Сего­дняш­ний рас­сказ осо­бен­ный. Это лёг­кая зим­няя нью-йорк­ская исто­рия не без юмо­ра, име­ю­щая отно­ше­ние к Вто­рой миро­вой и Холод­ной вой­нам, слег­ка при­прав­лен­ная конспирологией.

Три глав­ных героя про­из­ве­де­ния, вклю­чая авто­ра — выда­ю­щи­е­ся эми­грант­ские про­за­и­ки и жур­на­ли­сты из Нью-Йор­ка. Андрей Седых/Яков Цви­бак (в рас­ска­зе Мои­сей Боро­да­тых) — глав­ный редак­тор самой круп­ной и важ­ной эми­грант­ской газе­ты Нью-Йор­ка «Новое рус­ское сло­во». Он отправ­ля­ет сала­гу-жур­на­ли­ста Эдич­ку Лимо­но­ва (авто­ра и глав­но­го героя рас­ска­за) брать пер­вое в его жур­на­лист­ской карье­ре интер­вью у чуда­ко­ва­то­го пере­беж­чи­ка — совет­ско­го офи­це­ра Гри­го­рия Кли­мо­ва (в рас­ска­зе Юрий Тихонов).

Собе­сед­ник шоки­ру­ет Эдич­ку неожи­дан­ны­ми выво­да­ми, что, напри­мер, Сол­же­ни­цын — это еврей, отца кото­ро­го «на самом деле» зва­ли Исай Сол­же­ниц­кер, что чету аме­ри­кан­ских ашке­на­зов Розен­бер­гов, пере­дав­ших атом­ные сек­ре­ты СССР в 1940‑е годы, аме­ри­кан­цы каз­ни­ли не как ком­му­ни­стов-пре­да­те­лей, а в целях при­пуг­нуть мест­ное еврей­ское насе­ле­ние, что тех­но­кра­ти­че­ский дух и под­ход к жиз­ни аме­ри­кан­цев Кли­мо­ву очень напо­ми­на­ют нем­цев 1930‑х годов, и что сама Аме­ри­ка дале­ко не явля­ет­ся сво­бод­ной страной.

Эдич­ка оста­ёт­ся под впе­чат­ле­ни­ем от героя интер­вью, одна­ко отме­ча­ет про себя, что Кли­мов, несмот­ря на чрез­вы­чай­но инте­рес­ные взгля­ды, не похо­дит на сума­сшед­ше­го, а выгля­дит как вполне нор­маль­ный чело­век. Более того, Кли­мов, хоть и может пока­зать­ся слег­ка безум­ным, был инсай­де­ром Холод­ной вой­ны, рабо­тав­шим на ЦРУ, кото­рое, прав­да, око­ло двух лет про­ве­ря­ло его на вши­вость, дер­жа под зем­лёй в бун­ке­ре и под­вер­гая еже­днев­ным допро­сам, подо­зре­вая в нём совет­ско­го шпи­о­на. Потом, на сты­ке 1940–1950‑х годов, уже сам Кли­мов про­во­дил допро­сы дру­гих бег­ле­цов из Сою­за в инте­ре­сах ЦРУ для Ман­х­эт­тен­ско­го про­ек­та, а 1960‑е рабо­тал во Вьет­на­ме инже­не­ром, строя объ­ек­ты для аме­ри­кан­ской воен­ной машины.

Мир, где про­ис­хо­дят собы­тия рас­ска­за, — это рус­ский Нью-Йорк 1975 года. Мир дожи­ва­ю­щей своё эми­гра­ции пер­вой вол­ны и уже немо­ло­дой эми­гра­ции вто­рой вол­ны, прак­ти­че­ски неиз­вест­ный мас­со­во­му рос­сий­ско­му чита­те­лю. Совет­ско-еврей­ский десант тре­тьей вол­ны ещё толь­ко-толь­ко выса­жи­ва­ет­ся на Брай­тон-Бич. Эми­грант­ская поле­ми­ка ведёт­ся меж­ду кос­мо­по­ли­ти­че­ским «Новым рус­ским сло­вом» из Нью-Йор­ка и «Рус­ской жиз­нью» из Сан-Фран­цис­ко, газе­той, кото­рая с гор­до­стью пишет на сво­ём сай­те, что боро­лась с русо­фо­би­ей на Запа­де с нача­ла Холод­ной вой­ны. На «Голо­сах сво­бо­ды» про­дол­жа­ют рабо­тать белые эми­гран­ты или же те, кто слу­жил на нем­цев в 1940‑е, а не Серё­жа Довла­тов или Генис с Вай­лем. Гос­по­ди, да даже Эдич­ку ещё не успе­ла бро­сить его жена-кра­са­ви­ца Еле­на, а леген­дар­ная панк-груп­па Ramones, с кото­ры­ми дру­жил Лимо­нов, собра­лись как груп­па толь­ко год назад.

В общем, пред­ла­гаю при­стег­нуть рем­ни и отпра­вить­ся в путе­ше­ствие в эту ретро-эпоху!

«Первое интервью»

Эду­ард Лимо­нов
Нью-Йорк, 1975 год

Когда я вылез нако­нец из саб­вэя, стем­не­ло и пошёл снег. Пар­дон, я выбрал не тот гла­гол, снег не шёл, но ветер швы­рял его мне в физио­но­мию, залеп­ляя и ослеп­ляя. Если доба­вить к это­му, что про­шлой ночью шёл дождь и наут­ро каприз­ная нью-йорк­ская тем­пе­ра­ту­ра, вдруг упав, замо­ро­зи­ла выпав­шие осад­ки и пре­вра­ти­ла город в гигант­ский каток, то мож­но себе пред­ста­вить, в каких усло­ви­ях я доби­рал­ся от саб­вэя до его дома… Я при­е­хал на пер­вое в моей жиз­ни жур­на­лист­ское зада­ние. Мои­сей Боро­да­тых пору­чил мне взять интер­вью у Юрия Тихо­но­ва, зна­ме­ни­то­го когда-то пере­беж­чи­ка, у одно­го из пер­вых после­во­ен­ных пре­да­те­лей роди­ны. Ещё Ста­лин при­го­во­рил его к расстрелу.

Хва­та­ясь за огра­ды и стол­би­ки поч­то­вых ящи­ков, я дви­гал­ся в нуж­ном направ­ле­нии. По теле­фо­ну он объ­яс­нил, как мне добраться.

— Все­го ниче­го, — ска­зал он, — несколь­ко блоков.

Одна­ко, когда я ему зво­нил, были ещё дру­гие погод­ные условия.

Мне его окра­и­на не нра­ви­лась, хотя в редак­ции мне с ува­же­ни­ем ска­за­ли, что «Тихо­нов име­ет дом в очень хоро­шем рай­оне». Его очень хоро­ший рай­он был так же мра­чен и чёр­но-бел, как и нехо­ро­шие рай­о­ны, и судя по все­му даже в мае в нём не цве­ли розы. Цемент, кир­пич, металл… Снег сту­чал о моё, вдруг съё­жив­ше­е­ся, как шаг­ре­не­вая кожа у Баль­за­ка, кожа­ное паль­то. Мне сде­ла­лось тоск­ли­во. Мне часто послед­нее вре­мя вдруг ста­но­ви­лось тоск­ли­во. Тому были раз­ные при­чи­ны. Пер­вый год в Нью-Йор­ке закан­чи­вал­ся, одна­ко похва­лить­ся мне было нечем. Тес­ная квар­тир­ка на Лек­синг­тон, тара­ка­ны, посто­ян­но отсут­ству­ю­щая девуш­ка-жена, пыта­ю­ща­я­ся стать моде­лью, что-то у нас с ней не лади­лось, рабо­та… тут я вспом­нил похва­лу ста­ро­го мафи­о­зи Мои­сея Боро­да­тых и при­обод­рил­ся: «Вы буде­те очень хоро­шим жур­на­ли­стом, Лимо­нов, — ска­зал он мне как-то. — Вы уже хоро­ший жур­на­лист. Вам лишь не хва­та­ет опыта».

Пода­ю­щий надеж­ды жур­на­лист под­нял­ся по сту­пе­ням к его две­ри. Это был его дом, весь, все три эта­жа. Фасад его дома ничем не отли­чал­ся от фаса­дов дру­гих домов ули­цы. Все выпук­ло­сти и вогну­то­сти (архи­тек­тур­ные в про­шлом укра­ше­ния) окра­ше­ны были неко­гда в небес­но-голу­бой, пре­вра­тив­ший­ся к момен­ту мое­го при­бы­тия в гряз­но-серый цвет. Я позвонил.

Он ока­зал­ся отлич­ным от фото­гра­фии, виден­ной мной. Там он, прав­да, был снят с обще­го пла­на, под кры­лом само­лё­та на базе во Вьет­на­ме. Он с дру­ги­ми воен­ны­ми инже­не­ра­ми стро­ил эту род­ную аме­ри­кан­скую базу. На том фото на нем была кепи с козырь­ком и армей­ская рубаш­ка с рука­ва­ми до лок­тя. Под кепи — худая физио­но­мия в очках… Круп­ным пла­ном, в две­рях, он ока­зал­ся очень лысым типом с несколь­ки­ми рез­ки­ми мор­щи­на­ми у рта, мощ­ной шеей и…

— Из «Рус­ско­го Дела»? Жур­на­лист? — Он не дал мне вре­ме­ни доду­мать его портрет.

— Про­хо­ди­те.

Посту­чав нога­ми о порог, дабы сбить снег, я про­шёл за ним. В хол­ле было непри­вет­ли­во. И мне это не пока­за­лось. Пло­хое осве­ще­ние созда­ва­ло жёл­тую суме­реч­ность, и у него было холод­но в доме, вот что!

— Идём­те на вто­рой этаж, — отве­тил он на неза­дан­ный вопрос. — Там теп­лее. — И он сту­пил на лест­ни­цу, а я за ним. Сту­пе­ни скрипели.

— Что-то слу­чи­лось с отоп­ле­ни­ем в бей­смен­те, — счёл нуж­ным объ­яс­нить он. — Ещё вче­ра я вызвал рабо­чих. Жду. В этой стране разу­чи­лись работать…

На пло­щад­ке вто­ро­го эта­жа он открыл круп­ную дверь и мы вошли в… оче­вид­но, ливинг-рум, если судить по несколь­ким ста­рым крес­лам и искус­ствен­но­му ками­ну, в кото­ром све­ти­лись жар­кие спи­ра­ли элек­тро­обо­гре­ва­те­ля. Подви­нув к элек­тро­обо­гре­ва­те­лю стул, он ука­зал мне на него. «Сади­тесь». Сам он усел­ся в дере­вян­ное крес­ло с подуш­кой, при­вя­зан­ной к сиде­нью лям­ка­ми. Где-то неда­ле­ко явствен­но вскрик­нул мла­де­нец. Я достал блокнот.

— Я вас слу­шаю. — Недо­воль­ной мгно­вен­ной гри­ма­сой он отре­а­ги­ро­вал на вскрик мла­ден­ца или на моё при­бы­тие? И, не дав мне вре­ме­ни открыть рта: — Это ваша лич­ная ини­ци­а­ти­ва или затея ста­ро­го жулика?

— Ини­ци­а­ти­ва глав­но­го редактора.

— Глав­но­го редак­то­ра… — язви­тель­но повто­рил он. — Лет десять они име­ни мое­го не упо­ми­на­ли, как умер, теперь вдруг… Чего он хочет?

— Мне пору­чи­ли взять у вас интер­вью. Это всё, что я знаю. Вы готовы?

Он поскри­пел креслом. Вид у него был недо­воль­ный. Я же, напро­тив, был дово­лен сво­ей реши­тель­но­стью. Лов­ко я пре­сёк его дема­го­гию. Я знал, что у него ста­рые счё­ты с Мои­се­ем. Но меня это не каса­лось. Я при­шёл делать мой job. Я ста­рал­ся быть аме­ри­кан­цем, пото­му я поду­мал о «джаб», а не о «рабо­те».

— В сре­де рус­ской эми­гра­ции вас счи­та­ют убеж­дён­ным анти­се­ми­том. Более того, тео­ре­ти­ком анти­се­ми­тиз­ма. Я про­смот­рел ваши ста­тьи в ныне покой­ней газе­те «Рус­ское Воз­рож­де­ние» и нашёл их фан­тас­ма­го­ри­че­ски­ми. Даже Сол­же­ни­цы­на вы назва­ли замас­ки­ро­вав­шим­ся евре­ем и утвер­жда­е­те, что насто­я­щая его фами­лия — Сол­же­ниц­кер. Сами вы счи­та­е­те себя антисемитом?

— Я назы­ваю себя анти­си­о­ни­стом. Я высту­паю про­тив евре­ев не как расы, но как пре­ступ­ной организации.

В этот момент я доде­лал его порт­рет. У него ока­за­лись очень густые и чёр­ные, может быть кра­ше­ные, бро­ви. В соче­та­нии с лысым розо­вым чере­пом бро­ви выгля­де­ли как две мох­на­тые пияв­ки, при­со­сав­ши­е­ся над гла­за­ми. Когда он гово­рил, пияв­ки шевелились.

— Ну уж Сол­же­ни­цын-то какой же еврей? Его, как и вас, слу­ча­ет­ся назы­ва­ют антисемитом.

— Если вы вни­ма­тель­но чита­ли мои ста­тьи, вы долж­ны пом­нить, что я пред­став­ляю дока­за­тель­ства. Его отца зва­ли Исай, и он был кан­то­ни­стом. В ту эпо­ху было в обы­чае отда­вать еврей­ских сирот в кан­то­ни­сты. Еврей­ский сиро­та Иса­ак Сол­же­ниц­кер был окре­щён и стал в цар­ской армии Иса­ем Сол­же­ни­цы­ным. Всё просто.

— Но вы не може­те это­го дока­зать, Юрий Его­ро­вич… Нуж­ны под­твер­жда­ю­щие бума­ги по край­ней мере.

— Если бы мы нахо­ди­лись в Рос­сии, а не в Нью-Йорк Сити, я бы это доказал.

— Хоро­шо, пред­по­ло­жим, вы бы нашли сви­де­тель­ство о рож­де­нии, запись о рож­де­нии Иса­а­ка Сол­же­ниц­ке­ра… Одна­ко что это меняет?

— Это мно­гое меня­ет, моло­дой чело­век. Моя тео­рия, что Сол­же­ни­цын — агент миро­во­го сио­низ­ма и пре­сле­ду­ет цель рас­ко­лоть рус­ский народ, пере­ссо­рить рус­ских. И он это­го добился.

— Юрий Его­ро­вич! Я лич­но счи­таю Сол­же­ни­цы­на пло­хим писа­те­лем и путан­ным фан­та­стом во взгля­дах на обще­ство, одна­ко ваше утвер­жде­ние абсурд­но. Да, Сол­же­ни­цын не дума­ет о раз­ру­ши­тель­ных послед­стви­ях его дея­тель­но­сти, но слу­жит он толь­ко сво­е­му огром­но­му «Я». А еврей он, или рус­ский, или чук­ча — какое это име­ет значение!

— А вы сами слу­чай­но не еврей? — Он улыбнулся.

— Ваша дежур­ная шут­ка? С моей-то рожей? С моим носом?

— Шучу, да. Но рожа ниче­го не доказывает…

— ОК, — ска­зал я. — А вы сами слу­чай­но не еврей?

Он не выгля­дел чок­ну­тым. И ста­тьи его, при всех оше­лом­ля­ю­щих основ­ных поло­же­ни­ях (миро­вой заго­вор сио­ни­стов), одна­ко, не были ста­тья­ми сума­сшед­ше­го. В них была своя, может быть сюр­ре­аль­ная, но логи­ка. «Вы у нас един­ствен­ный рус­ский жур­на­лист в газе­те, вот и отправ­ляй­тесь, — сме­ял­ся Мои­сей Боро­да­тых, по-лягу­ша­чьи, скла­ды­вая рот. — Возь­ми­те интер­вью у анти­се­ми­та. Мне все ста­вят в вину, что един­ствен­ная еже­днев­ная рус­ская газе­та за рубе­жом не пуб­ли­ку­ет, види­те ли, „фило­со­фа“ Тихо­но­ва. Рань­ше, к мое­му удо­воль­ствию, суще­ство­ва­ло „Рус­ское воз­рож­де­ние“, где он мог пуб­ли­ко­вать свои паск­ви­ли. Газе­тён­ка закры­лась три года тому назад, и вот уже три года мне моро­чат голо­ву под­пис­чи­ки. „Поче­му вы не печа­та­е­те Тихо­но­ва? В демо­кра­ти­че­ской стране, како­вой явля­ют­ся Соеди­нен­ные Шта­ты…“ — пере­драз­нил он кого-то. — Этот Тихо­нов при дру­гой исто­ри­че­ской ситу­а­ции с насла­жде­ни­ем отпра­вил бы меня в печь кре­ма­то­рия… И вас, за то, что рабо­та­е­те в моей газе­те…» Я решил сме­нить тему.

— Моло­дым офи­це­ром, в 1947 году, вы попро­си­ли поли­ти­че­ско­го убе­жи­ща в аме­ри­кан­ском сек­то­ре Бер­ли­на. Пред­по­ло­жим, вам при­шлось бы при­ни­мать это реше­ние сего­дня. Сде­ла­ли бы вы то же самое?

— О нет! — вос­клик­нул он и снял руки с под­ло­кот­ни­ков крес­ла. — С моим сего­дняш­ним опы­том, я ско­рее запу­лил бы в них меж­кон­ти­нен­таль­ную бал­ли­сти­че­скую раке­ту с ядер­ной боеголовкой.

— Вы серьёзно?

— Моло­дой чело­век, через пол­го­да мне стук­нет шесть­де­сят. Мне терять нече­го. Ты дав­но приехал?

— Года нет ещё. — Я поду­мал, что хоро­шо, что он пере­шёл на «ты». Я буду назы­вать его «вы», и меж­ду нами оста­нет­ся дистанция.

— Ну вот слу­шай, что я тебе ска­жу. Я при­шёл к ним моло­дым, талант­ли­вым пар­нем. Я сво­бод­но гово­рил на двух ино­стран­ных язы­ках, немец­ком и англий­ском, что в те годы было ещё более ред­ким фено­ме­ном в Совет­ской Армии, чем сей­час. В трид­цать лет я был уже май­о­ром. Меня ожи­да­ло бле­стя­щее буду­щее. Я при­шёл к ним и попро­сил поли­ти­че­ско­го убе­жи­ща не пото­му, что искал луч­шей жиз­ни или money, но побуж­да­е­мый импуль­са­ми выс­ше­го поряд­ка, иде­а­ли­сти­че­ски­ми. Тот май­ор Тихо­нов видел, что ком­му­низм — дикий зверь, и верил в то, что на Запа­де люди живут по дру­гим, чело­ве­че­ским зако­нам. И я хотел помочь им в борь­бе про­тив ком­му­низ­ма. При­шёл, рискуя сво­ей шку­рой. Ты слу­ша­ешь, сле­дишь за моей мыслью?

— Да-да, — под­твер­дил я.

— И эти суки трё­па­ные, погань науч­ная из СиАй­Эй, заса­ди­ли меня в бун­кер и два с поло­ви­ной года!.. Поду­май вни­ма­тель­но… два с поло­ви­ной года допра­ши­ва­ли еже­днев­но. Они, види­те ли, полу­чи­ли све­де­ния о том, что сове­ты засла­ли к ним двой­но­го аген­та, и они вычис­ли­ли, что это дол­жен быть я… Им каза­лось неправ­до­по­доб­ным, что офи­цер с такой воен­ной био­гра­фи­ей, с дву­мя ино­стран­ны­ми язы­ка­ми, заоч­ник Ака­де­мии, посту­пил вдруг так невы­год­но, так нело­гич­но, с их точ­ки зре­ния. Пото­му что они сами, каль­ку­ля­то­ры ёба­ные, так бы нико­гда не посту­пи­ли, они бы высчи­та­ли до цен­та, сколь­ко дохо­да они смо­гут иметь… Два с поло­ви­ной года в оди­ноч­ной каме­ре, в бун­ке­ре! А! Ино­гда по несколь­ку допро­сов надень… Я поте­рял счёт времени…

— Они вам дела­ли, как это назы­ва­ет­ся по-англий­ски, «дэбри­финг»? Они вас про­ве­ря­ли. Ведь и прав­да вы мог­ли вполне ока­зать­ся двой­ным агентом.

— Ёб твою мать, — выру­гал­ся он. — И ты туда же… Два с поло­ви­ной года — это уже не про­вер­ка, но тюрем­ное заключение!

— Да, ниче­го хоро­ше­го, — вынуж­ден был согла­сить­ся я. — Нас с женой, преж­де чем раз­ре­шить въезд в Шта­ты, про­ве­ря­ли четы­ре меся­ца, но, конеч­но, мы жили себе нор­маль­но в Риме, сво­бод­но. Ино­гда нас вызы­ва­ли на собе­се­до­ва­ние. Денег, прав­да, дали ров­но столь­ко, что­бы не уме­реть с голоду.

— Срав­нил… хуй с паль­цем… Тебя когда-нибудь на детек­то­ре лжи проверяли?

— Нет.

— И то вер­но, — улыб­нул­ся он. — Ты ведь с жидов­ской вол­ной выехал, а жиды у них сей­час счи­та­ют­ся за сво­их, так что им зубы не раз­гля­ды­ва­ют. Они, прав­да, эсэсов­цы ёба­ные, назав­тра могут и к жидам отно­ше­ние изме­нить. Посла­ли ведь в 1951 году Розен­бер­гов на элек­три­че­ский стул.

— Но их же за выда­чу сек­ре­та атом­ной бом­бы, а не за…

— Наив­ный юно­ша. Ска­жи сво­им чита­те­лям, пусть они меня и дер­жат в анти­се­ми­тах, но пусть запом­нят, иди­о­ты, что им заве­ща­ет Юрий Его­ро­вич Тихо­нов. Пер­вая запо­ведь: «Не дове­ряй аме­ри­кан­цу и его улыб­ке!» Комис­сия по рас­сле­до­ва­нию анти­аме­ри­кан­ской дея­тель­но­сти была не толь­ко и не столь­ко инстру­мен­том борь­бы про­тив левых, сколь­ко долж­на была при­стру­нить и напу­гать огром­ное коли­че­ство еврей­ских интел­лек­ту­а­лов, убе­жав­ших от Гит­ле­ра в Соеди­нён­ные Шта­ты. И пото­му она лихо погу­ля­ла боль­ше все­го по Гол­ли­ву­ду, что имен­но там при­зем­ли­лось мно­же­ство евре­ев-изгнан­ни­ков. А про­цесс Розен­бер­гов, юно­ша, был пока­за­тель­ным про­цес­сом, чем-то вро­де аме­ри­кан­ско­го дела Дрей­фу­са, но, как мы с тобой зна­ем, кон­чив­ший­ся куда более тра­гич­но. Сек­рет атом­ной бом­бы в этой исто­рии — пред­лог. Рус­ские свою бом­бу неза­ви­си­мо дела­ли, и уж если кто и сбе­жал к ним с сек­ре­та­ми в этой обла­сти — это физик Пон­те­кор­во… Пом­нишь? А им надо было поса­дить Розен­бер­гов на элек­три­че­ский стул, чтоб все осталь­ные жиды сиде­ли тихо. И они доби­лись сво­е­го. Левые жиды или сва­ли­ли обрат­но в Евро­пу, или пере­ко­ва­лись. Спа­си­бо сту­лу. Понял? Теперь вре­ме­на изме­ни­лись и в Аме­ри­ке — шести­мил­ли­он­ное силь­ное еврей­ское насе­ле­ние с актив­но­стью, экви­ва­лент­ной актив­но­сти ста мил­ли­о­нов англо­сак­сон­ских отбро­сов. Но, юно­ша, запи­ши это… нет ника­кой уве­рен­но­сти в том, что зав­тра big boys не повер­нут вдруг руль стра­ны в дру­гом направ­ле­нии, лягут на дру­гой курс и еврей­ской кра­си­вой жиз­ни в Соеди­нён­ных Шта­тах при­дёт конец. Аме­ри­кан­цы напо­ми­на­ют мне джёр­манс, и ты зна­ешь, поче­му? Сво­ей сле­пой верой в тео­рии, в «науч­ность», в то, что все явле­ния мира воз­мож­но строй­но раз­ло­жить на кате­го­рии, они дума­ют, что мир, как мани в кази­но, мож­но акку­рат­но раз­де­лить на куч­ки фишек. Отсю­да все их ёба­ные изоб­ре­те­ния: детек­тор лжи, упо­треб­ле­ние пси­хо­ана­ли­за в СиАй­Эй… Ты зна­ешь, кста­ти, как меня харак­те­ри­зо­ва­ли Сион­ские муд­ре­цы из СиАй­Эй? «Russian anarchist type. Emotionally unstable. Changing personality». Они пред­по­ла­га­ют, что чело­век дол­жен остать­ся улыб­чи­вым деге­не­ра­том после двух с поло­ви­ной лет допро­сов и жиз­ни в бун­ке­ре, а?

Опять закри­чал где-то, не то в глу­бине дома, не то в сосед­нем доме, мла­де­нец. Тихо­нов оста­но­вил­ся, и я вос­поль­зо­вал­ся пау­зой, что­бы задать вопрос.

— Полу­ча­ет­ся, что вы нена­ви­ди­те аме­ри­кан­цев. Поче­му же вы стро­и­ли для них воен­ные базы во Вьетнаме?

— И не толь­ко во Вьет­на­ме. И на Филип­пи­нах. Рекон­стру­и­ро­вал зна­ме­ни­тую базу в Субик-бэй, самую круп­ную в Тихом оке­ане. Я воен­ный инже­нер, это моя про­фес­сия. Если я не ста­ну стро­ить, все­гда най­дёт­ся дру­гой, кто ста­нет. Потом, я не паци­фист. Я за то, что­бы она нако­нец про­изо­шла, эта вой­на, чтоб нако­нец все иди­о­ты заткну­ли пасти. Пол­сот­ни мил­ли­о­нов тру­пов, как это дока­зал опыт, надол­го успо­ка­и­ва­ют человечество…

— Ну, в ядер­ной дра­ке, пожа­луй, будет с полмиллиарда?

— Уф! — он улыб­нул­ся. — Как раз столь­ко дох­лых детей спас­ла от после­ро­до­вой смер­ти совре­мен­ная медицина.

— Вы серьёз­но? Из-за того, что вас два с поло­ви­ной года интен­сив­но допра­ши­ва­ли, вы хоти­те, чтоб была ядер­ная война?

Он встал.

— Сей­час ты мне нач­нёшь лить свой гума­ни­сти­че­ский bullshit, да? Помень­ше гово­ри и поболь­ше запи­сы­вай. Ты ведь при­шёл ко мне брать интер­вью, а не я к тебе…

Он про­шёл­ся по ком­на­те. Накло­нил­ся над элек­тро­обо­гре­ва­те­лем и потёр руки. Армей­ские, цве­та хаки брю­ки на его зад­ни­це лос­ни­лись. Обна­жён­ное накло­ном, появи­лось в щели меж брю­ка­ми и пуло­ве­ром ниж­нее голу­бое бельё. Он повер­нул­ся ко мне.

— Слу­шай, — ска­зал он. — Я на сто про­цен­тов уве­рен, что Мои­сей это интер­вью не напе­ча­та­ет. Но я тебе всё же отве­чу. Тебе лич­но. Ты заду­мы­вал­ся когда-нибудь, изу­чая исто­рию, поче­му в мире вре­мя от вре­ме­ни про­ис­хо­дят мас­со­вые вспыш­ки войн и смер­тей? За ними обыч­но сле­ду­ет спо­кой­ный пери­од. Моё объ­яс­не­ние тако­во. Когда к опре­де­лен­но­му момен­ту чело­ве­че­ские мас­сы накап­ли­ва­ют опти­маль­ное коли­че­ство раз­ру­ши­тель­ной энер­гии, про­ис­хо­дит взрыв. Сей­час мы при­бли­жа­ем­ся к подоб­но­му кри­ти­че­ско­му момен­ту. Что каса­ет­ся тво­е­го упрё­ка, что буд­то бы я хочу, что­бы вой­на ото­мсти­ла чело­ве­че­ству за годы моз­го­со­са­ния в бун­ке­ре СиАй­Эй, что ж, хоро­шо бы, чтоб ото­мсти­ла. В том бун­ке­ре, на кой­ке, покры­той «Ю‑Эс-Арми»-одеялом, я оста­вил все свои иллю­зии, я оста­вил в том бун­ке­ре себя, по сути дела. Меня столь­ко раз застав­ля­ли сно­ва и сно­ва, под­ряд и враз­бив­ку пере­ска­зы­вать био­гра­фию, чуть ли не каж­дый день моей жиз­ни пере­ска­зать и осве­тить, что одна­жды я понял: у меня нет боль­ше био­гра­фии, я лишил­ся её. Она отде­ли­лась от меня. Ты пони­ма­ешь, о чем я говорю?

— Да. Вы поте­ря­ли в этом бун­ке­ре своё identity.

— Точ­но. Ты быст­ро, одна­ко, усво­ил их тер­ми­но­ло­гию… Я поте­рял моё айден­ти­ти. И, поте­ряв его, я ока­зал­ся от всех от них в сто­роне. Жиды, Рос­сия, Аме­ри­ка… я ни к кому не при­над­ле­жу. Я вишу в воз­ду­хе. Пото­му мне однохуй­ствен­но, что со все­ми ими про­изой­дет. Но я вижу, что про­изой­дёт, ибо они нико­гда не пере­ста­нут шебур­шить­ся, как кры­сы в погре­бе. Если они голод­ны, они шебур­шат­ся в поис­ках еды, если сыты — ищут раз­вле­че­ний и дра­ки. Они неис­пра­ви­мы. До само­го послед­не­го заху­да­лень­ко­го чело­веч­ка… А жиды — самые бес­по­кой­ные, пото­му самые опас­ные. Бес­по­кой­ство у них — нор­ма, в то вре­мя как у дру­гих наций это всё же каче­ство. Поэто­му они вно­сят бес­по­ря­док в мир и мы живём под их бес­по­кой­ством все. Даже наши дни мы отсчи­ты­ва­ем от рож­де­ния их блуд­но­го сына — Хри­ста. Рус­ская рево­лю­ция сде­ла­на по рецеп­ту про­фес­со­ра Марк­са. Соеди­нён­ные Шта­ты живут и гля­дят на мир гла­за­ми про­фес­со­ра Фрой­да. Все­лен­ная устро­е­на по рецеп­ту про­фес­со­ра Эйн­штей­на. А!

— Адольф Гит­лер инте­ре­со­вал­ся теми же про­бле­ма­ми, что и вы, Юрий Его­ро­вич. И при­шёл к ради­каль­но­му реше­нию: вна­ча­ле изгнал бес­по­кой­ную нацию с тер­ри­то­рии Тре­тье­го рей­ха, а позд­нее пору­чил сво­им людям иско­ре­нить их физи­че­ски. Как види­те, без­ре­зуль­та­тив­но, ско­рее, они уси­ли­лись. На мой взгляд, его спо­соб реше­ния про­бле­мы по самой сути сво­ей был при­зна­ни­ем супери­о­ри­ти еврей­ско­го пле­ме­ни. Не умея побе­дить их умом и талан­том… пред­ставь­те, что, вме­сто того что­бы чест­но сорев­но­вать­ся на гаре­вой дорож­ке, вы взя­ли да и пере­стре­ля­ли спортс­ме­нов-сопер­ни­ков в беге и объ­яви­ли себя победителем…

— Юно­ша, — он погля­дел на меня и пока­чал голе­вой, — белый чело­век — а ты и я, мы белые люди — не может сорев­но­вать­ся с ази­ат­ским кол­лек­ти­вом, один про­тив мно­же­ства. Это как ты явил­ся, блед­но­ли­цый, на ази­ат­ский базар. Они тебе всё рав­но про­да­дут втри­до­ро­га твою тык­ву или что ты там собрал­ся купить, сколь­ко ни ходи ты от одно­го лот­ка к дру­го­му. Еврей­ство — это орга­ни­за­ция, создан­ная с целью нае­бать осталь­ных. Это не белая евро­пей­ская пар­тия, это даже не нация, свя­зан­ная уза­ми кро­ви, ибо у них евре­ем счи­та­ет­ся сын еврей­ки. Ты понял, как умно? Они все­гда жили за гра­ни­цей, сре­ди чужих, пото­му при­спо­со­би­лись абсор­би­ро­вать любые слу­чай­но­сти жиз­ни. Пья­ный поль­ский пан изна­си­ло­вал кра­са­ви­цу Ребек­ку, и ребё­нок Ребек­ки будет еврей! Как муд­ро. Как дальновидно.

— Вы ими вос­хи­ща­е­тесь, — заме­тил я с удивлением.

— Да, вос­хи­ща­юсь муд­рой орга­ни­за­ци­ей их ази­ат­ско­го кол­лек­ти­ва. Тем, что даже несча­стья они обо­ра­чи­ва­ют себе в поль­зу и при­быль. Но мне закрыт доступ к ним. И вот за это, за то, что я от рож­де­ния обез­до­лен и не допу­щен в выс­шую касту, я их нена­ви­жу. Они прак­ти­ку­ют расизм все тыся­че­ле­тия их истории.

В глу­бине дома вдруг грох­ну­ли несколь­ко две­рей, откры­ва­ясь или закры­ва­ясь, взвизг­нул опять ребё­нок. По лест­ни­це про­скри­пе­ли шаги, и в дверь осто­рож­но постучали.

— Да! — ска­зал он разгневанно.

Дверь отво­ри­лась, и вошла моло­дая жен­щи­на с ребён­ком ещё нехо­дя­че­го воз­рас­та. Оче­вид­но, годовалым.

— Мы замёрз­ли, — ска­за­ла она, — я изви­ня­юсь… Вовка плачет.

— Сядь где-нибудь, — Тихо­нов ука­зал куда-то за мою спи­ну. Жен­щи­на испу­ган­но ото­шла в ука­зан­ном направлении.

— Моя жена Маша, — объ­яс­нил он нехо­тя, недо­воль­ный, вне вся­ко­го сомне­ния, появ­ле­ни­ем это­го кус­ка лич­ной жиз­ни, кото­рую он, кажет­ся, совсем не желал мне демон­стри­ро­вать. Я успел заме­тить опух­шесть физио­но­мии жены Маши (слё­зы? алко­голь?), кис­лую болез­нен­ность физио­но­мии ребён­ка, акцент на рус­ских фра­зах Маши, почти без­оши­боч­но сви­де­тель­ству­ю­щий о её при­над­леж­но­сти ко вто­рой или даже пер­вой волне эми­гра­ции. Роди­лась она, без­услов­но, уже в Аме­ри­ке. Лет два­дцать пять назад.

— Слу­шай­те, — ска­зал я, — я, конеч­но, при­шёл вас про­ин­тер­вью­и­ро­вать, а не пере­убеж­дать вас, это не моё дело, но дались они вам, евреи, а? Их не так мно­го в мире, поче­му вы не заин­те­ре­су­е­тесь, напри­мер, китай­ца­ми? Ведь какая сила: мил­ли­ард, одна чет­вёр­тая насе­ле­ния глобуса.

Пер­вый раз за всю бесе­ду он улыбнулся:

— Жел­то­ли­цые смир­но сидят на отве­дён­ной им Гос­по­дом Богом тер­ри­то­рии, а не бро­дят по миру, отни­мая у жите­лей раз­лич­ных стран высо­ко­опла­чи­ва­е­мые привилегии.

— А вот и неправ­да… Китай­цы очень экс­пан­си­о­нист­ская нация. Возь­ми­те Малай­зию, где китай­цы почти захва­ти­ли стра­ну, или Индо­не­зию, где вре­мя от вре­ме­ни вспы­хи­ва­ют китай­ские погро­мы… в Юго-Восточ­ной Азии китай­цы выпол­ня­ют имен­но роль евреев…

— Неболь­шое уте­ше­ние, — ска­зал он. Мы помолчали.

— А чего вы ожи­да­ли в 1947 году, когда, спря­тав­шись в зале музея в Запад­ном Бер­лине, сбе­жа­ли от вашей груп­пы офи­це­ров? Чего ожи­да­ли от Запа­да? Как вы пред­став­ля­ли ваше при­бы­тие? Цве­ты, при­вет­ствен­ные кли­ки, вы сто­и­те на три­буне ООН, осве­щён­ный про­жек­то­ра­ми, и учи­те тол­пу, состо­я­щую из деле­га­тов раз­ных стран, уму-разу­му? — Вопрос был не мой, я украл его у Мои­сея, я слы­шал, как босс гру­бо задал его све­же­му эмигранту-диссиденту.

— Это ты, оче­вид­но, пред­став­лял себе так своё при­бы­тие на Запад, — ска­зал он зло. — Если ты читал мои ста­тьи, ты име­ешь поня­тие о моих иде­ях. Я хотел полу­чить рабо­ту в Госде­пар­та­мен­те. В кон­це кон­цов, я луч­ше инфор­ми­ро­ван о Рос­сии, чем какой-нибудь Киссинджер.

— Ну это же наив­но, — ска­зал я. — В луч­шем слу­чае вы мог­ли бы стать совет­ни­ком какой-нибудь отда­лён­ной кате­го­рии. Вы же не свой по рож­де­нию, пото­му сле­до­ва­ло ожи­дать, что вам не ста­нут дове­рять. Никогда.

— Ким Фил­би пре­крас­но рабо­та­ет в выс­шем эше­лоне КГБ.

— Но, сбе­жав за мно­го лет до Фил­би, вы не име­ли его при­ме­ра перед собой. Плюс Фил­би дока­зал свою неоспо­ри­мую лояль­ность года­ми шпи­он­ской рабо­ты в Англии, до побега.

— Слу­шай, — ска­зал он при­ми­ри­тель­но, — мы с тобой не туда заеха­ли. Мне труд­но вспом­нить спу­стя трид­цать лет, какую судь­бу на Запа­де я вооб­ра­жал себе, будучи моло­дым офи­це­ром. Но, поверь мне, я ожи­дал, что у меня появят­ся кры­лья, что я поле­чу. Но я не поле­тел, я упал. В под­зе­ме­лье, в бункер…

Я запи­сал эту его фра­зу ста­ра­тель­но. Она пока­за­лась мне афо­ри­сти­че­ским выра­же­ни­ем всей его судьбы.

— Хоти­те что-нибудь выпить? — роб­ко спро­си­ла вдруг женщина.

Он отве­тил за меня:

— Тащи, Маша, сливовицу.

Оста­вив ребён­ка в крес­ле, она про­шла к буфе­ту и, позве­нев стек­лом, извлек­ла отту­да бока­стый штоф и ста­кан­чи­ки. Напол­ни­ла их. Он сам взял из рук жены ста­кан и пере­дал мне. Взял свой. «Будем!» Вни­зу зво­ни­ли в дверь. Дол­го и грубо.

— Это ава­рий­ка. Открой, — ска­зал он жене. — Про­ве­ди их в бей­см­энт. Я сей­час спущусь.

Жен­щи­на ушла, колы­хая тяже­ло­ва­ты­ми, я заме­тил, бёдрами.

— Пей! — ска­зал он. — Чего ждёшь? У тебя есть ещё вопросы?

— Нет. Зав­тра сяду за машин­ку. Если что воз­ник­нет, мож­но я вам позвоню?

— Ни хуя не воз­ник­нет, — бро­сил он. — Без­на­дё­га. Мои­сей интер­вью не пропустит.

Я пожал пле­ча­ми. Выпи­вая сли­во­ви­цу, заме­тил, что туск­лый край ста­ка­на подёр­нут пылью. Судя по ста­ка­ну, гости появ­ля­лись в доме нечасто.

Закри­чал, проснув­шись, ребё­нок. Тихо­нов про­шёл к крес­лу и взял дитя на руки. Мла­де­нец кор­чил­ся в синем ком­би­не­зок­чи­ке. Личи­ко его было таким же при­пух­шим, как и физио­но­мия Маши. «Тихо, Вовка!» Пре­да­тель Роди­ны встрях­нул сына. Вовка закри­чал опять.

— Спа­си­бо за интер­вью, — ска­зал я.

— Бывай. При­вет ста­ро­му жулику.

Я вышел на холод­ную лест­ни­цу и стал спус­кать­ся вниз. Из бей­см­эн­та через откры­тую дверь до меня донес­лись неожи­дан­но весё­лый англий­ский Маши и бра­вые репли­ки ава­рий­ных рабочих.

На ули­це ока­за­лось очень чер­но и дул силь­ный холод­ный ветер. Снег кончился.

Я пошёл к стан­ции саб­вэя. Пошёл быст­ро, насколь­ко поз­во­ля­ли погод­ные усло­вия, желая поско­рее выбрать­ся из его «хоро­ше­го», но мрач­но­го района.

Невзи­рая на мои про­те­сты, Мои­сей вычерк­нул всех евре­ев. «Я устро­ил вам обре­за­ние. Я не могу про­па­ган­ди­ро­вать анти­се­ми­тизм, хотя бы и в такой дебиль­ной форме».

«Визит наше­го кор­ре­спон­ден­та к фило­со­фу Тихо­но­ву» занял в газе­те поло­ви­ну колон­ки. Кон­чал­ся опус фра­зой: «Я ожи­дал, что у меня появят­ся кры­лья, что я поле­чу. Но я не поле­тел, я упал».

За интер­вью Мои­сей запла­тил мне не два­дцать, как обыч­но пла­тил за ста­тьи, но два­дцать пять дол­ла­ров. «Над­бав­ка за вред­ность», — объ­яс­нил Моисей.

Пуб­ли­ка­ция под­го­тов­ле­на авто­ром теле­грам-кана­ла CHUZHBINA.