, премии имени Анатоля Леруа-Болье и гранта программы содействия издательскому делу «Пушкин». Будет вручение премии «Московский наблюдатель» для поощрения журналистов и критиков, создающих архив литературной жизни начала XXI века. Выступят лауреаты премии «Просветитель».
На ярмарке будет работать курьерская служба «ММС», которая организует доставку книг до ближайшей станции метро либо непосредственно домой покупателю (по всей Москве и по Московской области в радиусе до 30 км). Для заказа услуг курьерской службы «ММС» обращайтесь на информационную стойку в Атриуме Гостиного Двора.
В трёх залах галереи будут экспонироваться более 110 работ, среди которых живопись, графика в смешанной технике, а также станковая графика разных периодов.
