Начало XX века — время разгоревшегося соперничества между Россией и Англией в Центральной Азии. Феномен получил название «Большая игра». Одной из точек столкновения интересов стал центр буддийского мира — Страна снегов, Тибет. С Россией она была связана через общую северную буддийскую культуру и связывающую Монголию. В начале XX века империя даже разрабатывала план по переезду светского и духовного лидера Тибета Далай-ламы XIII в Забайкалье. Таким образом, в 1906 году Россия могла стать новым духовным центром мирового буддийского наследия.
Географический север тибето-монгольского буддизма располагается в России. Сюда, в Бурятию, он официально пришёл в XVIII веке. Как рассказывает забайкальская перепись 1741 года, тогда в основе общины было всего 100 тибетских и 50 монгольских монахов.
Количество людей в регионе, проникающихся тибетско-монгольским изложением учения Будды, росло — и в начале прошлого века здесь было уже две с половиной тысячи лам.
Поскольку самые северные буддисты живут не только в нынешних Забайкальском крае, Бурятии и Иркутской области, а расселены по всему региону вокруг Байкала, мы будем называть его Байкальским краем. Сегодня здесь, на границе с Монголией, можно встретить как схожесть в заваривании чая, схожие эпические сказания о Гэсэр-хане и буддийские монастыри, дацаны.
Чтобы оценить значимость региона самого северного буддизма, стоит взглянуть на то, как он появился и каким был в годы своего расцвета, 100 лет назад.
Буддизм накануне XX века
К началу XX века здесь, в Байкальском крае, соединились тибето-монгольская буддийская культура и российская имперскость, что создало «сложную амальгаму различных культурных влияния». С правления императрицы Екатерины II русские цари и президенты считаются бурятами воплощениями просветленного существа (бодхисаттвы) Белой Тары, появившейся из слезы Авалокитешвары, существа, воплощённого в далай-ламе.
Агинский дацан. Буддийский монастырский комплекс в Забайкальском крае
Есть гипотезы, что этническая Бурятия подошла к времени разгоревшейся «Большой игры» империй за Тибет не только как регион воспроизведения религиозных практик, но и как местность, знакомая с философией буддизма. Так, например, местные ламы были знакомы со сложными текстами вроде «Абхидхармакоша», религиозными гимнами западнотибетского Миларепы, «Праманасутрой» индийского логика Дигнаги, в Агинском дацане распечатывалась «Абхидхармасамуччая». Все эти названия отсылают к философскому и поэтическому индийско-тибетскому культурному наследию, что даёт шанс доказательно подойти к самости буддийской общины байкальского региона.
Другими словами, ко времени соревнования за центр буддийского мира Россия не была прибежищем лишь религиозных неофитов. Здесь возникала почва для продолжения не только религиозной части буддизма.
Агван Доржиев
Освоение Российской империей Дальнего Востока на рубеже XIX — XX столетий совпало с рождением в Забайкальском крае ламы Агвана Доржиева. Дипломат стал культурным триггером между Россией и Тибетом: России он показал необходимость поддержки интересов Тибета, а Тибету — что Россия может спасти страну от Великобритании и китайской империи Цин.
Агван Доржиев
До смены столетий практически не было случаев поездок бурят из Забайкалья в Тибет, о которых хранилось бы письменное подтверждение. Страна снегов была закрыта для иностранцев, и чтобы путешествовать сюда, приходилось порой мазаться сажей и наряжаться в местные одежды. Ситуация изменилась ко времени освоения тихоокеанского фронтира Российской империи, когда прокладывались Транссибирская железная дорога и развивались интересы русской буржуазии на востоке.
В 1901 году Николай II подписал следующее письмо Далай-ламе XIII:
«…Выражая твёрдое упование, что при дружественном и вполне благосклонном расположении России никакая опасность не будет угрожать Тибету в дальнейшей судьбе его, желаю Вам здоровья и долголетия на пользу прославления вероучений и благоденствия одушевленных существ».
Однако интересы российской буржуазии вскоре столкнулись с интересами дипломатии. Сложности в жизни империи, между которыми разразилось соперничество за влияние в Тибете, разделяли как Англия, так и Китай: Великобритания была вовлечена в войну с бурами в Африке, Цинскую империю сотрясало боксёрское восстание.
Пока же, в самые первые годы XX века, Российская империя просто имела возможность воспользоваться своей относительной силой и выиграть в геополитических интересах в сердце Азии. В 1900 году в Санкт-Петербурге выделили землю под строительство буддийского храма, где первым настоятелем стал сам Агван Доржиев. Между столицами России и Тибета наладилось довольно постоянное дипломатическое общение и обмен делегатами.
Лхаса, столица Тибета, ждала широкомасштабного вторжения англичан, на которое сквозь пальцы смотрели российское и китайские правительства. Первые ждали уступок от Великобритании на других фронтах «Большой игры», вторые — переживали, что Англия может потребовать от России уйти из Маньчжурии, охраняющей Китай от Японии. Никто не вмешивался в происходящее.
Уверенный в бессилии цинских властей в этом вопросе, 26 июля 1904 года Далай-лама XIII сбежал в Монголию вместе со своим советником Агваном Доржиевым, который, видимо, постоянно убеждал Его Святейшество в том, что близость с Россией может оказать поддержку Тибету и отбить наступление англичан.
Далай-лама XIII в 1909 году
Такое действие поставило в начале августа 1904 года перед Англией вопрос: «А кто тогда может вести переговоры вместо Далай-ламы?» Похожий шаг предпринял в 1959 году и следующий первосвященник Тибета, Далай-лама XIV, перед оккупацией страны китайскими войсками. Как известно, поддержка тибетцами своего светского и духовного лидера была сильна даже во времена не столь популярных иерархов. Таких, например, как поэт Далай-лама VI, отказавшийся принять монашество.
Слухи о том, что идёт активное развитие тибето-российских отношений, подкреплялись и в Монголии: по приезде Его Святейшества в столицу, к нему направились толпы паломников с севера, в том числе — глава забайкальской общины буддистов Чойнзон-Доржи Иролтуев, который при встрече с первосвященником высказался о желании переселить Далай-ламу в Селенгинск, между Байкалом и современным Улан-Удэ, и создании там нового буддийского центра.
Несмотря на сложность внешнеполитической ситуации, Иролтуев в 1906 году начинает готовить тайный переезд Далай-ламы в Читу.
Чита в начале XX века
Для перемещения Его Святейшества готовился достаточно подробный план мероприятий. Иролтуев поехал в Читу, чтоб подготовить дом иерарха. Кроме того, что идею, видимо, поддерживала буддийская община Байкальского края, которая должна была всё оплатить, ей сопереживала и исполнительная власть региона — губернатор Забайкалья просит средства для подарков Далай-ламе.
Однако переезда главы буддийского мира на север, дальше Монголии так и не случилось — цинские чиновники настаивали на возвращении первосвященника в Лхасу, обещая ему безопасность. Россия же просто постаралась сохранить с Далай-ламой добрые отношения, видимо, в надежде, что в какие-то более спокойные времена центр буддийского мира переместится к Байкалу.
Отчасти дружественные отношения между Россией и Тибетом действительно удалось сохранить — через деятельность русских учёных, экспедиции семейства Рерихов, посетивших Тибет и Монголию и написавших по их итогам несколько важных научных трудов и переводов.
Однако ни тринадцатый, ни четырнадцатый далай-ламы так ни разу и не оказались с долгим визитом в регионы России — все ограничивается только взаимными желаниями. Встречи Его Святейшества с российскими буддистами чаще всего проходят в Прибалтике и Индии, видимо, по соображениям близости интересов России и Китая, которому сегодня принадлежит власть над Тибетом.
Рекомедуемая литература
Буддизм в истории и культуре бурят / кол. монография; под ред. И. Р. Гарри. — Улан-Удэ: Буряад-Монгол Ном, 2014.
Шаумян Т. Л. Россия, Великобритания и Тибет в «Большой игре». — М.: Товарищество научных изданий КМК, 2017.
Цендина А. Д. …и страна зовётся Тибетом / А.Д. Цендина. — М.: Вост. лит., 2002.
Чтобы поддержать авторов и редакцию, подписывайтесь на платный телеграм-канал VATNIKSTAN_vip. Там мы делимся эксклюзивными материалами, знакомимся с историческими источниками и общаемся в комментариях. Стоимость подписки — 500 рублей в месяц.
Слева от Лимонова - репродукция обложки одного из англоязычных изданий романа.
«Это я — Эдичка» — первый роман Эдуарда Лимонова, молодого советского бэби-бумера в Нью-Йорке, который не восхвалял Америку и её свободу, а, наоборот, хаял её с пролетарско-панковской позиции. Это и по сей день очень свежий текст, который входит в нетленку эмигрантской литературы. В начале 1989 года Лимонову и не снилось массовое издание его книг в СССР уже через год. Тогда появился на свет автобиографический рассказ «The absolute beginner», в котором писатель поделился историей создания и издания на Западе своего первого романа.
Слева от Лимонова — репродукция обложки одного из англоязычных изданий романа.
Лимонов ещё не знает, что в этом же году он сможет приехать в Москву. Он не знает, что его книга «Это я — Эдичка» будет издана ещё в СССР, уже в следующем 1990 году. Тем не менее, он пишет о том, какая на самом деле на Западе свобода рынка, описывая, что из-за всеобщей спайки и взглядов писателя американские издательства долгое время не выпускали его книг. Пишет Эдуард Вениаминович и о презрении к скучным мидл-классовым советским эмигрантам и их убогом литературном вкусе.
А если присмотреться ближе, то статья — это ещё и история того, как русский советский эмигрант с талантом смог пробиться на Западе в смутные 1980‑е.
The absolute beginner,
или Правдивая история сочинения «Это я — Эдичка»
Once upon a time… летом 1976 года в жарком Нью-Йорке на Мэдисон-авеню жил человек по имени Эдичка. Был он очень одинок по причине того, что «выпал» из всех коллективов, в которых состоял до этого. Из семьи (самого маленького коллектива), из эмигрантской газеты (где работал), Старой Родины (большая и безразличная, она спала на другом боку глобуса), из Новой Родины (большая и безразличная, она видна была из окна на Мэдисон). Выпав из всех коллективов, человек испугался и завыл. Так как Эдичка обладал определёнными литературными навыками и талантом, то вопли его сложились в литературное произведение.
Эдичка записывал свои вопли, сидя на кровати в отеле на Мэдисон. Начиная утром главу, он покидал отель, жил эту главу на нью-йоркских улицах, и на следующее утро вспоминал её. Ему было что вспоминать, — лишившись опеки коллективов, он сделался смел, как крыса, и безгранично свободен, — потому приключения его соответствовали его желаниям. В то лето в Нью-Йорке, благодаря стечению обстоятельств и свойствам его характера, человек этот пережил illumination. Он удостоился редчайшей чести, — увидеть нагое, бессмысленное и жестокое, — подлинное лицо жизни, без вуали иллюзий. И к счастью, не было близких людей рядом с Эдичкой, некому было отвлечь его от лицезрения ужаса. И он влюбился в прекрасное и страшное лицо Медузы…
Записав вопли, новорождённый автор стал думать, что же с ними делать. Не ожидая понимания от экс-соотечественников по Старой Родине, автор сосредоточил все усилия на нахождение американского издателя. Литературный агент Сэра Фрайманн, поверив почему-то в талант никому не известного русского, затратила немало энергии, пытаясь продать книгу. Вначале удача как будто намеревалась броситься в объятия автора Эдички, — влиятельный старший редактор в издательстве МакМиллан (дама) пожелала купить книгу. Однако у Эдички нашлось немало врагов в том же издательстве. Сгруппировавшись, враги победили… Увы, это была лишь первая их победа в ряду многочисленных их побед. Всего 36 (тридцать шесть!) самых крупных американских издательств отказались от приключений Эдички. Почему? Старший редактор издательства «Литтл, Браун энд Компани» писал, что «портрет Америки я нашёл раздражающим». Неизвестно, все ли издатели нашли портрет (какой портрет Америки, ей-богу! Автор ставил целью лишь создание портрета Эдички!) своей страны «раздражающим», или их раздражило в книге нечто иное, но даже гордящееся своим интеллектуальным аутсайдерством издательство «Фаррар энд Страус» отказалось от Эдички. Два раза. Один раз нормальным путем — via Сэра Фрайманн, второй — на высшем уровне, в лице самого Роджера Страуса. В доме семьи Либерманов автор Лимонов (тогда его ещё приглашали в приличные дома), разговорившись с пожилым типом в твидовом пиджаке и с трубкой, обнаружил, что перед ним издатель Роджер Страус. Узнав, что перед ним — начинающий писатель, Страус сам (слово чести!) предложил Лимонову прислать ему рукопись (уже существовал перевод на английский, за который автор заплатил трудовыми хаузкиперовскими долларами) на домашний адрес! («Какая удача!» — скажет читатель. И именно так и думал молодой автор, в приподнятом настроении возвращаясь с парти семьи Либерманов. «Какая сказочная удача!»). По прошествии двух недель автор, однако, получил краткое, в двух абзацах, уведомление «…ваша рукопись, увы, не для моего листа. Я сожалею…» Далее следовала всякая прочая улыбчивая дребедень… «Хуесосы!» — выругался Эдичка, имея в виду не только Роджера Страуса. «Самый задрипанный американец, побывав в СССР неделю в туристской поездке, считает своим долгом написать вздорную книгу. И считает, что имеет право на своё скороспелое мнение. И издателя в Америке ему искать не приходится… Я, проживший в Америке годы, скребущий ваши полы, отмывающий ваше дерьмо (среди прочих низких занятий), права высказаться (слегка! В процессе повествования об Эдичке) о вашей стране, что же не имею?»
Нью-йоркские русскоязычные издания от Index Publishers 1979 и 1982 годов.
В марте 1979 года пришёл к автору Лимонову (тот работал хаузкипером в доме мультимиллионера, — жил уже следующую книгу своей судьбы), очень похожий на Жана Женэ Александр Сумеркин. Редактор Сумеркин представлял тогда ещё только начинавший издательское дело коллектив издательства «Руссика». Он предложил хаузкиперу Лимонову издавать его книгу по-русски. Дабы избежать остракизма эмигрантской среды и не лишиться жизненно необходимой рекламы в русских газетах, «Руссике» пришлось спрятать под личину «Индекс Пресс».
Так как удачи всегда бродят стаями, с дистанцией всего лишь в пару месяцев, прославленный французский издатель Жан-Жак Повэр (издатель Жоржа Батая, Андре Бретона, маркиза де Сада, антологии чёрного юмора, «Истории О», etc.) подписал в Париже с представителем автора Лимонова контракт на издание «Эдички». Это было началом писателя Лимонова…
В конце октября того же года русский «Эдичка» увидел свет. А в ноябре автор был своеобразно «окрещён» в писатели Труменом Капоти! Хаузкипер Лимонов получил вдруг сведения, что его разыскивает Трумен Капоти! Бывший московский художник Урьев, ныне художник Ур, присутствовал на парти, где присутствовал САМ Капоти, и Капоти… возбуждённо говорил о рукописи русского Лимонофф, и высказывал желание разыскать автора. Автор Лимонов, в свою очередь (естественно!), воспылал желанием встретиться с Капоти. Получив телефон прославленного коллеги, он набирал номер множество раз на день, но, о, разочарование, ответом ему были лишь механические вздохи телефонного аппарата. 28 ноября упрямец услышал-таки слабый голос. «Да, это он, Трумен Капоти, или Кэпот, как хотите… Да, он разыскивал Эдварда Лимонофф, потому что манускрипт, несколько глав, которые ему показали в издательстве (осталось навсегда неясно, в каком…), его поразил и тронул. Он хотел бы увидеть автора, да, мы могли бы встретиться через неделю, если хотите». Автор тронувшего Капоти манускрипта растерянно соврал, что он улетает завтра в… Париж. (На самом деле визит в Париж планировался уже, да, но весной или даже летом). Капоти, вздохнув, попробовал защититься, прошептал, что он очень слаб, что едва успел вынуть ключ из двери, только вошел в квартиру, возвратившись из госпиталя. Автор «Эдички» вздохнул несколько раз и тихо попросил извинения за беспокойство. Обмен вздохами, однако, закончился тем, что старый писатель и новый встретились в тот же день в баре на Первой авеню. Всего на тридцать минут. Бледный, как аспирин, слабый, это Капоти нуждался в поощрении…
Если читатель воображает, что далее последовало распрекрасное путешествие по волнам славы и достатка (с неба сыплются розовые лепестки на Лимонова и знаменитостей, бродящих с ним в обнимку, пузырится в бокалах шампанское, играет сладкая музыка..!), то читатель жестоко ошибается. Все эти сладкие вещи достаются всегда исключительно певцам существующего порядка. У антиэстаблишмент писателей (каковым автор Эдички себя обнаружил) более суровые судьбы. В мае 1980 г. из Парижа пришла весть, что издатель Жан-Жак Повэр обанкротился. Блистательная надежда быть напечатанным на одном из удобных окружающему миру языков, год согревавшая хаузкипера, рухнула.
Ещё советское издание романа. Именно такое было приобретено моими родителями и ныне присутствует у меня в библиотеке.
Автор решил, что нужно лететь в Париж и попытаться лично спасти книгу. Свой последний день в ЮэСЭй он трудился. В час дня он сервировал боссу и его двум гостям-бизнесменам приготовленные им баранину и салат, и лишь после шести смог отправиться с чемоданами в аэропорт. В Париже он встретился с Жан-Жаком Повэром, и, несмотря на отсутствие общего языка, они друг другу или понравились, или, по меньшей мере, подошли. (На всякий случай автор явился к издателю с красивой женщиной, одной из героинь книги, — желая издателя заинтриговать…) Повэр обещал, что первое же издательство, с которым он ассоциируется (ему запрещено было иметь собственное издательство), напечатает Эдичку. В августе того же года, похожий на лысого кота Повэр скооперировался с Эдисьен Рамзэй, и новый, лучший контракт с автором Лимоновым был подписан. Автор энергично отстаивал проценты, и потребовал от издательской стороны (Повэра и Жан-Пьер Рамзэя) дополнительные тысячи франков. «Эдвард! — воскликнул Рамзэй, — мы только что заплатили американскому автору за третью книгу меньше, чем мы платим тебе!» На что автор Эдички разумно ответствовал, что у американского автора наверняка есть основная, неписательская, но профессорская или журналистская «джаб», или (и) родители (вариант: бабушка, дедушка, сестра, брат), готовые всегда помочь ему в трудную минуту. «У меня же никого в мире нет! И даже нет права на эмплоймент во Франции!» «Пребывание в стране доллара не прошло для тебя даром, Эдвард…» — укоряюще воскликнули издатели, но денег прибавили. На том же совместном заседании родилось французское название «Эдички» — «Русский поэт предпочитает больших негров». Оба усатых издателя утверждали, что «Сэ муа, — Эдвард» ничего не говорит ни уму ни сердцу французского покупателя. (Именно покупателя, ибо издателю всё равно, читают ли книгу, он заинтересован лишь в приобретении её. Увы, даже такой интеллектуальный издатель как Повэр.) Несколько часов проломав головы над проблемой, они ни к чему не пришли, как вдруг… взгляд Эдички упал на один из томиков библиотеки издателя. Книга о Мэрилин Монро называлась, подобно известному фильму с участием актрисы, — «Джентльмены предпочитают блондинок». Предлагаю назвать мою книгу «Я предпочитаю больших негров»! — воскликнул автор Эдички (именно воскликнул, как и все они, трое, на том заседании, и на всех заседаниях того времени). Последовали неприличные шуточки присутствовавших, и название было радостно принято. Спустя пару дней, по предложению Жан-Пьер Рамзэя, «Я» было решено заменить на «русский поэт», ибо покупатель должен знать, кто такой этот «Я». Последний вариант названия меньше нравился автору, но книга была уже в типографии, а лучших вариантов никому в голову не приходило. Если добавить, что издательство Рамзэй помещалось в тот год в номере 27, rue de Fleurs, то есть в доме, где некогда жила Гертруда Стайн и куда почти ежедневно приходил в гости молодой Хемингуэй, а кабинет Жан-Пьер Рамзэя и того более, помещался в самой студии мисс Стайн, то можно понять, что это были за легендарные времена… Летом куски из Эдички были напечатаны в популярной газете «Либерасьен», а в конце ноября 1980 года «Эдичка» появился в парижских магазинах…
И потёк он (пошел? поехал? побежал?) распространяться по Европе, подобно германским панцирным дивизиям. Несколько подлых ударов от вечных недругов Эдички, — диссидентов (осев консультантами русской литературы в больших издательствах Европы и Америки, некоторые из них имеют большую власть над судьбами книг) замедлили, но не смогли остановить появление «Эдички» в немецком переводе. Голландия… Дания… Италия…
Долларлэнд сопротивлялся упорно и долго. Осенью 1981 г., будучи в Нью-Йорке, писатель Лимонов увидел в «Вилледж Войс» фотографию Нормана Мейлера в компании скандального автора Джека Аббота и редактора обеих — молодого чёрного парня Эррола МакДоналда. Энергичный двадцативосьмилетний редактор «Рэндом Хауз» (сын священника из Коста-Рики, владеющий четырьмя языками, читающий по-русски!), ответственный за публикацию в Рэндом книги писем заключённого Аббота к Норману Мейлеру, МакДоналд, решил автор Эдички, — идеальный редактор для моей книги. Если не он, то никто! Встретившись с Сэрой Фрадманн перед вылетом в Париж, Лимонов предложил ей показать «Эдичку» МакДоналду.
Западное издание от Picador Books 1984 года.
В феврале 1982 г. Сэра уведомила автора телефонным звонком, что МакДоналд покупает его книгу! Последовали переговоры. Книга была куплена, однако издательство настаивало на новом переводе…
Летом 1983 года американский «Эдичка» с физиономией автора на суперобложке появился в книжных магазинах. Увы, далеко не во многих. Не имея возможности отказать в публикации выбранной им книги знаменитому другу Нормана Мейлера, плюс чернокожему (немаловажное в Соединенных Штатах обстоятельство!) старшему редактору, большие люди в «Рэндом Хауз», как выяснилось позднее, вовсе не возлюбили «Эдичку», и так как имели возможность негативно повлиять на его распространение в ЮэСЭй, то повлияли. Книга была пущена по малой distribution сети, отсутствовало жизненно необходимое первой книге неизвестного автора определенное количество финансового и других типов внимания, короче, издав «Эдичку», издательство расправилось с ним как с нелюбимым сыном. Спрятало его с глаз долой и скорее сдало в приют. (Профессионалы книжного бизнеса прекрасно знают, что можно издать книгу и сделать так, что никто её не заметит.) К счастью, в 1987 г. «Эдичка» поимел второй американский шанс, — «Гров Пресс» выпустило его в пэйпэр-бэк с куда большим успехом.
Прошелестели, как книжные листы, годы. Книга «Это я — Эдичка» вступила во второе десятилетие своего существования. Изданная на дюжине языков, она растеклась по глобусу. Многоязычными рецензиями на нее можно было бы заклеить тротуар парижской улочки вполне приличных размеров. На книгу отозвались, помимо изданий «нормальных» стран, такие экзотические издания как «Литературная газета» (Москва СССР), «Дейли ньюс оф Дюрбан» (Южно-Африканский союз), «Муджахед» (Алжирская Республика)…
Рецензии в печатных органах «нормальных» (западных, как их обыкновенно называют) стран резко делились на положительные и злобные. Парижская «Либерасьен» писала что «…у русских наконец-то появился Писатель. До сих пор из СССР к нам прибывали лишь добрые намерения… Лимонов забавен, быстр, жесток…» Однако и островраждебная статья в «Вашингтон пост» не желая этого, по-своему вознесла автора замечанием о том, что «…он обрушивается против приютившей его страны (ЮэСЭй) с зилотской яростью, которой позавидовал бы Ленин». «Уолл-стрит джорнэл» открыл автору «Эдички» глаза на то, что он «смёл викторианскую паутину с русской литературы». (Паутину или нет, но автору Эдички суждено было первому разрушить сразу целый набор табу, до тех пор соблюдавшихся благоговейно вышеупомянутой литературой в паутине. Он не только породил нового героя, но и написал о нём, воспользовавшись живым разговорным языком, а не на обессилевшей литературной латыни. Ему удалось создать культовую книгу, посчастливилось стать the absolute beginner, кем-то вроде Элвиса, если перевести этот подвиг на шкалу ценностей поп-музыки.)
С пеной у рта доказывали некогда автору даже близкие ему люди, что «ИМ твоя книга будет неинтересна. ИХ ребята и не такое делают». Мнение это — следствие всегдашнего русского комплекса неполноценности (во времена Сталина его ярко называли «преклонение перед Западом»), так же как и следствие ошибочного взгляда на литературу как на изобретательство, было разбито вдребезги временем. Выяснилось, что «их ребята» — молодые писатели ‑восхищённо читают (и даже выбирают эпиграфами к своим собственным книгам) тексты советского экстратеррестриал. А их читатель, если ему удается пробиться к ним через литературные пески, решительно предпочитает приключения Эдички в Нью-Йорке, Париже и Харькове жирным и унылым миддл-классовым книгам соотечественников. Автор получил и продолжает получать письма от разноплемённых читателей. История нескольких месяцев жизни русского люмпен-поэта в Нью-Йорке оказалась равно близка безработному из Гренобля, прусской аристократке с «голубой» кровью из Берлина, хулигану из Дублина, графу-фашисту из Парижа, старому прокуренному «камраду» коммунисту из Монтроя, покойному Юрию Трифонову, канадскому поэту и жителю алжирского оазиса. Оказалась ли она интересна аборигенам Долларлэнда, на чьей земле произошла история Эдички? Да, оказалась. И даже, по их, аборигенов, признанию, выразила дух семидесятых годов в Нью-Йорке, «Я — эпохи», — ярче многих американских книг. Дуг Айрланд писал в «Нью-Йорк обсервер»: «…любопытная вещь, что один из самых ослепительных и проникновенных портретов жизни в вэлфер-отеле, в этом всеядном городе нашем, пришел нам от сына функционера советской тайной полиции». (В глупой «тайной полиции» виноват «Рэндом Хауз», расшифровавший таким черно-романтическим образом скромного капитана МВД.)
Русский читатель-эмигрант в большинстве своём не понял, что среди воплей Эдички самый сильный — вопль индивидуума против засилия коллективов. Переехав в американский, или французский, или израильский коллектив из советского, эмигрант инстинктивно пристроился к новому улью «МЫ» и радостно присоединяется к толпе погромщиков всякий раз, когда линчуют «Я». Но потому-то, мои глупые экс-соотечественники, и стоит, гордо красуясь, в названии книги ЭТО Я, Я, Я, Я… а последней фразой её автор избрал Я ЕБАЛ ВАС ВСЕХ… ИДИТЕ ВЫ ВСЕ… что его намерением было заявить о приоритете индивидуума, об опасности порабощения индивидуума коллективами. Всевозможные экс-русские «МЫ» объявили «Эдичку» — плохой книгой, плохо написанной книгой, вредной книгой, опасной книгой. (В Сиэтле, штат Вашингтон, эмигранты, изъяв пару «Эдичек» из местной библиотеки, сожгли их перед зданием оной!)
И закономерно, нашлось лишь несколько русских «Я», приветствовавших появление книги.
«МЫ» злорадно указали на то, что Эдичкины монологи исполнены в стиле, заимствованном из советских газет (так никакого другого стиля под рукой и не было… И советский не хуже других… лучше, пожалуй, выразительнее), и на этом основании отказывали автору в таланте. Биологическое презрение Эдички к наскоро сооружённой американской цивилизации, — раю для человека-желудка, его комплекс превосходства, — были интерпретированы «МЫ» как антиамериканизм. Его обвинили и в попытке опрокинуть и пинать ногами кумиры (Сахарова, Солженицына…), то есть в неразделении предрассудков своего времени, и на этом основании называли книгу «просоветской».
Любопытно, что и четырнадцать лет спустя напечатание «просоветского произведения» не стоит на очереди ни в едином списке ни единого советского перестроившегося журнала. (Впрочем, в СССР «Эдичку», кажется, издали ограниченным тиражом, для избранных, ещё при Брежневе. Согласно двум, обыкновенно безукоризненным источникам, один из них, — журналист «Ле Монд», в середине 80‑х годов «Эдичку» видели с номером на груди, в белой обложке, в камере спецбиблиотеки). Благосклонная ко многим известным книгам перестройка пока не дала оснований для надежд на опубликование приключений Эдички на его исторической Родине. Несколько позднейших рассказов автора «Эдички» появились (Ур-а-аааааа!) в советских изданиях (с отсечёнными «взрослыми» словами), напечатана в «Знамени» повесть (с купюрой сцены детского секса), но страшного «Эдички» перестройка не коснулась.
В Советском Союзе в новом культурном воздухе, помимо всегда модной страсти к изделиям паутиноткачества («викторианский» — лишь один из узоров), образовались новые противоестественные вкусы. Утверждают, что у «передовой интеллигенции» — модна проза Саши Соколова (стилистически близкая знаменитой фальшивке, — подделке под старославянство. — «Слову о полку Игореве»), «старушечья» проза Татьяны Толстой, «пробирочная» проза Андрея Битова. Народ же читает, ахая и потея ладонями, об «ужасных» и «кровавых» «преступлениях» Сталина. Так что неизвестно, когда пробьётся через всё это (плюс монументальное русское ханжество) к советскому читателю «Эдичка». Придётся ли советскому читателю ждать «Эдичку» тридцать лет, как в своё время ждал американский «Любовника леди Чаттерлей» и «Тропик Рака» или дело обойдётся парой десятилетий? Ясно лишь, что однажды советской системе придётся решать, что делать с книгой «Это я — Эдичка». Ибо книга эта — неоспоримый символ свободы русской литературы. Она есть современная русская книга par excellence. Всё более сложно будет принимать всерьёз претензии советского общества на то, что оно «новое» и «демократическое», в то время, как самая революционная русская книга, осмелившаяся нарушить все основные русские табу, не опубликована в СССР. (Несправедливый и глупый ярлык «порнографической» будет отпугивать читательские массы недолго.) До тех пор, пока книга «Это я — Эдичка» издаётся в Соединённых Штатах Америки, в Нью-Йорке, на Бродвее, именно по этому адресу осуществляется свобода печати, но не в Москве. Пусть в Москве и осуществляются сегодня политические свободы. Акт же издания устаревшего и малоудачного традиционного романа Пастернака не есть революционный акт, демонстрирующий свободу печати, но лишь опоздавшее на тридцать лет устранение старого недоразумения.
Ясно, что Мама Россия занята, — мазохистски копается во внутренностях своей собственной истории, плачет над задушенными в последние полсотни лет в её материнских объятиях покойными её детьми. Потому до младших её отпрысков дело, кажется, дойдёт не скоро… Между тем, блудный, нелюбимый сын России Эдичка второе десятилетие бродит по вечной реке Бродвея в розовых туфлях…
Констатируя живучесть своего героя, автор радуется (заметьте) не сальному успеху сочинения, ставшего бестселлером благодаря промошан-компании ценой в несколько сот тысяч долларов, но успеху сравнительно более скромному, зато стабильному, человечной, нарциссической, анархической, антиэстаблишмент книги. Книги протеста против «МЫ». Вопля одного против всех. На сегодняшний день неоспоримо, что Эдичку, — типа в розовых туфлях на каблуках в 13 сантиметров, в белом костюме, крестик под горлом (смотрите, с нагло растерянным лицом пробирается он по Бродвею!..) — уже не выставить из литературы. Создание русского духа, так он в ней и останется. Вместе с девочкой Лолиткой и донским казаком Григорием Мелеховым. Правильные герои коллектива-мы перестройки не затмят Эдичку от читателя, так же как не затмили его правильные и честные, как лопаты, персонажи-мы диссидентства.
Неуничтожимость же героя, — самая большая гордость для писателя. Всё остальное, — чушь собачья и муть зелёная.
Новый год — это главный праздник, а телевизор — его полноправный участник. И сегодня телевизор, пусть фоном, но включён постоянно в течение январских праздников. В последние годы новогодний эфир скучен, однако так было не всегда. 1990‑е были временем проб и ошибок, забытых форматов.
Мы решили вспомнить, по возможности, каждый Новый год того времени. Как это было тогда. Не скажем ни слова о банальных «Старых песнях о главном», зато выясним, какими были менее популярные новогодние программы. Нашей задачей было найти что-то крутое и забытое. Вперёд! Ну и с наступающим Новым годом!
1991/1992
1991 год заканчивался катастрофой. 8 декабря руководителями РСФСР, Украины и Белоруссии был распущен Советский Союз, 21 декабря это признали все республики, а 25-го числа и Михаил Горбачёв ушёл в отставку с поста президента ликвидированной державы. Кому поздравлять страну? Один ушёл, другой не пришёл. Все жили на грани выживания. 30 декабря ещё и Борис Ельцин, президент России, обрадовал ростом цен и реформами Гайдара.
В пылу безрадостного разлома эпох и угрозы голода было решено не показывать Ельцина в Новый год. Во-первых, передачи Центрального телевидения принимали и в СНГ, и возможное поздравление главы России было бы оскорблением для других республик бывшего СССР. Во-вторых, радостного ничего у Ельцина-то и не было для народа. В‑третьих, по некоторым данным окружения нового главы страны, на радостях от захвата власти царь Борис «работал с документами» запоем и не до этого было.
Глава 1‑го канала Останкино решает, что только юморист Михаил Задорнов сможет порадовать распавшуюся страну своим шуточным обращением «граду и миру».
На плёнке Задорнов держится неуверенно. Это понятно: он говорит 12 минут, превысив все лимиты. Юмор его вполне аккуратный, никаких переходов на личности. Разве что поиздевался над президентом Украины Кравчуком, Гамсахурдией, прибалтами, Гайдаром, Хасбулатовым, коммунистами, Кашпировским. Ельцин только вне сатиры. В целом, сатира Задорнова горька, шутки сквозь боль предчувствия страданий. Но это лучше, чем ничего. «Если политики взяли на себя роль сатириков, сатирики должны взять на себя роль политиков», — заметил актёр Александр Ширвиндт.
1992/1993
В этом году было поспокойней, но новое телевидение толком не родилось. Поэтому поздравляют, как умеют и кто хочет. Но советскую школу не пропьёшь, и 1‑й канал даже решается на съёмки новогоднего «Огонька». Это, по сути своей, нарезка клипов. Тема — бал в стиле Петра Великого. Этакий пролог «Старых песен о главном», то же единство стиля и темы. Часовщик Куравлёв гуляет сквозь время и попадает на бал. Сделано на славу, добрый музыкальный фильм, достойный похвал.
А вот и шедевр. Первый опыт Константина Эрнста. Ведущие душевно поют знаменитый хит Гурченко, радуя зрителя музыкальной эстафетой. В этот год хочется сказать: «Да, мы знаем, что жизнь трудная, но ты не унывай, всё наладится». Здесь будущие корифеи телеканалов ещё молоды и полны амбиций, их пути-дорожки разойдутся уже в 1993 году. Но тут они вместе и радостны.
1993/1994
1993 год выдался жарким и даже пламенным. Ближе к его концу русский правитель стрелял в свой парламент. Ужас от мини-войны в Москве был велик. И настроение было на нуле. Поэтому пышных карнавалов особо-то и не было. Решили с принятием Конституции 12 декабря отметить и Новый год как торжество Ельцина и демократии. Но и это не вышло. Почему? Были выборы в первую Думу. И хотя всё время каналов отдавалось блоку Гайдара, он проиграл ЛДПР. Ведущий Пиманов в прямом эфире печально рассказывал о проигрыше «первой партии власти». «Россия, ты одурела!» — кричал писатель Карякин.
В саму новогоднюю ночь на 1‑м канале был лишь унылый концерт эстрады. А уныние от убийств сограждан и жестокости «демократов» мог остановить только юмор. Петербургский «Городок» смешно шутил.
1994/1995
Канал НТВ за год жизни набрал форму, стал лидером вещания и креатива. На первые кровные богач Гусинский устраивает званый новогодний вечер в Останкино. Топовые звезды, элита России. Все флаги в гости. Формат здесь — караоке, тогда ещё новинка техники. Звёзды менялись. Титомир с Эдуардом Хилем, Лещенко с Пресняковым, Зыкина и Газманов. Идея, конечно, гениального Парфёнова, тогда ведущего «Намедней», выходивших в формате документального проекта. Снято и сделано на высочайшем уровне.
Поют и танцуют все. Всё плохое осталось в прошлом году: МММ, пьянство Ельцина, бандитизм и обвал рубля. Смотрится нереально круто, в отличие от сегодняшнего уныния. В это же время происходил штурм Грозного. Пир во время чумы. Наверное, поэтому был актуален «Городок» с их жёсткими куплетами по истории России.
1995/1996
НТВ не переставал радовать нас. В этот Новый год пришли «Куклы» и провели пионерский праздник. Советский стайл без пропаганды, как есть. Ну а правда, откуда мы выросли, не из царской же России? Песни 1960—1980‑х поются весело и задорно. Особенно прикольны «Браво» в костюмах зэков, очень мощно и стильно.
1996/1997
В эти праздники на пике могущества НТВ продолжало радовать своих зрителей фантазией. К сожалению, в интернете не нашлось полноценной записи новогоднего эфира, поэтому мы довольствуемся лишь коротким скетчем кукольного Ельцина.
1997/1998
Новый год от НТВ с шиком, блеском и оперной эстетикой. Как же можно не любить оперу, ведь это живой звук и мастерство сцены, плод усилий 20—30 лет. Кризиса ещё не было, и солидные господа желают предаться буржуазным авантюрам галантного века. Изящно и красиво, странно, что не «Культура» это делала.
1998/1999
Кончились «песни о главном», и ОРТ решило собрать всех ключевых артистов момента под одной крышей. Лучших из лучших на эстраде. Сенсацией было лишь появление лица основателя группы «Белый Орел», который сам спел и сыграл. Хит на века от медиамагната.
1999/2000
Лучшие песни XX века от первых лет СССР до 1999 года. Как же проводить год, если не так? Это действительно был век революций в музыке. Поп-музыка сформировалась как жанр. Мурка, Битлы, «Весёлые ребята», Джо Дассен, ABBA. Всё великое, честное и доброе, не поп-продукт за бабос, а музыка сердца и для людей. Это калейдоскоп, где печальный гость Михаил Горбачёв, президент в отставке, рассказывает за жизнь.
Из официальных материалов открытого конкурса на лучшую концепцию памятника
В 2018 году многие из нас хотя бы раз услышали по телевидению или прочли в интернете стандартную фразу: «В этот день 100 лет назад в России…». Этот год был богат на юбилеи, но видеть в них простую череду календарных совпадений будет неверно. Те, кто формируют новости, осознанно выбирают для освещения определённые исторические события. Учёные даже называют это «исторической политикой», когда в условиях конкуренции мнений общественно-политические силы через медиа продвигают свою точку зрения на историю.
Какие события столетней давности оказались наиболее важными и заметными, а какие прошли мимо нашего внимания, читайте в нашем материале.
Век назад на территории России разворачивались события Гражданской войны. Кратко официальное отношение современных властей к этому событию можно описать в виде формулы: «трагедия, после которой необходимо примирение». Желание «примирить красных и белых» было заметно ещё в середине 1990‑х годов, когда 7 ноября назвали «Днём согласия и примирения». Президентский указ 1996 года давал простую, но ёмкую мотивацию: это было сделано, чтобы «не допускать противостояния, в целях единения и консолидации российского общества».
Акцент на примирении озвучивается до сих пор. Ещё в прошлом году активно обсуждалась идея открытия «Памятника Примирения» в Крыму, который должен был стать самым масштабным проектом Российского военно-исторического общества, возглавляемого министром культуры Владимиром Мединским. Другое название памятника — «Единство России». Проект в итоге был приостановлен, как передавала «Российская газета», «из-за разногласий потомков „красных“ — современных коммунистов, и „белых“ — потомков белой эмиграции. Они ведут между собой непростой диалог при посредничестве РВИО», — сообщалось в феврале этого года.
Из официальных материалов открытого конкурса на лучшую концепцию памятника
В музейной сфере — важной платформе для проведения политики памяти — можно заметить реализацию той же формулы. Скажем, открытая в декабре в Выставочном зале федеральных архивов в Москве историко-документальная выставка «И пошёл брат на брата…» рассматривает Гражданскую войну как «трагедию национального масштаба». Куратор выставки Лидия Патрушева аккуратно заняла централистскую позицию:
«Дезертирство носило массовый характер: много было у красных и много у белых. Сравнивать можно только в процентном соотношении. Примерно одинаково».
Фотография с выставки «И пошёл брат на брата…» (Александр Корольков/РГ)
В то же время внешнее, формальное уравнивание сторон конфликта в Гражданской войне нередко может служить ширмой для манипуляции историческими фактами. Об этом говорит выставка «Три цвета правды» Музей современной истории России в Москве (работала с мая по сентябрь 2018 года), где, кроме двух цветов «красных» и «белых», рассмотрены ещё и «зелёные». Владимир Мединский, который не просто открывал выставку, но и был, по сведениям ТАСС, автором идеи экспозиции, подчёркивал:
«В этой войне не было на сто процентов правых и на сто процентов виноватых, каждый защищал свою Россию, какой он её видел, какой он её представлял, защищал то будущее, в которое верил».
Посетители, однако, отмечали, что в самом пространстве выставки эмоциональные акценты были явно смещены в пользу «белых»: этому способствовали выборочное использование исторических фактов, освещение, музыкальное сопровождение и так далее.
В целом героизация и романтизация белого движения продолжает набирать обороты, и главной фигурой здесь по-прежнему остаётся Александр Колчак. Удивительно наблюдать синхронное использование фигуры Колчака на обложках декабрьских номеров консервативного «Историка» и либерального «Дилетанта», явно приуроченных к столетию его государственного переворота в Омске. При этом «Историк» ещё пытается анализировать озвученную им на обложке возможность «белой альтернативы», взвешивая «за» и «против», в то время как «Дилетант» прямолинейно эксплуатирует красивый медийный образ Колчака в исполнении Константина Хабенского.
Обложки декабрьских номеров журналов «Историк» и «Дилетант»
Некоторые общественные силы, судя по всему, ориентируясь на историю с мемориальной доской Колчаку в Санкт-Петербурге (она была демонтирована в июле 2017 года), решили подвергнуть сомнению правомочность нахождения памятника Колчаку в Иркутске. В местный суд поступил коллективный иск от группы граждан с требованием сноса памятника, который был мотивирован тем, что Колчак является «нереабилитированным военным преступником». В июне суд оставил этот иск без удовлетворения. Характерно, что при освещении этой истории в медиа вновь всплывал тезис о необходимости «примирения красных и белых». О том, насколько этому примирению способствует огромный памятник «верховному правителю России», каждый может судить самостоятельно.
Увековечивание памяти «белой» стороны Гражданской войны — не новая тенденция. В ряде случаев она может выходить и на международный уровень. Под конец 2018 года разразился небольшой дипломатический скандал. Министерство иностранных дел России выразило недовольство установкой таблички на памятнике маршалу Ивану Коневу в Праге, где говорилось, что Конев «командовал кровавым подавлением Венгерского восстания» и руководил разведывательной работой перед вторжением войск в Чехословакию в 1968 году. Россия в итоге перенесла заседание межправительственной комиссии, которое должно было обсуждать реализацию проекта по установке памятников легионерам Чехословацкого корпуса. Это вызвало резкую реакцию сотрудника министерства обороны Чехии Павла Филипека, давшего интервью под претенциозным заголовком «России на нас плевать».
Пикет против героизации участников Чехословацкого корпуса в Саратове. Фото: Юрий Артеменко, ИА Красная Весна
Стоит отметить, что давний проект чешского министерства обороны под названием «Легион 100» был объявлен ещё в 1999 году: согласно нему, в России предполагалось установить 58 (!) памятников легионерам. На деле же долгие годы реализация проекта сталкивалась и со сложными переговорами с местными властями, и с естественным сопротивлением местных общественных объединений. Недалеко от станции Липяги Самарской области, например, уже есть постамент, но самого памятника пока нет; зато есть подпись «Нет памятнику грабителям и убийцам», которую даже не стали закрашивать во время церемонии возложения венков в этом году.
Самым заметным событием, привязанным к хронологии Гражданской войны, стал расстрел царской семьи. Некоторые общественные деятели и журналисты ожидали каких-то действий или хотя бы комментариев от первых лиц государства, но они не последовали. По мнению журналиста Олега Кашина, связано это с тем, что «заведомо конфликтные даты, начиная с 7 ноября прошлого года, отмечаются нишево, когда одни празднуют, другие скорбят, и никто никого, в общем, не замечает».
Память о канонизированной семье Романовых была в итоге отдана на откуп Русской православной церкви. Центром годовщины стал XVII Международный фестиваль «Царские дни» в Екатеринбурге — в его рамках прошло более 50 культурных, образовательных и музыкальных мероприятий в течение июня–июля 2018 года. Звучали вполне ожидаемые комментарии от патриарха Кирилла:
«За этим преступлением есть некий поворот в исторической жизни святой Руси, который завёл народ в тяжёлый и страшный тупик. Что же происходило с народом нашим? Страна была усеяна церквями, все люди были крещёными, почему же это произошло, почему спустили курок убийцы?»
Кроме религиозного подтекста, история последних Романовых периодически преподносится как романтизированная история семьи. В этом отношении выделяется выставка Государственного исторического музея в Москве «Николай II. Семья и престол» (открылась в ноябре 2018 года), которая рассматривает не период правления последнего императора, а именно его личность и семью через фотографии и другие документальные источники. Телеканал RT (Russia Today) и вовсе попытался экспортировать «бренд» Романовых, запустив мультимедийный кроссплатформенный проект #Romanovs100, в рамках которого 4 тысячи фотоснимков с Романовыми распространялись через социальные сети. Причина подобной романтизации ясна: представление о Николая II как «простом человеке» и замалчивание его политического наследия гораздо удобнее, чем попытки фальсификации и манипуляции историческими фактами.
Впрочем, и культ Колчака, и культ Николая II лишь продолжали давно продвигаемые ранее тенденции и вряд ли заиграли новыми красками. А вот столетие с окончания Первой мировой войны, о которой так много говорили в 2014 году, как будто вовсе оказалось забытым. Частично это связано с объективной исторической реальностью: Россия не имела отношения к заключению Компьенского перемирия 11 ноября 1918 года и вышла из войны на несколько месяцев раньше. Тем не менее, информационный вакуум вокруг этой темы разительно отличается от масштабных и дорогих мероприятий четырёхлетней давности (напомним, что памятник на Поклонной горе в Москве, открытие которого посетил президент, стоил 74 миллиона рублей).
Специализированная пресса, однако, отметилась рядом публикаций: журналы «Родина» и «Историк» в ноябре вышли с темой номера о Первой мировой войне. В «Родине» доктор исторических наук Борис Миронов, продолжая приводить сухую статистику роста тех или иных экономических показателей в 1910‑е годы, приходит к уже известному по его книгам выводу:
«Революция, её организаторы и вдохновители украли у России победу и лишили её лавров и трофеев победителя».
Эту незамысловатую политическую идею, связанную с историей Первой мировой войны, мы уже слышали довольно часто в прошлом году, в связи со столетием революции. Вероятно, повторять бесчисленное количество раз одну и ту же мысль просто надоедает, и потому Первая мировая осталась почти незаметным инфоповодом.
Также практически пропущенным в медиа оказалось столетие ВЛКСМ, хотя огромный массив исторических фактов и материалов проявил себя в музейной среде: московский Музей современной истории, Музей истории Петербурга, многие региональные музеи открыли выставки на тему истории комсомола осенью 2018 года. Должно быть, музейный фонд, накопивший значительное количество экспонатов по этой теме за 70 лет советской истории, сам по себе напрашивался на использование в выставочном пространстве, но это не повлияло на серьёзные попытки осмысления и актуализации молодёжной политики прошлого — таких попыток в медиа и политическом дискурсе заметно не было.
50-летие комсомола полвека назад, как нетрудно догадаться, отличалось совсем другим масштабом праздничных и символических мероприятий. На фото — торжественное закрытие капсулы с письмами. Новороссийск, 1968 год.
Столетний юбилей, который дал даже неформальное название всему 2018 году, был связан с датой рождения Александра Солженицына — соответствующий указ президента о праздновании столетия со дня рождения писателя на государственном уровне был подписан ещё в 2014 году. Можно ли сказать, что множество мероприятий в музеях, библиотеках, образовательных и общественных организациях было достаточным для такого празднования? Кажется, это зависит исключительно от точки зрения отвечающих.
«Новая газета», например, считает, что «Год Солженицына» прошёл «почти незаметно, формально: раз был указ, надо отчитаться, открыть памятник, назвать его именем улицы, провести силами партии „Единая Россия“ конкурс школьных работ „Как нам обустроить Россию“». В то же время открытие памятника в Москве 11 декабря, в день рождения Солженицына, посетил сам президент, что автоматически привлекло внимание всех ключевых медиа страны. Так что говорить о незаметности этого события было бы неверно — Солженицын вполне органично вписывается в культивируемый консервативный дискурс.
Следующий год объявлен — вновь ориентируясь на столетнюю дату со дня рождения — «Годом Даниила Гранина», советского писателя-блокадника. Под конец жизни он уверенно писал о том, что партийное руководство во время блокады Ленинграда питалось «ромовыми бабами». Даже не вдаваясь в подробности этой истории, можно догадаться, что новый год принесёт новые споры о том, правильным ли курсом идёт наша историческая политика.
Проживая в современной России, легко можно не заметить Рождество. Да, конечно, формально это праздник. Под него есть даже отдельный выходной день, и слуги народные вместе с государевыми медиа ежегодно под камеры отмечают сей праздник.
Однако, в силу конкретных исторических причин, а именно курса большевиков на уход религии из общественной жизни, наш главный зимний праздник — это Новый год. Рождество ему совсем не конкурент. Это органично для нас. Как органично то, что наша ёлка — это новогодняя ёлка, что подарки раздаёт Дед Мороз на Новый год, что корпорации проводят новогодние корпоративы, и так далее.
На чужбине всё наоборот. В отличии от моих уважаемых российских читателей, которые уйдут на заслуженные новогодние праздники на следующей неделе, мы, эмигранты, вместе со всем Западом наслаждаемся отрывом от работы на этой неделе, так как западные Christmas / Noel / Yule приходятся на 25 декабря. Новогодняя ёлка превращается в Christmas Tree, наши корпоративы называются Christmas Party, и если вы спросите в начале декабря, какой день все ждут, вам будет непросто найти человека, который ответит «Новый Год», а не «Рождество».
Для русских эмигрантов, попавших на Запад после революции, в отличии от эмигрантов современных, никакого изменения в традициях не произошло. Как они воспринимали Рождество? Я хотел бы поделиться с вами тёплой рождественской сказкой с добрым концом про бедную пару русских эмигрантов в Париже, которая начинает сочельник с грошами в руке, а заканчивает с синицей за пазухой. Она была опубликована в журнале «Иллюстрированная Россия» накануне 1927 года.
Merry Christmas! С Рождеством Христовым!
Обложка рождественского выпуска журнала «Иллюстрированная Россия» 1926 года
Таракан
Рассказ капитана Лебядкина
— Велосипед-то мой пришёл к финишу, — спокойно заявил Григорий Иванович и опустил в карман мелочь, которую он держал в руке.
Эта фраза может показаться читателю загадочной. Или читатель может вообразить, что она была произнесена на велодроме Буффало. Так, чтобы не было недоразумений, разрешите сейчас же установить: ни загадки, ни Буффало. А фраза эта была произнесена и сопровождавший её жест сделан — в Париже, в сочельник 1926 года, Григорием Ивановичем Калугиным, бывшим присяжным поверенным, а ныне безнадежным аспирантом на пост шофёра, в комнате, которую он занимал вместе со своей женой Ниной, — в мэзон меблэ, в двух шагах от порт де Версаль.
Вот, что ответила Нина, — никак невозможно установить, ибо в тот самый момент, когда раздался её голос, внизу запыхтел камион, зазвонил трамвай, закашлял автомобиль, да ещё вдобавок затрубил в трубу честный ремесленник, который этим сигналом даёт знать, что он принимает на себя ремонт просиженных соломенных стульев. В этом гвалте, ясное дело, фраза, произнесённая Ниной, не то что утонула, а прямо растворилась, сошла на нет. Но Нина-то поняла сразу загадочную фразу Григория Ивановича. Ведь это она сама третьего дня отвела велосипед Григория Ивановича в мон-де пиэтэ.
— Вот деньги из кармана, — сказала Нина. — Надо знать точно, сколько у нас осталось.
Григорий Иванович опустил руку в карман и выложил на стол кучу мелочи.
— 3 франка 40 сантимов, — сообщил он беспристрастным тоном историка или статистика.
Как уже известно читателю, это было в сочельник. 3 франка 40 сантимов и в будний-то день небольшая сумма, а уж в сочельник…
Но, может быть, читатель, вы живёте на Мадагаскаре, или в Марокко, или в Югославии и вы не знаете, что такое в Париже сочельник.
Зайдёмте на минуточку ну хоть к мосье Антуану и его «петит ами» Фаншетт, которые, кстати, проживают как раз под Григорием Ивановичем с Ниной и очень обижаются, между прочим, когда Григорий Иванович после 10 часов вечера выскабливает у себя свою трубку об угол кухонного стола. Ночью людям нужен покой и только сумасшедшие русские ложатся спать в 11 часов. Мосье Антуан не сумасшедший, а Фаншетт и подавно и, если она купила перед самым сочельником на 500 франков бон де дефанс, то это очень разумно, ибо она получит проценты и проценты эти не истратит, а снесёт в кэсс д‑эпарн. Правда, Антуан не отказывает себе в аперитивах, но шесть-то тысяч у него отложены на чёрный день. Но сейчас-то надо думать не об этом, а о гораздо более важном деле — как провести ревельон.
Впрочем, зачем же думать, когда программа празднования сочельника была предложена Фаншетт ещё в конце ноября и утверждена мосье Антуаном 4‑го декабря, причём к этому же делу были реализованы и отложены (под фарфоровую пастушку, которая стоит с левой стороны на камине), необходимые для этого фонды.
— Знаешь что, Гриша, — сказала Нина. — Я пойду и куплю хлеба. Ведь есть-то надо. И завтра утром надо к кофе. А сейчас я сварю шоколад. У меня ещё остался кусочек: на две чашки хватит.
— Вали, Нина…
Мелкими шажками (такая уже у неё походка «щепотливая», как говорит нянька, Анфисушка) бежит Нина по улице. Огней-то! Все маленькие кафэ, все бистро разукрашены. Везде «просят заблаговременно заказать стол».
С шумом, со смехом пронеслась компания молодых людей в широких панталонах.
Нина бежит назад. Мелкими шажками, — словно дробь отбивает. Такая уже у неё походка. Несёт незавёрнутый батон. А ведь хорошая вещь хлеб, ей Богу. Как вкусно пахнет. Прямо прелесть. С шоколадом сейчас с горячим. Чем не ревельон. Ой как есть хочется: у Нины слюнки текут. Отчего это у них в Париже хлеб так вкусно пахнет?
— Ну, Гриша, почему же на столе не накрыто?
— Для хлеба стол накрывать? Ерунда!
— Не ерунда, и не извольте распускаться. У нас рождественский обед и потрудитесь достать чистую скатерть, а не эту тряпку… Я вчера выстирала нарочно.
Буркнул Григорий Иванович:
— Ладно. Кого обманываешь? Над кем смеешься?
— Я иду на кухню.
Нехотя разостлал чистую скатерть, чашки поставил, две тарелки, ножик положил. Хотел положить вилки, да вдруг засмеялся зло и как шваркнет вилки в ящик стола: всё нам запрещено. Подумал, ещё злее улыбнулся, стал на стул, снял со стены, с гвоздя, висевшую на ней красивую большую тарелку и поставил её посредине стола. Положил на неё батон.
— Гусь, — сказал Григорий Иванович.
Индейка с трюфелями.
Нина влетела с кувшинчиком, из которого пар так и валил.
— Гриша, шоколад, имей в виду, на воде. Молока нету. Прошу не гримасничать и не фасониться.
Григорий Иванович сел, подвязался салфеткой, как купец на блинах, и вооружился ножом.
— Ну‑с я начну делить гуся, — сказал он, размахивая ножом над батоном. — Это, ведь, дело мудрёное. Тебе ножку или грудку. Может быть, ты архиерейский кусочек любишь? Знаешь, я тебе положу вот что: и грудку, и ножку. Яблочек то положить? Жиру-то, жиру сколько! Смотри, как яблоки пропитались. Эх, нож то тупой… Да и что это за нож. Столовый. Эх, Мавра-то дура какая: не догадалась кухонной нож подать гуся резать. Ну как я с этим ножом дурацким справлюсь. Ну-ко-ся, Господи благослови…
— Гриша, я тебя серьёзно прошу. Это нехорошо. Ты хочешь, чтобы я расплакалась в сочельник. Гриша… и шоколад стынет… ну, как бурда выйдет… Григорий, ты жесток.
Хрясть. Нож вонзился в самую середину хорошо выпеченного поджаристого батона и разделил его на две части. Нина быстро взяла свою половину батона, поднесла её ко рту, чтобы куснуть — и вдруг остановилась. Батон вывалился из её рук. Она сморщила носик, жалко-жалко посмотрела на Григория Ивановича и сразу, словно какая-то невидимая рука открыла какие-то невидимые краны, облилась слезами.
Через секунду её горькие, неутешные рыдания раздавались уже из кухни.
Григорий Иванович не шелохнулся и не произнес ни слова. Он сидел с каменным лицом и только тонкие губы его стали ещё тоньше и посерели. Он взял кусок батона, который выронила Нина и долго смотрела на него, — на разрезе, на мякоть, где чёрный, противный, гнусный, совершенно неприемлемый в сочельник, поглотивший целиком 3 франка 40 сантимов, вогнавший Нину в истерический припадок, иррациональный, мистический, зловещий — покоился в своей белой мякотной могиле таракан. Нина продолжала плакать на кухне, шоколад стыл в чашках, покрываясь неприятными какими-то узорами. Фаншетт внизу репетировала с мосье Антуаном чарльстон, газовый рожок насмешливо свистел. Григорий Иванович сидел с каменным лицом и смотрел на таракана.
— В Париже таракан, — сказал он вдруг, криво усмехнувшись. — И он должен попасть в мой батон, купленный в сочельник, на последние 3 франка 40 сантимов. Мистика какая-то. Жутко.
Григорий Иванович вскочил, сложил в одно целое обе половины батона, завернул хлеб в газету и, надев шляпу, выскочил на лестницу.
Здесь и далее — оригинальные иллюстрации из журнала.
Он вышел под влиянием побуждения чисто практического: надо же переменить этот хлеб, пока не закрыли булочную, иначе бедняжка Нина останется голодной. Да и он сам есть хочет. Но на улице им овладел пафос. Нет, он этого вообще так не оставит. Он сделает булочнику скандал. Он потребует с него домаж интерэ. Он будет совершенно прав. По французским законам тут есть полное основание требовать домаж интерэ. Его жена потерпела по вине этого грязного скота нервное потрясение. Он потребует 10.000 франков домаж интерэ. Да, да. Она должна будет лечиться, он должен отправить её на юг. Нельзя же быть божьей коровкой. Это тебе всякий на головку сядет. Перед Григорием Ивановичем выросло вдруг ярко освещённое окно булочной кондитерской. В магазине было пусто: все уже закончили покупки. Толстый хозяин с добродушным усталым лицом стоял за прилавком и подсчитывал свою кассу. Григорий Иванович с силой распахнул дверь и в два скачка очутился перед прилавком.
— Вот, — сказал он, бросив на пол бумагу и выкладывая батон на прилавок. — Вот полюбуйтесь, чем вы кормите людей. Это что за безобразие такое! Я сейчас же составлю протокол.
Лицо у булочника было утомлённое. Видно, он порядочно-таки поработал за этот день, — может быть даже и не присел ни разу. Он спокойно раздвинул обе половинки распавшегося батона и увидел таракана. На лице его не отразилось ровно ничего. Одним взмахом ладони он молча швырнул батон с тараканом на пол за прилавок и, достав с полки другой батон, положил его перед Григорием Ивановичем.
— A, mais non. Ce n’est pas assez! — закричал Григорий Иванович. — Вы думаете, что вы от меня так просто отделаетесь? Нет, вы заплатите мне dommage interêt. Моя жена впала в нервное расстройство от вида этой гадости в хлебе. Я подам в суд.
— Вы ничего подобного не сделаете, — кротко сказал булочник и широко зевнул. — Вы ведь русский, а русские слишком порядочные люди… Никогда вы этого не сделаете. Вы возьмёте этот батон и спокойно пойдёте домой, к вашей жене, которая ждёт вас с обедом. Ведь сегодня надо пообедать пораньше. Я тоже сейчас закрываю. Ну, желаю вам сегодня повеселиться, мосье ле рюсс.
Пафос Григория Ивановича сразу выдохся. Он молча взял батон и вышел на улицу.
— Amusez vous bien, — раздался ему вслед голос булочника. На улице рождественский кавардак был в полном разгаре. Надрывались камло, продавая свои никому ненужные, но такие милые пустяки. Где-то играла шарманка. На углу двух бойких улиц шумно целовалась молодая парочка. Что они встретились или прощаются? — подумал Григорий Иванович.
И вдруг ему стало так жалко себя, как будто он в первый раз осознал, как скверно, как ужасно его положение.
— Это ведь символический таракан, — думал Григорий Иванович. — Это несносный таракан. Это стигмат рабства, клеймо унижения. Какое право я имею иметь жену. Я тряпка половая, и не человек и вот, чтобы напомнить мне это, чтобы я знал, что я мразь и не задавался, какой-то перст, не знаю уж чей, вложил в мой хлеб этого гнусного таракана.
Из распахнувшейся двери ресторанчика донёсся невыразимо вкусный запах чего-то жареного на фритюр.
— Pardon m‑r! — машинально сказал Григорий Иванович, врезавшись прямо в живот какому-то полному краснощёкому господину в расстегнутом широком пальто.
— Pas de mal, — ответил господин с явно выраженным московским акцентом.
Григорий Иванович поднял глаза.
— Егор!
— Гриша!
— Ты в Париже?
— Я третий год в Париже.
— А я третью неделю. Постой, Гриша, я глазам своим не верю. А что ты делаешь вообще? Работаешь?
— Ищу работы.
— Э, так мы сделаем с тобой дело. Я ведь всё ликвидировал в Берлине и дом продал. Хочу устроиться здесь. Но это всё ерунда. Какой удивительный случай. Ну‑с мы вместе встретим, конечно, Рождество. Я тут живу в гостинице около порт Версаль. Да, а что Нина Михайловна?
— Дома.
— Слушай, так как мы сделаем? Зайдите за мной в гостиницу и поедем куда-нибудь вместе обедать. Ты ведь должен знать здешние места, старый парижанин. Почему ты без пальто? Что тебе так жарко, Гриша?
Толстый господин в первый раз внимательно вгляделся в лицо Григория Ивановича.
— Гриша, ты мне что-то нравишься. В чём дело? Дела плохи? Плюнь. Раз я здесь устроюсь, будешь иметь работу. Я хочу, между прочим, купить гараж. Ты что-нибудь в этом деле понимаешь?
— Я шофёр.
— Ну и чудесно. Ты будешь у меня заведующим. Гриша, я должен бежать в гостиницу. Через полчаса ты с Ниной Михайловной должен быть у меня. И куда мы поедем обедать? Чтобы поинтереснее что-нибудь было, парижское что-нибудь, настоящее. Слушай, Гриша, я ведь Шерлок Холмс. По твоему виду и по хлебу у тебя под мышкой я заключаю, что у тебя нет денег. Так ты возьми у меня взаймы. И я тебе охотно дам, потому что ты мне нужен. Если я куплю гараж, ты будешь мне нужен как бес. Без всяких интеллигентских разговоров, вот тебе… вот тебе…
Толстый господин вытащил бумажник и засунул в него два пальца.
— Вот тебе пятьсот франков. Так будешь ты через полчаса с Ниной Михайловной у меня в гостинице? Отель Маренго, около порт де Версаль.
У Григория Ивановича был очень странный вид. В одной руке он держал батон, в другой голубую бумажку.
— Буду, Егор, — сказал он. — Спасибо, Егор.
Толстая мягкая ладонь нежно шлёпнула его по спине.
— Так смотрите же, не опоздайте!
Григорий Иванович быстро обдумал план кампании. Надо будет устроить Нине грандиозный сюрприз. Он войдёт в комнату (конечно без батона) с печальным мёртвым лицом, сядет, не снимая шляпы за стол, закроет лицо руками и замрёт в позе мрачного немого отчаяния. И так он будет сидеть, не отвечая на тревожные вопросы Нины, пока она не подойдёт к нему, не разожмёт ему руки и не заглянет ему в лицо. Тут-то и начнётся главный розыгрыш. Он скажет Нине, что булочник выгнал его и отказал даже заменить батон. Он сказал, что он никогда в жизни не продавал батонов с тараканами, что его фирма существует 35 лет и что он не позволить первому попавшемуся грязному иностранцу шантажировать себя. И что на шум, поднятый булочником, выбежала из задней комнаты его жена и поднялся такой визг, что Григорию Ивановичу пришлось плюнуть и уйти. Григорий Иванович ясно представил себе, как будет реагировать на всё это Нина. Конечно, она заплачет. Потом она начнет целовать его, ласкать его лицо своими бедными худыми ручками, прижиматься к нему. Она начнет его утешать.
Надо только быть осторожным. Надо закончить эту игру вовремя. А то так пересолишь, что потом Нину и не утешить будет.
Вот будет номер, когда он вдруг вскочит, взмахнет приготовленной заранее и зажатой в руке голубой бумажкой и воскликнет:
— Нина, одевайся, дурочка, скорее. Мы идём в ресторан.
Она подумает, что он сошёл с ума и испугается. Тут уже он ей серьёзно расскажет всё и про 500 франков, и про Егора…
Что, это будет. Что это будет. Она с ума сойдёт от радости… Это будет безумие… Нет, надо будет сократить всё это либретто. Как только Нина подойдёт к нему и разожмёт ему руки, она увидит, что он вовсе и не думал плакать, а наоборот — смеётся.
— В чём дело, Гриша? — спросит она, недоумевая.
— А в том, сударыня, — ответит он, — что вот вам 500 франков — не фальшивые, не думайте, не венгерской работы, — и ещё в том, что Егор Романович Пяткин, которого вы наверное помните по Москве, — ждёт нас моментально обедать.
Но куда девать батон? Удивительная эта парижская улица. Светло, людно. Поди-ка брось тут что-нибудь; сейчас же поднимут и окликнут. Отдать кому-нибудь? Черт её дери — эту парижскую улицу. Ни одного нищего. То ли дело в Москве, да ещё накануне праздника. Или в Италии. А ведь от батона отделаться-то надо, иначе он всю комедию испортит и весь сюрприз полетит к чёрту.
Осенённый идеей, Григорий Иванович подошёл к газетному киоску и начал рыться в разложенных на широком столе газетах и журналах. Когда он отошёл от стола, батона в его руках уже не было. На лестнице Григорий Иванович приготовился, он поднял воротник своего пиджака, измял свою шляпу и скорчил физиономию человека, подвергнутого в самое безысходное отчаяние. Но, когда он очутился на своей площадке и хотел уже взяться за ручку своей двери, выражение лица его из скорбного превратилось в удивлённое.
Нина поёт.
Да, Нина пела. Это был голос Нины, — а чей же ещё. Нина пела на кухне. А это ещё что за звук? Что-то шипит на сковородке, что-то жарится… В чём дело?
Григорий Иванович внимательно посмотрел на дверь. Да, это его дверь. Вот и рыжее пятно около замочной скважины.
Это Нина поёт. Это Нина что-то жарит. Он вспомнил, как он видел в кинематографе картину, в которой Чарли Чаплин в избушке, на дальнем Севере, варит в кастрюле кожаный башмак.
Григорий Иванович тихо открыл дверь и вошёл в комнату. В чём дело?
На столе лежал большой, наверно фунта в полтора, кусок гро пен, стояла открытая коробка сардинок, порядочный кусок сыру, бутылка красного вина и большая сладкая бабка. Нина положила вилки, салфетки…
Нина попевает, что-то шипит на сковородке, сардинки, сыр, вино…
Григорий Иванович машинально отвернул ворот своего пиджака, снял шляпу, разгладил её и повесил на крюк, провёл рукою по волосам и двинулся в кухню. Круглая ручка кухонной двери повернулась в его руке. Нина в переднике (смешной этот передник, он делает Нину какой-то пузатой) жарит на сковородке сосиски.
Факт. Сосиски.
— Нина, откуда? Что за фантасмагория?
— Подожди, сейчас сосиски будут готовы и мы сядем за рождественский обед. Когда мне попался в моём куске хлеба таракан, я сразу было подумала, что таракан — это ведь к счастью. Ведь по-нашему, по-русскому, таракан, ведь это к счастью, ну нервы не выдержали, поэтому я заплакала. Сосиски готовы, идём, Гриша.
— Нина, постой, я должен тебе сказать.
— Идём обедать, потом скажешь. Холодные сосиски никуда не годятся.
И вот со сковородки, с пылу, с жару, горячие сосиски ложатся на тарелку Григория Ивановича. У Нины полный рот.
— И вот видишь, оказался к счастью.
— Сосиски-то какие вкусные… Гриша, что же ты не ешь? Ты хочешь узнать, откуда это? Не бойся, не бойся, я не продалась… Это Фаншетт… Она услышала, что я плачу на кухне, — ведь у них всё слышно, что у нас делается, — и поднялась, чтобы узнать, в чём дело. Она сама расплакалась и потом побежала и принесла всё это. А потом пришёл мосье Анатоль и принёс вот эту бутылку вина… Они такие милые… Ну мы их отблагодарим, конечно, когда дела у нас поправятся… а они непременно поправятся… таракан, ведь это к счастью.
— Нина, ты понимаешь.
— Я всё, всё понимаю, — перебила Григория Ивановича молодая женщина. — Что ты вернулся без хлеба, что булочник нахально отрекался от своего хлеба с тараканом и что ты плюнул и ушёл… и хорошо сделал, что не затеял скандала… Ну, милый, тебе не повезло: ясно почему. Ведь таракан-то достался мне. Он оказался в моей половине батона. Глупенький.
Григорий Иванович покачал головой.
— Я всё-таки думаю, Ниночка, — сказал он, — что таракан принес счастье нам обоим. Иначе почему же я встретил сейчас на улице Егора Романовича Пяткина, который дал мне 500 франков, который обещал мне место в гараже и который — это самое главное — ждёт нас сейчас у себя в гостинице, чтобы ехать вместе обедать.
— Ты выдумал это, Гриша… сейчас выдумал…
— А это что?
Перед глазами Нины появился волшебный голубой билет.
— Значит это правда?
— Не простая правда, а самый настоящий факт… истиннейшее происшествие… Но, Нина, оставь сосиски, — мы ведь сейчас идём обедать…
— Ничего, Гриша. Мы так наголодались, что у меня хватит аппетита и на сосиски, и на обед. Налей мне вина, Гриша… надо же сказать честь вину мосье Антуана.
— За что же мы выпьем, Ниночка. За таракана?
По оживлённому лицу Нины скользнуло облачко.
— Нет, Гриша. Может быть, и надо было бы выпить за таракана… мы ещё выпьем за него, — там, в ресторане, где будет шумно, светло и весело… А сейчас мы выпьем за хороших людей.
Олег Кашин* для поколения миллениалов — олицетворение профессии журналиста в постсоветской России. Последние годы он даже проводит конкурс на звание главного журналиста года. Кашин, начинавший в калининградской «Комсомольской правде», был специальным корреспондентом газеты «Коммерсант», писал публицистические колонки для культового издания «Русская жизнь», вёл один из самых популярных блогов на сайте livejournal.com.
В 2010 году журналист был избит лицами, связанными с нынешним секретарём генерального совета партии «Единая Россия» Андреем Турчаком. Олег Кашин занимался и общественно-политической деятельностью — в 2012 году входил в Координационной совет российской оппозиции. В 2013 году Олег Кашин вместе с супругой эмигрировал в Швейцарию, в 2015 году на некоторое время вернулся в Москву, но в апреле 2016-го переехал с семьёй в Лондон.
Специально для VATNIKSTAN с Олегом Кашиным встретился автор телеграм-канала CHUZHBINA Климент Таралевич и побеседовал о «русском Лондоне», шпиономании, Галковском, Brexit и русских эмигрантах в Конго.
— Как вам живётся на чужбине? Вы же уже серийный эмигрант, у вас же вторая страна и вы уже пять лет в отрыве от родины.
— Получается, да. Но я уточню, что пять или не пять, просто изначально был отъезд на два года по семейным обстоятельствам, по работе жены. А потом мы вернулись навсегда, в чём я был уверен. Но началась история с Турчаком, когда оказалось, что люди, покушавшиеся на меня, арестованы, дают показания на заказчика, а заказчик остаётся высокопоставленным чиновником. И мне посоветовали уехать на время, в итоге вот это «на время» трансформировалось в длительный отъезд.
Но я бы не стал говорить как раз о сплошной пятилетней истории. Нынешняя история длится два с половиной года. Но в моей жизни в Лондоне нет какой-то финальной точки, хотя никто не может загадывать. Она немножко отличается от командировки в Женеву, когда ты понимаешь, что ты здесь временно находишься. По каким-то знакомым людям, жившим в загранкомандировках, я слышал не раз, что экспатство меняет сознание. И если ты думаешь, что на год уехал куда-то, в итоге года через три ты обнаруживаешь себя где-то в Африке, тоже на время, но уже при этом не можешь жить без подобных поездок. Понятно, что меня это не вполне касается, потому что, в отличие от моей жены, у которой работа здесь в офисе, я как сидел в Москве дома за компьютером, так и здесь сижу дома за компьютером. По крайней мере, ощущение интересное, но не стал бы его, наверное, полностью называть эмиграцией, потому что есть какие-то нюансы, отличающие эмигранта от неэмигранта. Я, скорее, вот такой турист.
— Чувствуете ли вы себя оторванным от родины? Ведь вы работаете с Россией, пишете о России каждый день.
— В какой-то мере чувствую, тем более, что в отличие от женевского опыта, когда я чуть ли не раз в месяц ездил в Россию по каким-то делам, репортажи писал и так далее, из Лондона я уже ощутимое время не выбирался в Россию. Для меня фатальная потеря — чемпионат мира по футболу, некоторые матчи которого проходили в моём родном городе Калининграде. Очевидно, что подобное событие происходит раз в жизни. И я его пропустил, и его уже не будет никогда.
Я, хотя совсем не футбольный болельщик, просто хорошо помню 1990 год, чемпионат мира в Италии. У меня родители уехали, я жил у бабушки в том же городе, но в другом районе, в пенсионерском, скажем так. И я хорошо помню быт этого района: пыль, тоска, мрак, запустение. По вечерам дед смотрит футбол, я тоже его смотрю и понимаю, что это окно в какую-то нереальную волшебную жизнь. Спустя 28 лет эта жизнь вдруг оказывается в моём родном городе, а я этого не вижу. Мне до сих пор обидно, конечно.
— Когда читаешь журналистов, их блоги с ежедневными постами про Россию, то зачастую и не замечаешь, что они-то и не живут в стране…
— Да, конечно. Более того, сейчас я уже примелькался, все знают, что я в Лондоне. Поначалу мне было приятно, в первый год и дольше, когда какие-то люди удивлялись, что я здесь, что я не там, потому что вся активность в соцсетях, ещё где-то, она связана с Россией. Я сознательно так себя веду, чтобы иметь возможность работать дальше.
— Когда говорите «домой», путаетесь?
— Нет, не путаюсь, «дом», конечно, здесь. Дом — это место, где ты живёшь, где семья, где вещи, где книжки, которые я, собственно, за собой вожу по всем странам. Это отдельная история. Слава Богу, что была такая возможность их перевозить. Потом действительно, смотришь на какую-то книжку и понимаешь, что ты её купил там, в Челябинске, и она с тобой ездила в Швейцарию и ещё куда-то, и приехала в Лондон.
— Я сам привёз три контейнера с книжками. Слава Богу, компания действительно за это платит. На тему того, что люди не знали, что вы в Лондоне, очень понравилось про случай, описанный вами, с Галковским. Очень удачно.
— В том смысле, что для него Лондон — это такой важный город. Но, к сожалению, я это обсуждал не с ним, а с его женой, поэтому был такой буфер в виде жены. (Улыбается.)
— Я тоже очень смеялся. Будет ли интервью с Галковским?
— Ну, если будет такая возможность, да. Мы оба хотим, что называется.
— Интересно, конечно, было бы его послушать. У него много работ, скажем так, посвящено Великобритании.
— Именно, Великобритании, да. Но действительно, если говорить о людях, которые повлияли на моё представление о Великобритании, то, конечно, Галковский — один из первых, наряду буквально с Диккенсом.
— Тоже могу сказать, что он повлиял на отношение к этой стране. Как вам эти англичане? Вы с ними как-то взаимодействуете?
— По минимуму. Но при этом можно было убедиться, что в целом, они похожи на нас, но гораздо более закрытые и более ксенофобские, чем мы. То есть буквально представить себя равным англичанину в Англии невозможно, наверное.
— Удалось подружиться с кем-то из англичан?
— Есть знакомые англичане, конечно, но при этом из серии «чтобы детей крестить» — такого нет.
— У меня тоже тяжело идёт контакт. Я спрашиваю всех — от приятелей на работе до таксистов. Все говорят: «Как можно с этими англичанами жить?»
— Не знаю, раскрываю ли секрет, у жены на работе лучшая подруга — француженка, а уроженка Йоркшира какого-нибудь. Я поклонник Ильи Эренбурга, тоже есть такая форма эмиграции. Занимался тем же, чем я, — живя в Париже, зарабатывал в советской прессе. Когда-то сэр Энтони Иден спросил его, за что он так не любит англичан. На что Эренбург сказал: «Простите, я ничего не писал об англичанах никогда». Иден ему ответил в роде: «Ну вы же любите французов? Поэтому я всё понял».
— Менталитет вы нашли слишком отличным от нашего?
— Менталитет, наверное, имперский. Это комично звучит, но оно так и есть. И у нас, и у них.
— Как раз когда я готовился к интервью, гуглил… Наткнулся на такую даму — Марию Кожевникову.
— Которая депутат?
— Мне кажется, да. Недавно написала, что «я не могу понять этих русских, которые селятся в Лондоне. Как же, это же вообще чужая страна, чужие манеры». Как вы относитесь к этой позиции?
— Это не Европа, конечно же. Кстати говоря, тоже к предыдущему вопросу. Первое знакомство с англичанами, причём такое регулярное, у меня случилось как раз в годы жизни в Швейцарии. Когда в Швейцарии, в Италии, во Франции, в Испании — где угодно — в какую-нибудь глухую деревню приедешь туристическую, обязательно в местном баре, в кафе, среди людей-туристов, которые едят, всегда найдётся какая-нибудь русская семья и всегда будут англичане. Прям железно. Очевидно, что нас много, видимо, маршруты наши совпадают.
Что касается того, что здесь не Европа, это понятно по массе неуловимых вещей. Вот, конечно, Франция или Германия роднее, чем Британия. А здесь, с одной стороны, очень много такого абсолютно советского — и в структуре жизни, и в устройстве городов. Причём не думал, что такое где-то есть. В Великобритании существуют моногорода, буквально как в Российской Федерации, с умершим заводом, с деградировавшими пролетариями и так далее. Совсем под Лондоном, некоторое время я там жил, есть город Стэйнс, где была линолеумная фабрика, первая в мире. Потом она умерла, теперь в её помещении молл, а люди остались, которые там работали. Наблюдаешь такой обычный московский район. Такие Мытищи, пригород Лондона. Да, и признаки советского есть. Признаков европейского гораздо меньше, чем в любой континентальной стране. Правый руль — понятно, отдельная история, это тоже влияет.
— Не напоминает ли вам британский политический дискурс частично наш? Существуют противопоставления «россияне — русские», «британцы — англичане», многие политики — и в России, и в Великобритании — выступают за свой «особый путь».
— Нет, на самом деле Россия, мне кажется, законсервировалась за 17 лет уже в Путине. Понятно, что внутри Путина проходят какие-то колебания. Путин 2000 года и Путин сейчас — это два разных Путина. Всё равно, у нас помягче, потому что общемировое поправение, так можно сказать, мы его пережили тогда. И немножко комично прозвучит, что мы опережаем, потому что никого мы, конечно, не опережаем. По крайней мере, не удивлюсь, тем более вслед за Венгрией, за Польшей и так далее, что в итоге весь Запад станет таким «путинским». Хотя, конечно, это не то, что должно радовать.
Но, с другой стороны, это лучше, чем социалистическая Европа. Имело место полевение Европы, когда поколение 1968 года пришло к власти, и Запад сильно испортился. Может быть, политическая реальность выровняется.
— Какое впечатление было от Brexit?
— Я застал кусочек, приехал за два месяца до референдума. Впечатлений мало, скажем так. Газета The Sun агитировала за Brexit. Тоже вот я представил себе, когда «Комсомольская правда» себе, допустим, сделает подзаголовок под логотипом «За Великую Россию», все будут плеваться, говорить про «ура-патриотов-идиотов». The Sun себе сделал подзаголовок «За Великую Британию», и всем нравится. Это как бы нормально, это хорошо. Главное впечатление у меня — курс фунта, конечно же. У меня до сих пор все заработки рублёвые, и я приехал в страну, где пачка сигарет стоила тысячу рублей, что чудовищно, а через два месяца пачка сигарет стала стоить восемьсот рублей. Мне стало приятно.
— Вы читали The Sun, потому что это бесплатная газета?
— Нет, я покупал, бесплатная в ньюсстендах только. Я просто люблю таблоиды и работал в таблоидах, и всегда с особым уважением к ним отношусь. Когда в самолете лечу, всегда беру The Sun.
— Я читал тогда The Guardian.
— Писал про Россию The Guardian тоже смешно. После Крыма они создали русский отдел, и у него был бюджет на три года. Прошло три года, в 2017 году деньги кончились, всё закрылось. Не понимаю, в чём дело, потому что Россия тоже к тому времени оставалась модной. Но The Guardian — всё-таки это часть того, что мы не любим глобально, потому что там повестка от #metoo до туалета для трансгендеров.
— Там просто шикарные вещи. Может, парадоксально прозвучит, но российская пресса до уровня The Guardian ещё не опустилась.
— Как бы об этом неприятно говорить, поскольку я больше на американскую прессу ориентируюсь в этом смысле, она всегда казалась идеалом мне, в профессии за 20 лет. И кампания Трампа, конечно, подкосила полностью, потому что так нельзя было себя вести. Это действительно чистая Россия 1996 года, газета «Не дай Бог» и всё такое. И очень неприятно, потому что реально рушится идеал. С Нового года я выписал бумажные The Financial Times, может быть, она как-то поприличнее.
— Хотели бы вы писать о политической повестке в Великобритании?
— Нет. Никогда не хотел.
— Запросов нет?
— Дело не в этом. Как раз знаю массу людей, которые, живя в какой-то стране, делаются специалистами по этой стране, причём такими, довольно отмороженными. Неофиты, к примеру, стремятся быть большими британцами, чем сами британцы. Понятно, что это довольно смешно. Всегда хотел этого избегать, особенно живя в Швейцарии. Когда меня спрашивали: «Как там Швейцария?», я честно отвечал: «Не знаю». Потому что какая Швейцария… И тоже у меня спрашивают, как там дела в Лондоне, я обычно вешаю фотографию своего сада — вот мой Лондон. Там ничего не происходит.
— Из так называемых англоязычных альтернативных медиа что-нибудь читаете?
— Нет, нет, тем более вот этот культ, популярный в России, всяких немыслимых СМИ, не по мне совершенно…
— Это российская тема?
— Russia Today это не то чтобы придумала, но продвигает 12 лет всякие маленькие медиа из серии «мы боремся с мейнстримом». Russia Today делают новость из записи в блоге какого-нибудь англичанина, где он пишет, что Западу скоро придет конец. У нас такое любят.
— То есть Russia Today раскручивает такие блоги?
— Ну как, постарались, сейчас тоже, конечно, велик риск свалить всё на «ольгинских троллей», на Пригожина. Нет, просто, Россия любит вот это. Ещё всегда есть какой-то левый самиздат. В моём детстве были «друзья Советского Союза» — в киосках продавалась английская коммунистическая газета Morning Star, которая, что меня удивило, здесь продаётся до сих пор. Причём, когда избрали Трампа, я помню, они первую полосу выпустили: «Чтоб ты поскорее сдох». Нормальная такая газета. Её опять же мой дедушка-переводчик читал, всегда покупал в киосках.
— То есть ничего из того, что называется Alt-Right, не читаете?
— Нет, абсолютно.
— Просто это ведь чуть ли не единственные, кто позитивно говорит о России, не считая старых леваков…
— Да, но, кстати говоря, вспомнился забавный эпизод. Надеюсь, это не обидно прозвучит для Михаила Зыгаря (признан Минюстом РФ иноагентом. — Прим.), моего бывшего сослуживца по «Коммерсанту» и начальнику на «Дожде» (признан Минюстом РФ иноагентом. — Прим.). Зыгарь стал таким «поп-историком», он делал в прошлом году проект к столетию революции, в том числе англоязычную версию. И в «Пушкин хаусе» здесь устраивал презентацию англоязычной версии. Встречал гостей в смокинге, ожидая, что придёт лондонский истеблишмент, а пришли как раз такие настоящие — первый раз я их видел — настоящие старые леваки британские, причём до такой степени, что пришла лондонская «Синяя блуза». Людей, которые угорают по советской левой истории, конечно, в России столько нет. Собственно, само столетие Великой русской революции здесь праздновалось гораздо шире, чем в Москве, потому что в Москве официальных празднований не было никаких. То есть шоу делались, выставки общие по России с точки зрения церкви и монархии, а здесь я насчитал шесть очень хороших выставок больших, включая главный музей.
— То, как освещается российская повестка, деятельность Трампа и Brexit, негативно отразилось на вашем мнении о западных СМИ?
— Да, конечно, очень. Это разочарование года. Был фильм «Стиляги» о молодых людях, которые в Москве ведут себя, как будто бы они американцы. А потом парень уезжает в Америку, возвращается и приходит к открытию, что в Америке нет стиляг. Я так озаглавил один свой текст как раз про крушение идеала на западной прессе. Это важно, это впечатляет.
— Вы случаем не шпион? Ведь тут недавно один из британских экспертных советов, связанных с местными силовиками, заявил, что «по нашим оценкам до 50 процентов местных россиян стучат в МИД или работают на российскую разведку».
— А остальные стучат в британский МИД! Я искренне жду от Андрея Сидельникова, известного уже всем, включения меня в список шпионов, потому что он эти списки составляет. А меня он не любит. На самом деле понятно, что любая шпиономания бьёт как бы по всем, поэтому я даже не готов шутить по поводу этого вопроса.
— Согласен с вами, что это нехорошая тема.
— Да, потому что как доказать, что ты не шпион, я не представляю. Наблюдая опять же, прошу прощения, что про Америку, но история с Бутиной, когда люди, оправдывающие её посадку, пишут: «Представьте, если бы там какой-то сотрудник какого-то сенатора, Маккейна, допустим, приехал в Россию и стал бы по его заданию восстанавливать связи с функционерами „Единой России“». У нас пол-Москвы таких! Я сам такой, я и с какими-то сенаторами был знаком, и с «Единой Россией», просто в Америке более жёсткие в этом смысле законы. Ну как бы искать и радоваться поимке шпионов или псевдошпионов — это действительно какие-то уже 1930‑е годы, это неприятно.
— И одно дело, когда в Москве сидишь и радуешься себе, что «какую-то путинистку» посадили, а вот когда ты сам эмигрант…
— А в Москве сажают антипутинистов. Это тоже постоянно. Из серии — когда-то было не представимо то, что ты знаешь, какой набор вещей брать в СИЗО, что кому передавать и так далее. Сейчас это рутина. И то, что в моей молодости казалось шоком, «провёл целый день в обезьяннике, в милиции», теперь это вообще банальность, которая была у всех в жизни, а самые крутые сидели реальные сроки. Не преступники, а наоборот.
— Читал вашу нашумевшую статью про токсичную эмигрантскую среду. А насколько уместен вообще термин «эмигрант»? Потому что ведь есть хороший термин «экспат», можно ещё сказать «временно проживающий» или «находящийся в командировке». Эмиграция — ведь это про очень маленькое количество лиц.
— Да, разумеется. Есть те, кто не может вернуться, потому что в России их ждёт уголовное преследование. Таких было много, между прочим, на этом форуме («Свободной России», о которой статья Кашина. — Ред.). Но на самом деле это вопрос терминологии и самопозиционирования. Поскольку люди, занимающиеся российской политикой за рубежом, они как-то по умолчанию наследники белогвардейской эмиграции. И немножко и второй волны эмиграции, которую нам, думаю, предстоит переосмыслить, потому что мы не готовы в обществе говорить об этих людях.
— Вообще с «русским миром» Лондона контактируете? Или постольку-поскольку?
— Постольку-поскольку. Наверное, ближе всех из таких столпов знаком с Ходорковским (признан Минюстом РФ иноагентом. — Прим.). Мне он симпатичен, несмотря на множество всего спорного, что он делает и в медиа, и в политике. Но мне всегда, ещё из Москвы, казалось, и, по-моему, так и есть, что «русский Лондон» — это дети, жены, чиновники, сами чиновники, тем более ушедшие на покой. Белгравия заселена примерно той же Рублёвкой.
Я могу вспомнить сам десяток политактивистов, живущих в Лондоне, мигрантов, но в том же Берлине или тем более в Прибалтике, их больше. Более того, в отличие от Парижа или, скажем так, Белграда, у Лондона даже нет эмигрантской истории, довоенной. Там кто-то, наверное, был, но вот такого «русского Лондона» 1926 года не было.
— Общаетесь ли вы с русскими «белыми воротничками» Лондона? «Белые воротнички» — это чуть ли не 40—50% «русского Лондона».
— Вот я с «белым воротничком» состою в браке, что называется, поэтому как раз представляю, как их быт устроен. Такая же «беловоротничковая» Москва. В этом смысле мир глобален и пока, слава Богу, железного занавеса нет.
— А с низами русского Лондона или нелегалами взаимодействуете?
— Только в быту, что называется, тоже, наверное, гордиться нечем. Однажды мне попались грузчики из Шальчининкайского района Литвы, о чём я писал в своё время, это польский район, а поляки в Литве всегда были просоветские. Очень просоветские, и советская власть там закончилась сильно позже августа 1991 года. Я напомнил им мэра Чеслава Высоцкого, они его, конечно, знали лично и долго рассказывали, мне какой Обама — чмо, а Путин — красавчик. Всё как полагается. Но это уже как историк советской прессы скажу, что в советской Литве газета главная коммунистическая на русском языке называлась «Теса» — «Правда» в переводе, теперь газета с таким же названием и с таким же логотипом — бесплатная газета для литовских рабочих.
— Как вам кажется, можно назвать Лондон столицей русской эмиграции сейчас?
— Всё-таки нет, наверное. Я сейчас задумался, а что сейчас столица эмиграции. Не Киев, наверное, всё-таки, не Киев. «Медуза»** в Риге… «Медуза» — важная очень институция, но в Латвии много русских, конечно. Но это тоже такие, как и здесь. Много чиновников, допустим. Берлин всё-таки, наверное, больше по ощущениям, опять же, и каким-то заметным людям — от Ольги Романовой до Леонида Бершидского, журналиста.
— Мне казалось, что здесь, в Лондоне, самые важные люди из России приземляются, здесь деньги…
— А кто? Абрамович, Усманов?
— Но они здесь были в какой-то момент…
— Да, но грубо говоря, вряд ли они тоже русская эмиграция. Они глобальный мир как раз. И главное, на что я здесь тоже обратил внимание, здесь из миллиардеров только Лебедев-младший (медиамагнат Евгений Лебедев. — Ред.) интегрирован уже вот на 100 процентов. Единственный, кому так повезло.
— И вот добрались мы до русской эмиграции в прошлом. Интересуетесь ли этой темой?
— Да, конечно. Я долго ждал изданную Фёдором Сумкиным (создатель главной онлайн-библиотеки эмигрантской периодической печати Librarium.Fr — Ред.) книгу «1926» о русском Париже. У него были какие-то перебои с деньгами. Я два года её ждал, предоплатил и менял адрес: то Женева, то Москва, то Лондон. В итоге получил.
Я обожаю эту тему. Живя ещё в Женеве, начал читать активно какие-то эмигрантские мемуары, вплоть до, опять же, «Духовный облик генерала Власова» (не помню, Ткачук, по-моему, фамилия автора), ну и так далее. В основном читаю парижские мемуары, прежде всего, поскольку там и Берберова, и Георгий Иванов, и Одоевцева. А здесь книги про русский Лондон, наверное, нет, или есть?
— По оценкам моим, из того, что я читал, максимум 10 тысяч здесь жило до Второй мировой войны.
— Меня очень впечатлила книга Владимира Ронина про русское Конго, как ни странно. Оказывается, те, кто ехал в Париж, но почему-то оседал в Брюсселе, очень быстро понимали, что в Брюсселе-то ты русский, а вот Африке ты — белый. И сотнями, не то что там массово, но сотнями уезжали в Конго. И там была довольно заметная такая русская община, потому что люди хорошо образованы: инженеры, врачи, строители, кто угодно, жили там, благоустраивали Конго, заводили семьи, всё такое. И потом пришёл Патрис Лумумба. Все европейцы эвакуировались, а этих перебили. Не то, что там массовая резня, их действительно было не очень много, но там были убиты, в общем, сейчас там никого не осталось.
— А какой самый интересный период эмиграции для вас? Межвоенный?
— Да, межвоенный. Послевоенный — он ещё не отрефлексирован, литературы по нему не так много, и они как бы голоса не оставили, скажем так. И тоже есть фигура, она такая эмигрантская послевоенная, Иванов-Разумник, но при этом он успел уехать, быстро написать про свою русскую жизнь и умереть, поэтому тоже не считается. Такие люди меня как раз больше интересуют.
— Может быть, какую-то книжку эмигрантскую художественную лучшую посоветуете?
— Вот как раз банально скажу. Как раз к вопросу об эмигрантских форумах, конечно, регулярно вспоминаю последний год книжку Сергея Довлатова «Филиал». Потому что вот в этом смысле всё так же, может быть? Даже сейчас хуже, потому что тогда люди были оторваны полностью, за закрытым занавесом. А здесь это элемент игры. Я сам об этом писал, оппозиционный туризм, когда едешь непонятно куда выступать непонятно перед чем, перед кем и с какими речами, но чувствуешь себя нужным, хотя понимаешь, что это спектакль.
Опять же, поскольку белорусы немножко раньше нас начали жить в таком режиме, вот я, путешествуя таким образом, регулярно встречал белорусов, буквально живущих от конференции к конференции, питающихся на конференции из серии: «Олег, ты куда пошёл. Там, в музее, там сейчас будет ужин». В общем, это тоже довольно неприятно и жалко.
— Как думаете, почему всё-таки нет какой-то устойчивой диаспоры у нас, ни в одной стране?
— То есть как раз вот это слово «мы», которым обычно называют неопределённый круг лиц, как в протоколе полицейском, это поразительная вещь, никто никогда не говорит «мы» обо всём обществе. Всегда есть вот то общество минус те люди, которые нам не нравятся. И понятно, что это доходит до гипертрофированного состояния здесь, но тоже мне кажется, что вот русские туристы шарахаются от русских туристов, это какой-то атавизм советского, который сейчас проходит. И мне всегда приятно, когда где-то встречаешь, к примеру, в далёкой итальянской деревне, русского, ему улыбаешься, говоришь «привет».
А мой сын вообще — я сам этого даже боюсь — по умолчанию воспринимает любого русскоговорящего как друга. И вчера мы заходили в русский магазин, по дороге в гости покупали какую-то еду, и вот мы стоим в магазине, заходит какая-то тётка-покупательница, тоже, естественно, русская, сын ей говорит: «Привет». Мы идём в гости, покупаем грузинское вино и салат оливье. То есть для него любой русский — это русский друг, может быть, у этого поколения всё будет иначе.
— Надеюсь. Действительно, здесь люди привыкли шарахаться.
— Да, везде, то есть как раз стандартная история. Слышишь русскую речь, там, в кафе — хочешь сделать вид, что нерусский. Тем более почему-то люди живут… Меня, слава Богу, это миновало, но регулярно слышу, когда что-нибудь воруют из сумки или вырывают телефон из рук и так далее, потому что русские на Западе всегда думают, что он заведомо в безопасности почему-то. А второе, что русский человек думает, что всегда вокруг иностранцы. И я регулярно слышу какие-то важные деловые или интимные переговоры, которые не для моих ушей из серии: «Муж ребёнка хочет отобрать, мы судимся, подробности, адвокат, деньги», то есть люди не понимают, где находятся.
— Смешно. Я просто сравниваю с украинцами, им удалось каким-то образом в Канаде создать устойчивую диаспору.
— Это тоже к вопросу о «Филиале» Довлатова, буквально, и он сам, и его круг — это же довольно драматичная история. Как они выживали с «Радио Свобода» и с «Голоса Америки» (оба СМИ признаны Минюстом РФ СМИ-иноагентом. — Прим.) людей из несоветской эмиграции. Приехали советские дети старых большевиков и посъедали, буквально, белогвардейцев. Есть переписка Солженицына с администрацией «Радио Свобода», очень драматичная. Или история про «Голос Америки», когда там из серии «стали запрещать христианские радиопередачи», потому что это оскорбляет атеистов или мусульман, и оказывается, что есть украинский «Голос Америки», есть латышский «Голос Америки», а русского нет. На русском языке для всех советских, то есть абсолютно зеркальное отражение.
— Последний вопрос: как идёт дело с нападением на вас?
— Дело абсолютно зависшее. Я нашёл где-то в хламе жёсткий диск, который, я думал, что он потерян и не знал, что на нём. Залез, посмотрел, а там лежит большой видеодопрос исполнителя, который я фрагментами показывал по «Дождю», а видео часовое. Я его сейчас выложил на Ютуб, чтобы было.
Все подумали, что это новое движение по делу, но нет, абсолютно. Я думаю, что Турчак вырос по карьерной линии именно потому, что не сдался под моим давлением, показал себя «настоящим мужиком». На самом деле парни осуждены исполнителем по другому делу, тоже такая смешная история про современную Россию. Их, насколько я понимаю, ФСБ в рамках сделки со следствием привлекло к похищению организатора. Они его похитили, значит, а потом правила поменялись, сделка стала ничтожной, а потом им дали по семь-восемь лет за похищение исполнителя. То есть не за покушение, а на то, что споддвигли ФСБшники.
Это Россия. Как говорит Аркадий Бабченко, «Родина тебя всегда бросит, сынок». Буквально, это оно.
**Medusa Project (юрлицо издания «Медуза», признанного в России иноагентом) признана нежелательной на территории России организацией
Биографии крупных исторических деятелей нередко обрастают мифами и дискуссионными вопросами. Перечислить количество спорных утверждений об Иосифе Сталине, самом остро обсуждаемом руководителе страны в XX веке — задача не из лёгких. Даже дата его рождения — предмет отдельных исторических изысканий. VATNIKSTAN подготовил сжатую справку по этому вопросу.
При жизни Сталина его официальная биография начиналась с лаконичного предложения:
Все официальные тексты, выпущенные при Сталине — биографии, энциклопедические статьи и прочее — также указывали эту дату. Например, в 1929 году в «Правде» можно найти целый поздравительный материал ко дню рождения вождя, когда Сталину должно было исполниться ровно 50 лет:
Передовица «Правды» от 21 декабря 1929 года с поздравлениями юбиляру
Ну а последующие годовщины, особенно последний юбилей в 1949 году, запомнились не только публикациями в газетах, но и пышными торжествами:
Подготовка зала Большого театра к проведению торжественного заседания по случаю 70-летия Иосифа Сталина. 21 декабря 1949 года21 декабря 1949 года, торжественное заседание в Большом театре СССР по случаю 70-летия Иосифа Виссарионовича Сталина. В первом ряду президиума Лазарь Каганович, Мао Цзедун, Иосиф Сталин , Никита Хрущев, Долорес Ибаррури (слева направо).
В перестройку в печати стали появляться сведения, что Сталин по каким-то причинам изменил информацию о своём дне рождения. Архивные специалисты решили разобраться в этой истории и обратились к документу, который, собственно, и должен был фиксировать реальную дату рождения человека до революции — метрическую книгу.
Сегодня подобными записями занимаются ЗАГСы (то есть государственные организации по «записи актов гражданского состояния»), а до революции эту функцию государства брали на себя религиозные структуры. Сведения о рождении, браке и смерти православных христиан записывали в метрическую книгу при том или ином приходе — это было удобно, так как церковь людей крестила, венчала и отпевала.
Так выглядела стандартная запись о рождении в метрической книге XIX века
Выяснилось, что метрическая книга Успенской соборной церкви в Гори сохранила запись о том, что в крестьянской семье Виссариона Ивановича Джугашвили и его супруги Екатерины Гавриловны сын Иосиф родился 6 декабря 1878 года, а крещён был 17 декабря в этой же церкви. 6 декабря по старому дореволюционному, юлианскому календарю соответствует 18 декабря по календарю современному. Так что получается 18 декабря 1878 года, а не 21 декабря (по старому стилю — 9‑го) 1879 года.
6 декабря 1878 года фигурировало также в свидетельстве об окончании Джугашвили полного курса Горийского духовного училища, выданном в 1894 году, и в уведомлении Санкт-Петербургского губернского жандармского управления 1911 года, где содержались сведения о «заподозренном в политической неблагонадёжности» Иосифе Джугашвили. Сомнений нет — это действительно реальная дата рождения Сталина.
Фрагмент из публикации в журнале «Известия ЦК КПСС» (1990, № 11)
Собственноручно Сталин указал свой год рождения как 1878 год в ответах на вопросы шведской социал-демократической газеты «Folkets Dagblad Politiken» в 1920 году. А после этого в найденных документах 1920‑х годов год рождения указывался то как 1878‑й, то как 1879‑й. Кстати, некоторая путаница относится и к полицейским документам до революции, но это вполне объяснимо с учётом нелегальной жизни революционеров, которые тщательно старались скрыть свою личность, а полицейские сотрудники нередко могли записывать сведения со слов других лиц. И вот с конца 1920‑х годов, после 50-летнего юбилея, дата становится единственно возможной и официальной.
Почему же произошло такое изменение? Британский историк Саймон Себаг-Монтефиоре предположил, что молодой Джугашвили хотел избежать призыва в армию, и поэтому на рубеже XIX–XX веков подкорректировал год своего рождения — версия получила достаточное распространение в популярной литературе. Но Иосифа Джугашвили не забрали в армию по так называемой «льготе первого разряда» — то есть как единственного кормильца в семье (отец к тому времени семью бросил, а братьев у Иосифа не было). Стало быть, практической выгоды от изменения года рождения у Сталина не было. Более того, это изменение произошло не до революции, а в 1920‑е годы.
«Казахстанская правда» от 21 декабря 1939 года
Практического объяснения нет, но зато появляются объяснения «психологические». Журналист и историк Николай Капченко, автор книги «Политическая биография Сталина», писал следующее:
«В зрелом и пожилом возрасте людям свойственно стремление выглядеть моложе своих лет, по крайней мере, чтобы их считали более молодыми, чем они есть на самом деле…»
Сомнительно, конечно, что один год мог иметь значение для человека на пороге 50 лет.
Есть и более экзотические версии. Внук Сталина, режиссёр Александр Бурдонский, однажды заявил в интервью, что его знаменитый дед увлекался мистическим учением Георгия Гурджиева, «а оно предполагает, что человек должен скрывать своё реальное происхождение и окутывать свою дату рождения неким флёром».
Обложка журнала «Огонёк» в декабре 1949 года (№ 51)
Рискнём предположить, что самым разумным объяснением может быть самое простое. Сталину было просто всё равно на свою дату рождения. Для революционера-подпольщика, который стал ассоциировать себя с псевдонимом вместо настоящей фамилии, случайное изменение даты рождения по чьей-то вероятной описке не имело никакого значения. А когда оно закрепилось в официальных советских публикациях 1920‑х годов, то менять его уже было поздно и ни к чему.
Так оно было или нет, мы вряд ли узнаем. Тем не менее история сохранила обе даты рождения Сталина: современные научные издания и энциклопедии перешли на установленную правильную дату — 6 (18) декабря 1878 года, а поклонники Иосифа Виссарионовича, ориентируясь на советскую традицию, 21 декабря традиционно возлагают две гвоздики на могилу у Кремлёвской стены.
Сегодня мы предлагаем вашему вниманию художественный рассказ, опубликованный не в Париже или Берлине, а в советском журнале «Огонёк». Автор — ярчайший человек ярчайшей эпохи — Борис Савинков. Эсер-террорист, эмигрант, парижанин, французский солдат, участник Первой мировой войны. Один из лидеров антибольшевистских сил, которого поддерживали англичане и французы, чем выводили из себя многих монархистов и белогвардейцев. Белые генералы просто приходили в ступор, когда им в соратники пропихивали террориста, заместителя самого Азефа! Однако победить красных не удалось и после череды поражений во время Гражданской войны Савинков осел в Париже и Варшаве.
Человек неутомимой силы, он пытался общаться со всеми, кто готов пойти крестовым походом на «государство рабочих и крестьян». Личному знакомому Савинкова Юзефу Пилсудскому после победы в 1920 году в советско-польской войне уже ничего не было интересно. Крестовый поход не интересен и молодому энергичному итальянскому популисту Бенито Муссолини, с которым Савинков встречался не раз в 1922–1923 годах. Савинков, возможно, встретился бы и с Адольфом Алоизовичем, да тот тогда сидел в тюрьме и работал над «Майн Кампфом».
Пылкое внимание Бориса к родине заметили в Москве, в ОГПУ. В 1924 году советские спецслужбы провели невиданную доселе спецоперацию «Синдикат‑2», цель которой была выманить Савинкова в Москву из-за границы, на тайную сходку представителей антибольшевистского сопротивления. Борис приехал… и по сценарию ОГПУ быстро оказался в тюрьме на Лубянке, где он и закончил жизнь самоубийством. Хотя некоторые утверждают, что это было убийство, которое исполнили сотрудники ОГПУ.
Борис Савинков в 1925 году во внутренней тюрьме на Лубянке. Это его последний снимок.
Время было «либеральное», пресса «свободная» (по советским меркам), и сразу после смерти Савинкова московский журнал «Огонёк» опубликовал его рассказы об эмигрантах, написанные в тюрьме на Лубянке. Одним из этих рассказов с незамысловатым названием «Эмигранты» (Огонёк. 1925. № 26, 27) о жизни мелких политических интриганов русского Парижа начала 1920‑х мы сегодня делимся с вами. Публикация сопровождается фотографиями Парижа 1920‑х годов, где происходит действие рассказа.
Эмигранты Посмертный рассказ Бориса Савинкова
Написано за месяц до смерти.
— По-моему, очень просто… Я тонкостей этих и разной там чепухи, извините, друг мой, не признаю… Если женщина изменяет, в этом всегда виноват мужчина. Умному и талантливому мужчине, который прожил красивую жизнь, женщина не изменит… Нет, как угодно, а не изменит… Она будет его беречь! Она будет его уважать!.. А о дураках, какая, спрашивается, печаль… Любишь кататься, люби и саночки возить… Туда и дорога.
— А если изменяет мужчина?
— Мужчина?.. Это трудный вопрос… Но лично я решительно осуждаю… я за нравственность. Стыдно смотреть на женщину, как на самку… Стыдно поощрять свои низменные инстинкты… Женщина — человек!
— Николай Иванович, вы мне открываете новые горизонты… Это знаете ли?.. Как бы это сказать?.. В своём роде Колумбово яйцо!.. Вот именно, любишь кататься, люби и саночки возить… Значит, всегда виноват мужчина?
— Непременно мужчина.
Они сидели на террасе кафе: Николай Иванович, представительный, с золотистою бородою и небольшим, ещё вполне пристойным брюшком, Серёжа — бритый, голубоглазый и, по выражению дам, «весьма интересный». Оба были одеты не щегольски, но солидно, как и подобает приличным людям: котелок, безукоризненное пальто, перчатки. Было начало июня. Вечернее солнце играло зайчиками на блюдцах и пронизывало стаканы с пивом и вином. Грохотали и лязгали автобусы. Звонили трамваи. Ревели рожками автомобили. Сломя головы, мчались мальчишки и выкрикивали названия газет… И, заглушая этот разноголосый шум, по тротуару шаркали ноги. Они шаркали непрестанно и сухо, — как шуршит прилив по песку. Пахло потом. Носилась пыль… Николай Иванович сбоку, внушительно, посмотрел на Серёжу.
— Почему я боролся против большевиков?.. Вы, наверное, думаете, потому что они погубили Россию? Конечно. Но это не всё. Они проповедуют распущенность нравов! У них разврат. Они плюют на семью!.. И Симочка это знает… Зачем я приехал в Париж? Лоботрясничать? Проживать деньги? Нет, извините, я приехал работать… Это Симочка знает тоже… Ну, а разумеется, если хныкать: «В Москву!.. В Москву!.. в Москву!..» да дебоширничать, да протягивать руку за подаянием, то чего уже требовать от жены?.. Нет, Сергей Сергеевич, вольному воля, а я, извините меня, спокоен…
Праздный Париж середины 1920‑х годов. Обложка журнала «Иллюстрированная Россия» за июль 1926 года. Художник Фёдор Рожанковский
Он увлёкся своим красноречием. Он не замечал, что говорит уже не о женском вопросе, а о Симочке и себе. О себе он говорил всегда и при всех условиях. В начале революции, на митингах в Петрограде, взывая к «истине, красоте и добру». Потом на Волге, требуя «во имя цивилизации» расстрелов. Потом в Сибири, отстаивая «естественные права человека», неизменно выходило одно и то же: без него, присяжного поверенного Николая Ивановича Быкова, нет ни «истины», ни «красоты», ни «добра», ни, конечно, «цивилизации», ни тем менее «естественных прав». А так как слушатели рукоплескали с ожесточением, то он поверил, что он «великий оратор»… У него было «революционное имя». Он гордился им и любил вспоминать, как лет двадцать назад его сослали в Уфу. Да, пришлось-таки претерпеть за идею… А если в эмиграции, в Париже, он вынужден заниматься коммерческими делами, то, скажите, пожалуйста, чья в этом вина?.. Конечно, большевиков… Он вынул серебряный портсигар и достал папиросу. Серёжа чиркнул предупредительно спичкой и, протягивая её, сказал:
— С вами поговоришь полчаса, и всё ясно, как апельсин… Другие пьянствуют, а вы работаете, творите… Другие бегают за каждой девчонкой, а вы… Эх, если бы на юге были такие люди… Ну, а, Николай Иванович, как моё дельце?..
Николай Иванович насторожился:
— Гм… Надо обдумать… Поспешишь, мой друг, людей насмешишь!..
Он заплатил за обоих и встал. Серёжа провалился в зияющую дыру метро, а Николай Иванович крикнул автомобиль. Стемнело. Перебегая красными и белыми огоньками, вспыхивали рекламы. Кружились огненные колёса. Сверкали театры. Из освещённого, многоэтажного дома гремел по радио Нью-Йоркский оркестр. И уже не шаркали ноги… Николай Иванович снял котелок. В лицо пахнуло свежестью и бензином. «Так-то… А у нас в России, свинятник… Должно быть Симочка заждалась… Надо бы фиалок купить… Ну, да, ничего… Когда-нибудь целую оранжерею куплю»…
Симочка услышала, как медленно поднимался лифт, и когда он стукнулся о площадку, не ожидая звонка, открыла двери. Она была в домашнем шёлковом платье — розовом с чёрным. Розовый цвет к ней шёл. Глаза были карие, задорные и немного лукавые, как у казанских татар. Кудри — каштановые, с красноватым оттенком. И вся она была маленькая и круглая, крепко сбитая, с высокой грудью и коротенькими ногами. Правда, кудри ей делал парикмахер Адольф, а глаза она сама подрисовывала карандашом. Но Николай Иванович не подозревал этих супружеских ухищрений, и был очень доволен. Главное, Симочка всегда изящно одета и от неё даже на улице пахнет духами… Нет, Чехов, конечно, не прав. Не все любят хлад и живут в водосточной трубе. Умный человек создаёт вокруг себя и красоту и уют.
За столом Симочка была очаровательна… Этакий сорванец!.. Мальчишка!.. Она смеялась, встряхивала кудрями, вскакивала, наливала себе вина и шаловливо садилась к Николаю Ивановичу на колени. И в то же время, не рассказывала, а лепетала:
— Количка, вообрази!.. Нет, ты только вообрази. Какая смешная Лидия Петровна!.. Мы были с ней в магазинах… я купила лиловую блузку. Прелесть. Вся в кружевах… А она говорит, что лилового теперь не носит никто!.. Это она нарочно! Хочет показать, что у неё много вкуса… А ты знаешь, откуда она? Из Калуги!.. Потом, Количка, мы пошли на каток…
Симочка каталась на коньках четыре раза в неделю: доктора прописывали ей моцион. Каталась она с увлечением, потому что учителем в «Ледяном Дворце» был «тоненький, как тростиночка» англичанин, с глазами «цвета морской волны». Но, об англичанине она промолчала. Ах, боже мой, нельзя же помнить обо всех мелочах!..
Окна были раскрыты настежь. Было тепло и так тихо, как в уездном городе летом. Шептались листья акаций, да далеко, у Булонского леса, по-деревенски лаяли псы. Николай Иванович слушал Симочку и снисходительно улыбался. Он — честный человек, и Симочка — восхитительная жена, и всё превосходно. Когда лопнут большевики, он вернётся в Россию, его выберут снова в Учредительное Собрание и он «оставит в истории след». «Следом в истории» он был весьма озабочен. Ему казалось в высшей степени важным, как оценят его потомки, — школьники у экзаменационных столов. Допив кофе, он сказал, что встретил на бульваре Серёжу и что Серёжа чудак: парню тридцать два года, а он в женщинах ни бельмеса!..
— Представь себе, уверял, что француженки часто изменяют мужьям, а русские редко… А по-моему национальность тут ни при чём. Предрассудки!.. Всё зависит исключительно от мужчины.
Публикация рассказа в журнале «Огонёк»
Он закурил и бросил салфетку на стол. За окном несмело щёлкнул невидимый соловей.
— Ах, что ты? Что ты?.. Конечно, Сергей Сергеевич, прав…
— Ты находишь?
— Да, да… да, да… Насчёт русских женщин? Конечно! Мы вдумчивы, мы глубже француженок… Мы скромнее… Вспомни, Колечка, что писал Мопассан! Ведь это же гадость!.. Разумеется, бывает всякое и у нас… Но другое, совсем другое… Вот, например, Лидия Петровна. Она разошлась с мужем, то есть всё-таки изменила… Но почему? Потому, что он запретил ей учиться, поступить на медицинские курсы. Так это понятно! Нельзя же стеснять свободу!.. Женщина не раба!..
— Я же и говорю…
Симочка подбежала к окну и облокотилась на подоконник. Николай Иванович видел её наклоненную спину и крутые, обтянутые шёлковым платьем бёдра. Слегка покачивая толстым брюшком, он на цыпочках подкрался к ней сзади и крепко обнял её. Внизу, на улице, в бездонном колодце, горел неяркий фонарь. Он освещал кусочек белого тротуара и часть соседней степы. За стеной чернели деревья. Симочка подняла голову и мечтательно посмотрела вверх:
— Колечка!.. Млечный путь!..
Николай Иванович поцеловал её в губы. Она ответила на его поцелуй и сказала:
— Я не вмешиваюсь… Нет, нет, Колечка, не подумай… Но по-моему он порядочный человек…
— Кто?
— Сергей Сергеевич…
Николай Иванович не любил деловых советов, особенно женских. Он — хозяин. Ему не нужно указок. Кажется, он догадался перевести вовремя деньги в Лондон. Кажется, он их не расточил, а сберёг… Да, но Симочка прелесть. У Симочки есть чутьё. Она видит людей насквозь… Он всё-таки нахмурился, для приличия:
— Ты полагаешь?
— Колечка, я наводила справки у Лидии Петровны… Впрочем, как хочешь… Ты ведь умница… Тебе лучше знать… А мне что же. Мне всё равно…
Николай Иванович посмотрел на часы:
— Девять… Сейчас придут… Симочка!..
Он взял её рукой за талию и тихонько отвёл от окна. Но в прихожей безжалостно зазвенел звонок: пришли Воздвиженский и барон Оллонгрен.
Париж в 1920 году. Гонка на трёхколёсных велосипедах для доставки
Николай Иванович принял их у себя в кабинете. Кабинет был строгий, в английском стиле. Кожаная, очень глубокая мебель. Камин, этажерка с папками и делами. Не стене — большая карта Европы… Внушительно и достойно. Сразу видно, что не лавочка, не мелкая спекуляция… Николай Иванович сел за письменный стол, а гостей усадил на стулья. Было приятно, что рядом с чернильницей стоит мраморный бюст Жореса, что где-то щёлкает соловей и что Симочка в гостиной наигрывает «Тореадора». А главное, было приятно, что он, Николай Иванович, неторопливо и с толком обсуждает интересное предложение… В столице мира, в Париже… Не то, что всякая шантрапа…
— Рекомендую! Барон Оллонгрен. Отставной козы барабанщик и коммерсант!.. — захохотал Воздвиженский и тыкнул в барона пальцем.
— Невероятно, но факт…
Барон Оллонгрен наклонил дряблое, с седыми усами лицо.
— Синий кирасир и всё прочее, двадцать шестое… А глядишь, теперь, как и мы грешные, без штанов. — Эх, нужда скачет, нужда пляшет, нужда песенки поёт!.. Неправда ли, Николаша?..
Николай Иванович поморщился. Что это за тон? И что это за «Николаша»? Но обидеться было глупо: Воздвиженский был со всеми на «ты». Уж такая привычка… Полюбите нас чёрненькими, а беленькими всякий полюбит… Он русский человек: душа нараспашку…
А кроме того, разве не он, высуня язык, бегает по городу второй месяц. Зато, слава богу, будьте добры получайте. Всё готово. Остаётся только подписать договор.
— Николаша! Голубчик! Сердце моё!.. Кланяйся в ножки! Спасибо, барон согласился!.. Без него, как без шпаги… А какую гостиницу мы откроем. Сто на сто!.. Я знаю, что говорю. Барон вносит двадцать пять, я — двадцать пять, ты — пятьдесят… Даром! Пустяковые деньги!..
Барон Оллонгрен подтвердил:
— Сущая правда: даром.
Николай Иванович взял карандаш и начал подсчитывать на бумаге: «Помещение… Инвентарь… Нотариусу… Налоги»… Он не привык «ангажироваться» вслепую. Всё надо предвидеть. Деньги счёт любят. Наконец, у него есть обязательства, перед Симочкой, например. Конечно, выгодно, что говорить… И Воздвиженского он знает давно, ещё по Сибири… Но этот барон? Уравнение с одним неизвестным? Впрочем… Впрочем, всё-таки, барон, а не чёрт знает кто… Хотя Николай Иванович и был демократ и даже немножко социалист, но титулы ему льстили. Кто он?.. Сын учителя прогимназии, а посмотреть, как никак, титулованная особа тянется перед ним в струнку. Вот, что значит беспорочное имя!.. Он расправил золотистую бороду и сказал:
— Вот что… Вы, знаете, господа, я за доходами не очень гонюсь. Но я своё слово дал и назад его не возьму. Однако, при одном непременном условии… В каждом деле должна быть идея… Гостиница, как таковая, отнюдь, не привлекает меня…
— Николаша!.. Собака ты этакая!.. Кошон…
Николай Иванович поморщился снова.
— Не привлекает меня… Как и вас полагаю тоже… Угодно? Десять процентов чистого барыша отчисляются в пользу нуждающихся эмигрантов, преимущественно солдат…
— Да, господи!.. Да само собой!.. Радость моя!.. Да о чём же и толковать?.. Барон, вы согласны?..
Барон Оллонгрен промычал что-то, чего Николай Иванович не понял. Но Воздвиженский кивнул головой:
— Барон согласен… Конечно… Он у нас и кассир… «При мне мой меч. За злато отвечает честной булат». Да‑с, ваше превосходительство, господин бывший генерал-лейтенант!.. Ха-ха-ха!..
Николай Иванович выписал чек и плавно взмахнул рукой:
— Господа, мы должны помнить, что коммерция дело не наше, и что Россия нас ждёт… Я убеждён, с другой стороны, что наши соотечественники будут признательны нам… В будущей возрождённой России, в свободном, правовом государстве…
Он бы говорил ещё долго, но Воздвиженский схватил чек, сунул его барону и крикнул:
Взбрызгивать решили ехать в «Олимпию», ночную трущобу, — не потому, что в «Олимпии» было дешевле, а потому, что не знали Парижа, хотя жили в нём несколько лет. Симочка захлопала от восторга в ладоши и закружилась так, что юбка её зачертила по кабинету, а ноги открылись выше колен. Кружась, она раскраснелась и тёмные кудри от Жюля в беспорядке рассыпались по плечам. Николай Иванович нашёл, что Симочка в самом деле очень мила. Но было неловко перед Воздвиженским и бароном… Симочка, в сущности, ещё, конечно, ребёнок, а смогут подумать бог знает что… Когда сели в автомобиль, Воздвиженский начал рассказывать анекдоты. Симочка громко смеялась, била его перчатками по рукам, и повторяла, что ей «безумно весело» и хочется танцевать. Николай Ивановичу стало ещё более неловко. Чтобы переменить разговор, он кивнул на огромную и пустынную, сиявшую огнями, Площадь Согласия, и пояснил, что «здесь казнили последнего короля». Барон Оллонгрен хмыкнул в нос и ничего не сказал.
Переполненный бар в La Boule Blanche — самом посещаемом парижском ночном клубе 1920‑х годов
По узкой лестнице спустились в грязный, с зеркальными стенами коридор. В баре, на очень высоких стульях, у стойки сидели раскрашенные девицы, и блестящими от кокаина глазами, жадно рассматривали мужчин, — точно заглядывали в бумажник. Чахоточный бармен размешивал в рюмках коктейль. За его спиной радугой торчали бутылки, а над бутылками болтались лаконические аншлаги: «Маззаватти», «Мартини» и «Мумм». Войдя в «Олимпию», барон подтянулся, как будто стал выше ростом и молодцевато покрутил седые усы. И хотя было душно и очень тесно, и оглушительно трещал гавайский оркестр, Симочка шла уверенной и свободной походкой, как на улице или у себя дома. На ходу она немного подпрыгивала и поводила бедрами и боками, так что девицы с любопытством смотрели ей вслед. Одна даже выругалась довольно громко. Но понял её только барон. Он шёл последним. Он на секунду остановился, уставился на её полуобнаженную грудь и, мотнув шеей, многозначительно подмигнул.
В зале место нашли с трудом, сели за столик и спросили шампанского и бисквита. Танцевали те же девицы, но прилично, как светские дамы. Кавалеры были в шляпах и котелках. Они кружились так медленно и с таким скучающим видом, как будто исполняли заданную работу. Только один, крошечный, в разноцветном галстуке и пенсне, должно быть приказчик, откалывал залихватски ногами. Но и он не смеялся, а, задрав голову вверх, без улыбки смотрел в потолок. Воздвиженский рассказал, что в прошлом году в этой зале застрелился его знакомый деникинский офицер, Симочка недовольно надула губки. Танцевать было не с кем, а платья на девицах были неинтересные: слишком яркие и крикливые. Нечего было, пожалуй, и приезжать… А тут ещё этот идиот со своими рассказами!
Потом пили. Пили много, по-русски: шампанское, коньяк и снова шампанское. Воздвиженский захмелел и стал кричать, что он «попович, на воронежских хлебах питан», и что всем французам надо «морду побить». Барон тупо сидел на диване и искоса посматривал на девиц. Воздвиженский поймал его взгляд и расхохотался:
— А‑га, барон!.. Седина в бороду, а бес в ребро!.. А ещё политикой занимаетесь!.. Ну что ваш великий князёк?.. Знаете,
На воздушном океане,
Без руля и без ветрил,
Тихо плавает в тумане
Преждевременный Кирилл…
— Сегодня преждевременный, а завтра своевременный… Да‑с!.. и не постесняется… Смирно! К расчёту стройся!.. — неожиданно прохрипел барон и выпил.
Николай Иванович возмутился. Он хотел объяснить, что Учредительное Собрание разрешит все вопросы, в том числе и о форме правления, и что Кирилл — самозванец. Но Симочка заявила, что — дух. Они встали и протискались сквозь толпу. На уже побледневшем утреннем небе мерцали последние звезды. В каштанах весело чирикали воробьи.
Сергей Сергеевич был сыном владимирского купца. Фамилия его была Миркин. Он и сам не знал, как его занесло в эмиграцию. В белых армиях он не служил и ни на каких фронтах не был. Какого чёрта… Он не военный… А когда шарахнули в море, то что прикажете делать? Ну, сел в Одессе на пароход… Чем он занимался в Париже, тоже трудно было сказать. Продавал марсельское мыло и взыскивал по чужим векселям. Не брезгал квитанциями Ломбарда. Носился с образцами консервов. Ездил зачем-то в «разоренные департаменты», то есть в Пикардию и в Шампань. Словом, приспособлялся… Этой дубине Воздвиженскому легко: Воздвиженский — инженер. Николаю Ивановичу тоже легко: набитый дурак. Ну, а вот без определённого положения впустую, покрутитесь-ка, заплатите-ка хозяйке, лавочнику, портному. Да не потеряйте «лица», — чтобы всегда был и шик, и блеск, и галстучек, и тросточка, и золотые часы. Чёрт его знает, тут завертишься, как бес на сковороде… В последнее время Сергей Сергеевич искал денег для постройки русского водочного завода. Золотое дело. Колоссальное предприятие. Подумайте только… Зубровка, горькая, запеканка, спотыкач, облепиха… Где? В Париже… Да ведь кинутся, зубами вас грызть будут… Давай. Давай… И русские, и французы, и англичане, и там японцы и аргентинцы разные… Впрочем, можно и похерить завод… Смотря по желанию… Но деньги должен дать Николай Иванович. Что ему, копить, что ли?.. Пусть промышленность поощряет…
Дети продают лилии на улицах Парижа. 1930 год
Сергей Сергеевич проснулся поздно и с отвращением оглянулся кругом. Полосатые, как арестантская куртка, обои. Полосатые занавески. Такие же ширмы. Рукомойник. Два стула. И в этой конуре надо жить… А за стеной наяривает на рояли сосед, господин Мекиньон. А на улице орут то точильщики, то стекольщики, то соломенщики, то какие-то старухи-торговки. Да и не только орут. Дудят в трубы, свистят в свистульки… А из кухни воняет луком… Сергей Сергеевич встал и подошёл к телефону:
— Алло… Николай Николаевич… Вы?.. Я очень извиняюсь… Зайду вечером, если разрешите…
Он повесил трубку, тщательно выбрился и оделся. Теперь господин Мекиньон уже не наяривал на рояли, а разбитым басом тянул: «до-до-до… фа-фа»… Детский голос повторял за ним «до-до…фа»… «Вот, извольте, работай тут… С ума можно сойти»… Сергей Сергеевич вздохнул, надел перчатки и вышел. Утром шёл дождь. Ещё не высохли тротуары, на листьях каштанов дрожали крупные, сверкающие на солнце капли. Проходя мимо прачечной, Сергей Сергеевич нечаянно заглянул в открытую дверь. Прачки, засучив рукава, гладили на доске бельё. Он встретился глазами с белокурой мадемуазель Маргерит, и она сначала потупилась, а потом улыбнулась. Так же нечаянно по дороге, он заглянул в корсетную лавку. Корсетница, полная, с огромной грудью госпожа Мельшиор, радостно кивнула ему головой… Сергей Сергеевич был популярен в женской половине квартала: красивый и очень любезный русский. А ещё говорят, что русские дикари…
На станции метро он взял билет до «Пигалль» и сел в первый класс. Во втором ездят только рабочие, да нищие эмигранты. Пока дребезжали стекла и вспыхивали на стенах привычные надписи «Дюбонне», Сергей Сергеевич читал газету. Он читал одни объявления, — мелким шрифтом, на последней странице. Надо уметь читать. Иной раз, читая, заработаешь деньги… Разыскал же он однажды пропавшую таксу и получил двести франков награды. И подумать, что есть такие головотяпы, которые таскают багаж на вокзалах, или моют бутылки, или просто пухнут с голоду, за неимением работы. Дурачьё…
В этот час Сонмарт был почти безлюден. Он был похож на обыкновенный провинциальный город. Много ресторанов, много кафэ. Но много и магазинов. Каждый спешит по делу. В переулках — конторы нотариусов, бюро похоронных процессий, участки, аукционные залы и камеры мировых судей, — словом серые будни. Днём Франция и только ночью — международный кабак… Сергей Сергеевич пересёк площадь и вошёл в гостиницу «Парадиз».
В «Парадизе» он снимал комнату четыре раза в неделю, от 2‑х до 7‑ми. То есть, вернее, снимала Симочка, а не он. Ведь, как не везёт… Постоянно срочные платежи… Отложишь деньги, а тут, пожалуйте, вексель. У него большие дела, а оборотных средств почти нет… Симочка это знала. Бедный Серёжа. Как он стесняется, как отказывается, как мучается своим положением. Комната была пыльная, захватанная множеством рук, с мутным зеркалом и огромной, как катафалк, кроватью. Конечно, не Елисейский дворец… Зато укромно и незаметно. Никому и в голову не придёт… Сергей Сергеевич сел на бархатный, измызганный и истёртый диван, закурил и стал терпеливо ждать. Он знал, что женщины опаздывают всегда. Симочка впорхнула, не постучавшись. На ней был «бэшевый», без всяких украшений костюм и такого же цвета шляпка. Верхняя часть лица была закрыта густой вуалью. Из-под вуали алели очень яркие, намазанные помадой губы — две вишни… Всё дело в том, чтобы измениться. Разве можно идти на свидание так, зря, не принимая никаких мер. А что, если кто-нибудь случайно узнает. Подумать только… Ужас какой… Она, запыхавшись, подбежала к Серёже и схватилась за грудь. Её испуганные, большие глаза поблескивали через вуаль:
— Серёжа, вообрази. Ах, что же это такое… Мне показалось, что за мною следят. Я пошла пешком, потом села в автомобиль, потом в метро, потом снова в автомобиль. Попробуй, как сердце бьётся… Серёжа…
Сергей Сергеевич со страдальческим видом откинулся на спинку дивана. Каждый раз та же самая песня… И ведь никто не следит… Интересничает… Таинственные свидания. Сыщики. Нат Пинкертон… А какой там Нат Пинкертон! Николай Иванович, олух царя небесного… Дура…
— Серёжа.
— Серёжа… Серёжа… Только и слышу… А что я погибаю, так тебе всё равно…
— Что такое?.. В чём дело?..
Он улыбнулся горькой улыбкой:
— Дело в том, что хоть бери револьвер и стреляйся…
— Ах, боже мой…Что это ты говоришь?
— То и говорю… Вода подступает к горлу… Уже пузыри пускаю, а ты…
Она подсела к нему и, сняв перчатки, погладила по вьющимся волосам. Эти белокурые, точно льняные, волосы и составили ему репутацию в квартале, — у мадемуазель Маргерит, у мадам Мельшиор, у цветочницы, у кассирши в кафэ «Золотой петух»… Он нетерпеливо мотнул головой.
— Ну, дуся… Ну, Серёженька… Ну, зачем…
— Ах, оставь…
Она отвернулась. Да, вот… Рискуешь, отдаёшь ему всё, мчишься, как на пожар, думаешь, что он любит… А он… Ах, она так несчастна… Николай Иванович ревнует, жить не даёт, и Серёжа тоже жить не даёт… Где же правда на свете?.. Тогда лучше уж англичанин…
— Чего же ты хочешь?
— Ничего.
— Неправда.
Он не ответил. Важное кушанье… Как же… Она молодится, разыгрывает невинность, но он-то знает, сколько ей лет, и про офицера Костю в прошлом году… Понятно, если платить по две тысячи за каждое платье, да мазаться, да бегать к Адольфу, да глотать пилюли от полноты… Да что, он не найдёт себе лучше? Не клином сошёлся свет. Слава богу… А вот, когда надо дурака раскачать, когда речь идёт о серьёзном, о важном, то извольте: «Чего же ты хочешь?..» «Я играю, слёз не знаю, всё на свете трын-трава»… Анфанчик какой…
— Я же тебе сказал: оставь…
Симочка протянула губы для поцелуя. Нет, она не оставит… Разумеется, ему тяжело. Ведь он работает, бьётся на хлеб насущный… Это дело, правда, надо устроить. Но как? Он такой щепетильный… И почему Николай Иванович не хочет…
— Серёженька… Я‑то верила ему…
— Что говорила? Кому?
— Николаю Ивановичу… Вот о заводе.
— А я просил?..
Он сделал негодующее лицо. Ему очень хотелось узнать, что сказал Николай Иванович, но он удержался. В коридоре хлопали двери и стучали шаги. Слышались женские голоса. От Симочки пахло духами, а от бумажных обоев — застарелой комнатной гнилью. Сергей Сергеевич встал и, молча, опустил занавески. Симочка начала раздеваться.
В кровати они помирились. Симочка взвизгивала, болтала ногами и рассказывала о Воздвиженском и бароне, а Сергей Сергеевич расспрашивал, какую именно гостиницу они хотят открывать и сколько внёс Николай Иванович. Узнав, что пятьдесят тысяч, он приподнялся на одном локте и, смотря Симочке прямо в глаза, тревожно спросил:
— И написал чек?
— Написал…
— Идиот…
Из «Парадиза» Симочка поехала к Лидии Петровне. Она поехала не для того, чтобы увидеться с ней, а исключительно, чтобы показаться на людях. Пусть все знают, как она проводит свой день. Ей нечего ни прятаться, ни скрывать. Её жизнь — как стекло…
Две парижанки наслаждаются послеобеденной чашечкой кофе. 1925 год
Лидия Петровна жила постоянно в «Ритце». Спальная, ванна, салон. Очень мило, по-холостяцки… И прислуги не надо держать. Ведь теперь с прислугой мученье. А тут нажала кнопку звонка, и уже обед, завтрак — всё что угодно… И адрес хороший: коротко «Ритц». Лидии Петровне было за пятьдесят. Она курила толстые папиросы и говорила отрывисто, по-солдатски, точно командовала в казарме. Ей ли до вежливости и церемоний: она благоговеет перед «идеями шестидесятых годов». Поэтому она и разошлась с мужем. Подумайте. Не пускать на курсы… Какой ретроград… В Париже она, вместе с графиней Денгоф, посвятила себя целиком эмигрантам. Ведь, это бог знает что… Офицеры работают на заводах, ездят шофёрами или подают в ресторанах… А женщины… Это ужасно… Из человеколюбия она открыла две мастерских. В одной вяжут кофточки, в другой делают куклы. Впрочем, можно работать и на дому. Ах, сколько забот. Надо распределить материал, раздать заказы, найти покупателя, торговаться, просить… А отчётность. А касса… Зато несчастные эмигрантки зарабатывают до восьми франков в день и, заметьте, честным трудом. А без неё они бы погибли… Вот именно, вышли бы в улицу и погибли… Правда, эти мастерские дают доход. Но, во-первых, не очень большой, а, во-вторых — мысль её, организация её, руководство её, всё её… Без неё была бы пустыня… Так что же?.. Было бы справедливо, чтобы она не зарабатывала ничего?.. Нет, она трудится в поте лица, а вот другие, действительно, просто шантажируют или воруют… Ужасно…
В бархатном, тёмно-синем салоне, был накрыт чайный стол. На столе кипел серебряный самовар и стояли печенье, фрукты и в графине — мадера. Гостей не было. Был только личный секретарь Лидии Петровны, молодой человек лет двадцати четырёх, с пробором до самой джины и с браслетами на руках.
Симочка расцеловалась с Лидией Петровной и бросилась в кресло. Сначала говорили о выставках и театрах. Молодой секретарь почтительно улыбался и изредка вставлял замечания. Замечания эти всегда сводились к тому, что Лидия Петровна поразительно воспринимает искусство, но что Серафима Никифоровна тоже, несомненно, художественная натура, и что он удивляется им обоим. Потом коснулись погоды. Симочка заявила, что в городе душно и что летом они поедут в Виши: Николай Иванович должен лечиться. Виши, конечно, не то, что Девилль, но в Девилле суета, и сплетни, и в общем скучно. А в Виши будет много знакомых: Воздвиженский, барон Оллонгрен и, может быть, Миркин…
— Воздвиженский?.. — басом спросила Лидия Петровна. — Но ведь это же негодяй.
Симочка всплеснула руками.
— Ах, что вы, Лидия Петровна…
— Отца родного продаст… А барон Оллонгрен мерзавец…
Симочка подскочила на стуле:
— Неужели?!..
— Ограбил меня. Забрал кукол тысяч на двадцать и в воду канул… Вот о таких Щедрин и писал.
— Ах, не может этого быть…
— Не может быть… А я вам говорю то, что было. Даже в суд хочу подавать…
— Нет, правда?..
— Оба прохвосты…
— А Миркин?
— Тоже прохвост.
— Ах, — Симочка побледнела. — Такая гадкая баба… — Но почему?.. Почему?..
— Жульничает… За собаками бегает…
— За какими собаками?..
— А вот по объявлениям… Сбежит собачонка, а он найдёт и представит. Глядишь, и сыт…
Симочка была вне себя. Какая дрянь… Завела себе молодого секретаря, живёт в «Ритце», эксплуатирует эмигранток, а туда же ругается… Нет, — её нога больше не будет здесь… Она опустила вуаль и встала. К сожалению, она торопится, нужно идти… Николай Иванович ждёт… На улице вечерело. За Триумфальной аркой садилось солнце. Багровый луч скользнул по «бэшевому» костюму и Симочка зажмурила невольно глаза. Из затуманенного Булонского леса неслись бесшумно автомобили. На каштанах свечками белели цветы.
Пустынная ночная улица в Париже. 1929 год
Николай Иванович вернулся к обеду не в духе. Везде подсиживание, тупоумие позорное равнодушие… Что он предложил? Он предложил членам «Лиги Прогресса» учредить фонд «культурной борьбы с монархизмом». Именно «культурной»… Кажется, ясно. Кажется, разумная мера… Нельзя же сидеть, сложа руки, когда Россия страдает… И, наконец, надо же чем-нибудь проявить свои республиканские убеждения… Ну и, разумеется, зависть, интриги… Помилуйте, мы, мол, беспартийная лига… Помилуйте, мы, мол, боремся только против большевиков… Мы государственники… И пошли, и пошли… И ведь единственно для того, чтобы его провалить. Его беспорочное имя не дает никому покоя. Подождите, будете ходить, как коты вокруг горшка с салом… Он-то пронёс свою демократическую программу через все искушения и не поступился ничем… Нет, ничем. Пусть потомство будет судьёй… Но Симочка подала устрицы, которые Николай Иванович очень любил, и огорчение немного забылось. Хорошо, что есть хоть свой угол. По крайней мере, можно передохнуть. А то неприятности, заботы, дела — ей-богу, миллион терзаний…
— Колечка, знаешь что?..
Николай Иванович хлюпнул устрицу и запил белым вином.
— Ну?
— Я тебе скажу… Ах, как гадко.. Нет, может быть лучше не говорить?..
— Да в чём дело?
Симочка сделала большие глаза:
— Вообрази. Лидия Петровна… Нет, это ужас… Лидия Петровна живёт с этим мальчишкой, с секретарём…
— Безобразие… — буркнул Николай Иванович, не переставая жевать. — Удивительно это падение нравов… Этот оголтелый разврат… А ты ещё утверждаешь, что русские лучше француженок. Не знаю… Знаю только, что мужчины показывают пример… Сегодня, в Лиге…
Опять нахлынуло раздражение. Но уютно горела лампа, но солиден был красного дерева, с резьбою буфет, и так мило Симочка, отставив мизинец, подносила чашку к алым губам. Да, что ни говори, а семейный очаг — святыня… Смеются: туфли, халат… Ну, и пусть. Пусть ореховая скорлупка… Зато дома он набирается сил, готовится к последней борьбе, — там, в возрождённой России…
После обеда сидели рядышком на балконе, дышали воздухом леса и Николай Иванович чувствовал ногу Симочки у своей ноги. Она молчала. Он говорил.
Вид с Эйфелевой башни. 1928 год
— Вопрос не только в Серёже… Хорошо, Серёжа — заслуживающий доверия, способный молодой человек. Не спорю… Но водочный завод. Ликёры, наливки… Как будто неловко…
— А почему?
— Ну, как же… Что я, виноторговец, что ли?
— Пустяки, Колечка… Разве не всё равно, чем торговать?
— Гм… Но где же идея?..
Симочка глубоко вздохнула и, не желая слушать о скучных вещах, положила ему голову на колени. Он стал играть её рассыпанными кудрями… Над балконом, в озарённом парижском небе, слабо, сквозь багровый туман, дрожали ночные звёзды.
Когда, через час, Сергей Сергеевич пришёл с портфелем подмышкой и сухо и коротко доложил свой проект, Николай Иванович, почти не колеблясь, подписал договор.
Прошла неделя. Сергей Сергеевич сидел в своей полосатой, как он говорил, «конуре» и писал письмо. На столе валялся туго набитый бумажник — деньги на первые расходы по предприятию. Денег было довольно: Николай Иванович не был скуп… На полу стоял кожаный, закрытый на ключ, чемодан. Сергей Сергеевич собирался в дорогу. Ехал он не бог весть как далеко: в Марсель. В Марселе представлялся выгодный случай, — можно было дёшево купить бакалейную лавку. Купишь и, понятно, перепродашь.
Сергей Сергеевич провёл рукою по лбу. Что бы такое придумать? Просто шмыгнуть в кусты, пожалуй, в тюрьму попадёшь. Какой же к чёрту завод? Какая там запеканка?.. Возись, а выйдет ли толк? А в Марселе — святое дело… Купил и продал, и снова купил… Господин Мекиньон зажаривал рапсодию Листа. Сергей Сергеевич улыбнулся: «Эк, его разобрало»… Потом обмакнул перо и чётким почерком вывел: «Николаю Ивановичу Быкову». «Многоуважаемый Николай Иванович, во избежание недоразумений, я должен вас поставить в известность, что я вынужден, к сожалению, прекратить начатое с вами совместно дело. Как политический деятель и государственный человек, вы легко поймёте мои мотивы: после зрелого рассуждения и большой душевной борьбы я пришёл к выводу, что большевики правы. Я намерен отныне посвятить свою жизнь служению советам. Когда вы получите это письмо, я буду уже в России. Деньги ваши будут мною переданы соответствующему учреждению на предмет борьбы с контрреволюцией и спекуляцией». Он подписался: «Париж, 15-го мая. Сергей Миркин» и заклеил конверт. Потом взял чемодан и уехал на Лионский вокзал.
Б. Савинков Москва. Внутренняя тюрьма. Апрель 1925 г.
Анекдот как сатирический жанр, высмеивающий общественные и политические явления, существовал давно. Даже само слово «анекдот» (от греческого «неизданное») получило распространение после того, как византийский писатель Прокопий Кесарийский стал им обозначать яркие интимные рассказы о жизни и царствовании императора Юстиниана. В Советском Союзе было много персонажей анекдотов — и Штирлиц, и Чапаев, и безымянный чукча. Но, наверное, самым главным реальным политическим вождём, который высмеивался анекдотами, был «дорогой Леонид Ильич».
Их актуальность уходит в прошлое, и теперь анекдоты для нас — это исторический источник, элемент советского фольклора. VATNIKSTAN подобрал характерные для брежневской эпохи анекдоты о вожде и, по необходимости, прокомментировал некоторые из них.
Вручает орден Ленина советскому писателю Олесю Гончару. 1960 год
«Пашутылы и хватыт!» — сказал Брежнев, переклеив брови под нос.
Комментарий. Анекдот нередко датируется первыми годами брежневского правления. Намёки на «ресталинизацию» появились сразу же после смещения Хрущёва: уже в 1966 году в адрес Брежнева представители интеллигенции написали коллективное письмо против реабилитации Сталина. Так что Брежнев уже в ранних анекдотах стремился быть похожим на Сталина (как и на Ленина), хотя, как и полагается по законам жанра, у него это выходило комично.
Армянское радио спрашивают: «Что представляют собой брови Брежнева?»
Ответ армянского радио: «Усы Сталина на высшем уровне».
Комментарий. Наверное, феномен «армянского радио» как отдельного героя анекдотов надо тоже пояснить. Как говорят, он появился после того, как ереванский диктор оговорился, сказав в эфире: «При капитализме человек эксплуатирует человека, а при социализме всё происходит наоборот». Так оно было или нет, проверить уже невозможно, но брежневская эпоха — расцвет анекдотов об армянском радио, которое даёт абсурдные ответы на не менее абсурдные вопросы слушателей.
Привиделся Брежневу чёрт и спросил: «Где думаете пребывать после смерти?» Брежнев не растерялся и решительно ответил: «В мавзолее». «Хорошо, — сказал чёрт, — начнём подготовку заранее». И исчез. Через несколько дней у надписи над входом в мавзолей Ленина появились две точки над буквой «ё»: «ЛЁНИН».
Армянское радио спрашивают: «Что будет на новом гербе СССР?»
Ответ армянского радио: «Двубровый орёл».
На трибуне. 1977 год
Дали по усам, дали по лысине, дадут и по бровям.
Брежневу позвонили на Новый год: «С вами говорит Фантомас…»
Брежнев ответил: «Никита, прекрати, а то вышлю из Москвы».
Комментарий. Трудно догадаться, о чём анекдот, если не принимать во внимание исторический контекст. Анекдот датируют 1960-ми годами, когда Никиту Хрущёва сместили с поста первого секретаря ЦК КПСС, но «персональный пенсионер» остался жить в Москве, где и умер в 1971 году. А образ Фантомаса (тоже лысого, как и Хрущёв) получил популярность в советском народе благодаря французской комедийной трилогии Андре Юнебеля.
Брежнев и президент США Ричард Никсон во время переговоров в Вашингтоне. 1973 год
Совещание в верхах. Перекур.
Французский президент Шарль де Голль вынимает серебряный портсигар. На нём надпись: «Генералу де-Голлю — признательная Франция».
Достаёт золотой портсигар американский президент Линдон Джонсон, на нём гравировка: «Линдону — от любящей жены!»
Брежнев открывает усыпанный бриллиантами платиновый портсигар. На нём надпись: «Его Императорскому Величеству Александру II — от российского дворянства».
«Кто такой был Брежнев?» — «Второстепенный политик эпохи Аллы Пугачёвой».
Комментарий. Естественно, множество анекдотов обыгрывали мелкий масштаб (с точки зрения авторов анекдотов) самой личности Брежнева.
Брежнев пришёл в кабинет, один ботинок коричневый, другой чёрный. «Что ж вы не вернулись домой?» — спрашивают его. «Возвращался. Там тоже один коричневый и один чёрный».
«Леонид Ильич, какое у вас хобби?» — «Я собираю анекдоты о себе». — «И много вам удалось собрать?» — «Два с половиной лагеря».
Алексей Косыгин и Леонид Брежнев на трибуне Мавзолея во время празднования 51‑й годовщины Октябрьской революции. 1968 год
Брежнев вернулся из Индии с красной точкой на лбу. Косыгин спросил у него, что это значит. «Понимаешь, Алексей, — ответил Брежнев, указывая пальцем на свой лоб, — мне Индира Ганди сказала, что я великий государственный деятель, только в этом месте мне кое-чего не хватает!»
Комментарий. Алексей Косыгин — председатель Совета министров СССР в 1964–1980 годах. Индира Ганди при Брежневе была индийским премьер-министром.
В городе Сковородино Амурской области. 1978 год
Армянское радио спрашивают: «Что такое торт „Брежнев“?»
Ответ армянского радио: «Это как торт „Наполеон“, только без яиц».
В Толмачёвском аэропорту Новосибирска. 1972 год
«Какая разница между апрелем 1919-го и апрелем 1974-го?» — «Тогда глава государства нёс бревно, а теперь бревно сделали главой государства».
Комментарий. Физическая старость Брежнева стала заметной уже в первой половине 1970‑х годов. Особенно на контрасте с легендарной историей о другом Ильиче, который лично таскал брёвна на первомайском субботнике.
Армянское радио спрашивают: «Мог ли лейтенант Ильин попасть в шофёра?»
Ответ армянского радио: «Да, рикошетом от лба Брежнева».
Комментарий. Речь идёт о покушении на Брежнева младшего лейтенанта Виктора Ильина, стрелявшего в правительственный автомобиль — в результате покушения был смертельно ранен шофёр Илья Жарков. В самой машине Брежнева даже не было — Ильин, скорее всего, принял за советского руководителя космонавта Георгия Берегового, внешне похожего на генсека.
Брежнев и космонавт Валентина Терешкова после вручения государственных наград в Большом Кремлёвском дворце. 1963 год
После высадки американцев на Луну Брежнев вызвал своих космических боссов: «Партия и правительство поручают вам в кратчайшие сроки осуществить высадку наших космонавтов на Солнце». — «Но там такая температура, что и близко подлететь невозможно!» — «Вы что, не можете запустить их ночью?»
Брежнев (выступая на заводе): «В текущей пятилетке мы испытывали определённый недостаток в различных видах продукции, но в будущей пятилетке у нас будет уже всё, что нам потребуется». Рабочий: «А у нас?»
Международное совещание коммунистических и рабочих партий. Брежнев разговаривает с первым секретарём Коммунистической партии Чехословакии Густавом Гусаком, заменившим на этом посту Александра Дубчека, главного деятеля Пражской весны. Июнь 1969 года
Ночные кошмары Брежнева: на Красной площади собрались чехи и словаки и принялись есть мацу китайскими палочками.
Комментарий. Анекдот сплетает воедино цепочку внутренних и внешних проблем, с которыми сталкивалось руководство СССР: подавление Пражской весны и диссиденты на Красной площади в 1968 году, усложнившиеся отношения с Израилем в ходе арабо-израильских войн, пограничный конфликт с Китаем на острове Даманском в 1969 году.
Американец: «Удивительные бывают случаи. Наш президент выпал из окна пятнадцатого этажа. Но одна подтяжка зацепилась за ручку кресла, задержала его на уровне второго этажа и вернула обратно на прежнее место. У президента две-три царапины, подтяжка цела. Это доказывает, что у нас самая прочная резина в мире».
Русский: «Удивительные бывают случаи. Брежнев выпал из окна Кремлёвского дворца, ударился лбом об асфальт. Асфальт вдребезги, лоб цел. Это доказывает, что у наших правителей самые твёрдые убеждения в мире».
Из цикла официальных фотографий 1976 года
Брежнев поехал в Среднюю Азию. Его научили, как надо отвечать на приветствия местных жителей. Местные жители: «Салям алейкум!» Отвечает: «Алейкум салям».
Из-за плеча милиционера высовывается диссидент и кричит: «Архипелаг ГУЛАГ!» Брежнев добросовестно отвечает: «ГУЛАГ архипелаг!»
В первый день Пасхи приезжает Брежнев в ЦК. Идёт по коридору, а навстречу ему кто-то из сотрудников: «Леонид Ильич, Христос воскресе!» — «Спасибо», — отвечает Брежнев. Идёт дальше, второй сотрудник встречает его: «Леонид Ильич, Христос воскресе!» — «Спасибо, мне уже доложили».
Во время встречи и переговоров с партийно-правительственной делегацией Кампучии. Дата неизвестна
Сталин, Хрущёв и Брежнев едут в поезде. На одной из станций поезд остановился.
Сталин: «Всю поездную бригаду и начальника станции расстрелять. Заместителя начальника и прочих служащих — в лагеря». Поезд стоит.
Хрущёв: «Всю поездную бригаду и служащих станции посмертно реабилитировать, выплатить компенсацию семьям и поставить памятники невинно пострадавшим». Поезд — ни с места.
Брежнев (задёрнув на окне занавеску): «Будем считать, что едем».
Подписывает партийный билет № 00000001, выписанный на имя В. И. Ленина. 1973 год
Из мемуаров старого большевика, изданных в 1970‑е годы: «Помню, идут Ленин с товарищами по Петрограду в октябре 1917-го и обсуждают, когда поднять восстание. Вдруг сзади появляется бровастый мальчуган и говорит: „Двадцать пятого, дяденьки, только двадцать пятого“. — „Погоди, — спрашивает Ленин, — а как тебя зовут-то?“ – „Лёнькой“».
Комментарий. Возможно, в этом анекдоте отразился факт массово растиражированных воспоминаний Брежнева, в которых судьба генсека преподносилась через контекст ключевых исторических событий советской истории (войны, освоения целины и других). Автор анекдота решил «вписать» Брежнева и в историю революции.
Сталин (по прямому проводу маршалу Жукову перед наступлением): «Всё правильно, Георгий Константинович, начинайте. Впрочем, отставить. Я ещё должен посоветоваться с полковником Брежневым…»
Во время визита советской партийно-правительственной делегации в ГДР на празднование 25‑й годовщины образования Германской демократической республики. 1974 год
Парикмахер, стригущий Брежнева, несколько раз задаёт ему вопросы о Польше. В конце концов раздражённый Брежнев спрашивает: «Что это вы меня всё время расспрашиваете о Польше?» — «Мне это помогает в работе. У вас от этого волосы дыбом встают», — отвечает парикмахер.
Комментарий. Анекдот начала 1980‑х годов отсылает нас к событиям в Польше, когда генерал Войцех Ярузельский ввёл военное положение в стране с целью подавления политической оппозиции.
Если в комнату кто-то вошёл и целует всех мужчин — это женщина. Если зашёл и целует всех женщин — это мужчина. А если целует всех подряд — это Брежнев.
Армянское радио спрашивают: «На какие периоды разделяется история России?»
Ответ армянского радио: «На допетровский, петровский и днепропетровский».
Комментарий. Окружение Брежнева, начавшего карьеру в Днепропетровске, иногда даже называли «днепропетровской мафией».
В Ясной Поляне. 1977 год
Приходит Брежнев в студенческое общежитие пообщаться с народом. Разговор не клеится.
Тогда Брежнев предлагает: «Может, ребята, сначала коньячка выпьем, потом анекдоты порассказываем?» Все согласны. Брежнев даёт сотню одному из студентов, тот уходит за коньяком.
Все ждут, Брежневу неловко молчать, и он говорит: «Дорогие студенты, партия под руководством ЦК работает над неуклонным повышением благосостояния нашего народа». — «Леонид Ильич, мы же договорились: сначала коньяк, потом анекдоты».
Сидит лиса под деревом. На дереве — ворона с куском сыра в клюве. Лиса долго и безуспешно уговаривает ворону спеть что-нибудь или рассказать. Наконец она разворачивает газету, читает её и говорит: «Надо же, во всей газете ни разу имя Брежнева не упоминается!» — «Ка-а-ак!» — закричала ворона. Сыр выпал. С ним была плутовка такова.
Что такое салют? Сначала ни ***, а потом хлоп вашу мать. Что такое Октябрьская революция? Сначала хлоп вашу мать, а потом ни ***. Что такое Сталин? Сначала хлоп вашу мать и потом хлоп вашу мать. Что такое Брежнев? Сначала ни *** и потом ни ***.
Из цикла официальных фотографий 1976 года
Брежнев возмущённо спрашивает своего референта: «Почему вы подготовили мне такой длинный доклад? Я просил сделать его на пятнадцать минут, а читал полтора часа!» — «Боже мой, в папке было шесть экземпляров!»
Брежнев открывает Олимпиаду 1980 года: «1980. О! О! О!». Референт: «Леонид Ильич! Это эмблема. Текст ниже».
Брежнев умер, но тело его живет.
Комментарий. Анекдот датируется рубежом 1970–1980‑х годов.
Красноярский военком Павел Кашинов встречает Брежнева. 1970‑е годы
Брежнев читает выступление по бумажке: «Сегодня мы провожаем в последний путь генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР, Маршала Советского Союза Леонида (пауза) Ильича (пауза) Брежнева!..»
Напряжённо всматривается в бумажку, окидывает взглядом свою одежду: «Извините, товарищи, я снова надел пиджак товарища Андропова».
Комментарий. Ряд похожих анекдотов пародирует привычку многих членов Политбюро рубежа 1970–1980‑х читать тексты по бумажке. В других версиях этого анекдота Брежнев, например, случайно надевал пиджак Михаила Суслова.
Во время беседы с советником, журналистом Валентином Зориным. Дата неизвестна
Брежневу присуждена премия по астрономии — за то, что он все звёзды с неба собрал себе на грудь.
Армянское радио спрашивают: «Как будет называться новый пятилетний план?»
Ответ армянского радио: «План маршала».
Комментарий. Военное звание маршала Брежнев получил в 1976 году. Ну а в самом анекдоте, как можно догадаться, обыгрывается созвучность с «планом Маршалла» по послевоенной помощи США европейским странам.
Очнулась Крупская от летаргического сна, пришла к Брежневу и говорит ему: «Вы меня не узнаете, Леонид Ильич?» — «Простите, не припомню». — «Меня зовут Надежда Константиновна Крупская». — «Извините, не помню вас». — «Но вы ведь должны помнить моего мужа». — «Ах, ну да, конечно, товарища Крупского! Помню, помню».
Многие другие советские анекдоты, как о Брежневе, так и на другие темы, читайте в сборниках Доры Штурман и Сергея Тиктина «Советский Союз в зеркале политического анекдота» (London, 1985) и Миши Мельниченко «Советский анекдот (Указатель сюжетов)» (М., 2014).
Игра миллионов во все времена была лидером телесмотрения. Футбольные матчи были в советское детство основным увлечением мальчишек, которые знали результаты матчей 1960–1980‑х годов.
Несмотря на радикальные перемены, вне всяких сомнений, и в 1990‑е футбольное вещание было центральным на ТВ. Спорт был гораздо честнее политики, и советская база футбола позволяла радоваться достижениям. Однако успехи сборной на евро и мундиале в последнее десятилетие XX века были более чем скромны. Зато появилась возможность смотреть хайлайты практически всех европейских чемпионатов. Футбольное телевидение 1990‑х годов вобрало в себя многие черты времени. Рассмотрим наиболее яркие программы.
«Футбол без границ» (РТР; 1992–1998)
Обзор зарубежных матчей. И правильно, от российского чемпионата было часто тошно, лучше уж смотреть на европейский уровень. Спокойный голос диктора рассказывал зрителям, что да как в Италии, Франции, Испании, Польше. Отрада для всех ценителей настоящей игры, настоящих знатоков чемпионатов в век, когда и в центральной прессе-то Лигу Чемпионов печатали через раз.
Программа была несколько скучна из-за вкрадчивого голоса комментатора Жолобова, но информацию давала качественную. Пожалуй, минусом было и отсутствие общения в студии. Видимо, не было средств. После же образования «НТВ-плюс» и иных линеек спортивного ТВ такие программы оказались не у дел.
«Гол!» / «Футбольное обозрение» (1 канал Останкино, ОРТ; 1992–1999)
Легендарная передача Владимира Перетурина. Обзор отечественного и зарубежного футбола за 40 минут. Программа была единственной футбольной в СССР, мирно перекочевала на 1 канал Останкино и ОРТ. Сначала называла себя «Гол!», затем вернула исконное имя — «Футбольное обозрение».
Программа подкупала своей стилистикой. Это добротная советская журналистика с высокой планкой исполнения работы и материала. Общение велось на всех уровнях: от простых «кузьмичей» до топовых тренеров и игроков, на поле, на базе и в баре. Что же до дискуссий в студии, они были весьма вдумчивыми, без хамского Бубнова и прочих. Это энциклопедия футбола от А до Я. Прожила строго до конца ХХ века.
Интервью с Фёдором Черенковым:
«Футбольный клуб» (НТВ, НТВ-плюс; 1994–2012)
Спортивное вещание было на большинстве телеканалов, даже небольших по тем временам. Но создание спортивных программ на НТВ, по мнению некоторых экспертов, поначалу блокировалось. На новом канале якобы не планировалось спортивное вещание. Но всё-таки футбольной передаче был дан зелёный свет.
Так Василия Уткина узнала страна. Добротная аналитика, динамичная и поданная по-новому, без всякого стеснения. В пику Перетурину манеры здесь попроще, да и к чему чеканность. В жизни футболисты не всегда деликатны, можно и по-пацански пообщаться. Хлёсткие авторские репортажи, включения с международных соревнований и, конечно, покоривший аудиторию своим остроумием Уткин. Никаких «шкафетников», трезвый и красноречивый Василий расставляет все точки над i. Качество съёмок и монтажа гораздо выше, чем у конкурентов.
Бубнов. Начало:
Кроме Уткина, вели передачу и будущий политический обозреватель Савик Шустер, знаменитые спортивные журналисты Владимир Маслаченко, Георгий Черданцев, Дмитрий Фёдоров, Тимур Журавель. Позже из-за несовпадения взглядов Уткина и Шустера программу в 2000 году перевели на НТВ-плюс, и она проработала ещё 12 лет. Сейчас под брендом «Футбольного клуба» выходит видеоблог Василия Уткина.
Шустер же в 1999 году запустил своё ток-шоу «Третий тайм» и, как говорят, подсидел Васю Уткина. Настучал начальству. А может, и нет. Это было ток-шоу, где он обсуждал с гостями и студией футбол. Там уже были и скандалы, и интриги, и ругань. Смотрелось прилично, но изюминки в этом не было.
«Европейская футбольная неделя» (ТНТ; 1998–2001)
ТНТ начинал как развлекательный канал. Но что за развлечения без спорта? Эту нишу восполнял молодой Георгий Черданцев, рассказывающий о прошедших турах европейских чемпионатов. Передача была неоперативна и скучновата. По сути, тот же «Футбол без границ». Харизма Черданцева вытягивала повествование, но не спасала. Единственный настоящий плюс — это качество картинки и монтажа, звукоряда. Но сам продукт едва ли мог отбить аудиторию в свою пользу. После смены руководства в 2001 году уже и такие передачи оказались не у дел.
Вот такие они, наши любимые спортпередачи детства. Я помню, как ждал нового «Обозрения» или трансляции на НТВ, молодого Васю Уткина. Это было увлекательно, хоть и немного кустарно. Это было интересно, хоть и наивно. Это было не всегда профессионально, но очень искренне.
— В том смысле, что для него Лондон — это такой важный город. Но, к сожалению, я это обсуждал не с ним, а с его женой, поэтому был такой буфер в виде жены. (Улыбается.)
— А какой самый интересный период эмиграции для вас? Межвоенный?
