Психология «гомо советикуса» эпохи оттепели

От
Климент Таралевич
-

Вес­ной VATNIKSTAN пуб­ли­ко­вал фраг­мент из кни­ги Михай­ло Михай­ло­ва «Лето мос­ков­ское 1964» — инте­рес­ных путе­вых заме­ток, напи­сан­ных, с одной сто­ро­ны, рус­ским по про­ис­хож­де­нию чело­ве­ком (хоть и жив­шим тогда в Юго­сла­вии), а с дру­гой — чело­ве­ком несо­вет­ским. Неуди­ви­тель­но, что ему не уда­лось избе­жать кли­ше и обоб­ще­ний по пово­ду «гомо сове­ти­кус» — попу­ляр­ной фра­зы сре­ди эми­гран­тов пер­вой вол­ны. В 1950–1960‑е годы о «гомо сове­ти­ку­се» ста­ли писать и запад­ные советологи.

Одна из послед­них глав вос­по­ми­на­ний Михай­ло­ва о путе­ше­ствии в СССР так и назы­ва­ет­ся — «Пси­хо­ло­гия „гомо сове­ти­ку­са“». Здесь путе­вые замет­ки и реаль­но наблю­да­е­мые Михай­ло­вым фак­ты пере­пле­лись с цита­та­ми из лите­ра­ту­ры и фило­со­фии, а так­же с доволь­но точ­ны­ми пред­по­ло­же­ни­я­ми — напри­мер, о том, что имен­но апо­ли­тич­ная тех­ни­че­ская интел­ли­ген­ция сыг­ра­ет боль­шую роль в совет­ской исто­рии в буду­щем. Посколь­ку харак­тер это­го фраг­мен­та отли­ча­ет­ся от обще­го повест­во­ва­ния преды­ду­щих глав, мы выкла­ды­ва­ем его отдельно.

Пуб­ли­ка­ция иллю­стри­ро­ва­на фото­гра­фи­я­ми аме­ри­кан­ско­го кор­ре­спон­ден­та Дэна Вей­не­ра сере­ди­ны 1950‑х годов. Пол­ную под­бор­ку его фото­гра­фий смот­ри­те на нашем сай­те.

Какое сча­стье, что все энту­зи­а­сты — покойники!
Ина­че им при­шлось бы видеть, что их дело ни на шаг не продвинулось,
что их иде­а­лы оста­лись идеалами
и что недо­ста­точ­но раз­не­сти Басти­лию по камням,
что­бы из ско­ван­ных аре­стан­тов сде­лать сво­бод­ных людей.
Алек­сандр Герцен

Совет­ская пси­хо­ло­гия суще­ству­ет. Это пси­хо­ло­гия людей, отож­деств­ля­ю­щих себя со всей исто­ри­ей Совет­ско­го Сою­за, со все­ми иде­я­ми, дви­жу­щи­ми (или ино­гда тор­мо­зя­щи­ми) жизнь Совет­ско­го Сою­за. Этих людей чело­век встре­ча­ет, глав­ным обра­зом, в соста­ве раз­ных совет­ских деле­га­ций, в «Инту­ри­сте» и т. д. Меж­ду тем, «гомо сове­ти­ку­са» не сле­ду­ет пол­но­стью иден­ти­фи­ци­ро­вать с чле­на­ми КПСС. Восемь мил­ли­о­нов чле­нов КПСС ни в коем слу­чае не явля­ют­ся пого­лов­но «гомо сове­ти­ку­са­ми». Их нема­лый про­цент и сре­ди бес­пар­тий­ных, хотя, конеч­но, сре­ди чле­нов пар­тии про­цент выше. Самое член­ство в КПСС — орга­ни­за­ции, кото­рая лише­на како­го бы то ни было демо­кра­ти­че­ско­го нача­ла и без сло­ва про­во­дит в жизнь рас­по­ря­же­ния «вер­хуш­ки», рас­по­ря­же­ния (с тех пор как пар­тия у вла­сти) более или менее жан­дарм­ско­го харак­те­ра, — тре­бу­ет от людей — не сквер­ных, но сла­бых, — что­бы они искренне вери­ли во все бес­смыс­ли­цы вер­хуш­ки. Соглас­но утвер­жде­ни­ям этой вер­хуш­ки, напри­мер, в исто­рии СССР до насто­я­ще­го вре­ме­ни не было ни одно­го руко­во­дя­ще­го лица, кото­рое, как это уста­нав­ли­ва­лось впо­след­ствии, не было бы «капи­та­ли­сти­че­ским най­ми­том», «пре­да­те­лем», соучаст­ни­ком одной из мно­го­чис­лен­ных «анти­пар­тий­ных» груп­пи­ро­вок и т. д., начи­ная, конеч­но, с «анти­на­род­но­го» Сталина.

Пер­вой харак­тер­ной чер­той «гомо сове­ти­ку­са» явля­ет­ся одоб­ре­ние и при­ня­тие любо­го реше­ния руко­вод­ства. При­чём — искрен­нее одоб­ре­ние. Вто­рой — наив­ное и неосо­знан­ное иезу­ит­ство того типа, как его изоб­ра­зил Досто­ев­ский в обли­ке Эрке­ля — одной из эпи­зо­ди­че­ских лич­но­стей «Бесов» — чест­но­го, чув­стви­тель­но­го и при­ят­но­го в лич­ной жиз­ни чело­ве­ка, но спо­соб­но­го на самые боль­шие под­ло­сти во имя «выс­шей идеи»:

«Испол­ни­тель­ная часть была потреб­но­стью этой мел­кой, мало­рас­суд­ной, веч­но жаж­ду­щей под­чи­не­ния чужой воле нату­ры, — о, конеч­но, не ина­че как ради „обще­го“ и „вели­ко­го“ дела. Но и это было всё рав­но, ибо малень­кие фана­ти­ки, подоб­ные Эрке­лю, никак не могут понять слу­же­ния идее ина­че, как слив её с самим лицом, по их поня­тию, выра­жа­ю­щим эту идею. Чув­стви­тель­ный, лас­ко­вый и доб­рый Эркель, быть может, был самым бес­че­ло­веч­ным из убийц, собрав­ших­ся на Шато­ва, и безо вся­кой лич­ной нена­ви­сти…» (Досто­ев­ский, «Бесы», часть 3, гла­ва V).

Конеч­но, XX съезд внёс мно­го поло­жи­тель­но­го как раз тем, что он порвал нить, на кото­рой в тече­ние трёх деся­ти­ле­тий пси­хи­че­ски дер­жа­лась опре­де­лён­ная систе­ма. Но так же как Ста­лин не один вино­ват в ста­ли­низ­ме, так и XX съезд не в силах был уни­что­жить всех тех мно­го­чис­лен­ных эрке­лей, кото­рые толь­ко и ждут, что­бы покло­нить­ся како­му-нибудь боже­ству. Не под­ле­жит сомне­нию, что ста­ли­низм был лишь мате­ри­а­ли­за­ци­ей пси­хи­че­ских потреб­но­стей мил­ли­о­нов эрке­лей, для кото­рых сво­бо­да лич­но­го реше­ния в каж­дую мину­ту жиз­ни в пол­ном смыс­ле сло­ва ужас­на, тяже­ла, невоз­мож­на и кото­рые из-за пле­бей­ства сво­е­го духа не могут суще­ство­вать без «хозя­и­на». Быть субъ­ек­том слиш­ком тяже­ло. Лег­че — объ­ек­том. Слиш­ком тяже­ло — лич­но­стью, лег­че — кол­лек­ти­вом! Слиш­ком тяже­ло нести за всё ответ­ствен­ность — лег­че объ­явить, что чело­век под­чи­нён есте­ствен­ным «зако­нам» раз­ви­тия общества.

Пер­вое впе­чат­ле­ние, кото­рое остав­ля­ет «гомо сове­ти­кус», — незре­лость. Имен­но наив­ная спо­соб­ность верить даже в соб­ствен­ную ложь, созна­тель­ное отбра­сы­ва­ние все­го того, что обли­ча­ет эту ложь, пси­хи­че­ское и тео­ре­ти­че­ское оправ­да­ние самой низ­кой под­ло­сти во имя «выс­ших целей» — всё это состав­ля­ет пси­хо­ло­гию сред­не­го «гомо сове­ти­ку­са». Наив­но пред­по­ла­гать, что какая бы то ни было тира­ния когда-либо дер­жа­лась на под­ле­цах. Носи­те­ли любой, даже самой страш­ной дик­та­ту­ры — это чест­ные фана­ти­ки. Созна­тель­ных под­ле­цов все­гда необык­но­вен­но мало и они нико­гда не при­но­сят столь­ко зла, как чест­ные фанатики.

К сожа­ле­нию, обще­ствен­ная систе­ма в Совет­ском Сою­зе до сих пор спо­соб­ству­ет раз­ви­тию имен­но эрке­лей — начи­ная с песе­нок, кото­рые посто­ян­но обра­ща­ют­ся к «ребя­там»; со школь­ной систе­мы с насиль­ствен­ным вос­пи­та­ни­ем так назы­ва­е­мо­го «духа кол­лек­ти­виз­ма», то есть с уни­что­же­ни­ем вся­кой инди­ви­ду­аль­ной соб­ствен­ной лич­но­сти в ребён­ке (что часто обсуж­да­ют и о чём пишут в послед­нее вре­мя в совет­ской печа­ти); с уни­фи­ка­ци­ей духа (уже начи­ная с пио­нер­ской орга­ни­за­ции!). И всё это при откры­том вос­хва­ле­нии того, как это хоро­шо ничем не отли­чать­ся от мас­сы, по совет­ской тер­ми­но­ло­гии — «наро­да» (это самая боль­шая ложь — мас­са не народ! Пуш­кин народ, а «мас­са» не народ). То же самое в кол­хо­зах, на фаб­ри­ках и т. д., где повсю­ду насаж­да­ет­ся «дис­ци­пли­на» — «рас­по­ря­же­ние — выпол­не­ние» — изго­ня­ет­ся любая лич­ная инициатива.

Конеч­но, поло­же­ние по срав­не­нию с тем, что было до 1956–1957 года, силь­но улуч­ши­лось и далее улуч­ша­ет­ся, но каж­дый новый успех про­грес­сив­ных сил опла­чи­ва­ет­ся боль­ши­ми жерт­ва­ми и сопро­вож­да­ет­ся мучи­тель­ной борь­бой. Ещё до сих пор про­яв­лен­ная по лич­ной ини­ци­а­ти­ве, а не спла­ни­ро­ван­ная «свер­ху» дея­тель­ность — какой бы полез­ной она ни была — осуж­да­ет­ся, пото­му, что нет боль­ше­го гре­ха, чем посту­пок, не запла­ни­ро­ван­ный зара­нее. Дохо­дит до неве­ро­ят­ных абсур­дов. Так, в про­шлом году совет­ские газе­ты часто печа­та­ли на вид­ном месте ста­тьи о том, что в Москве необ­хо­ди­мо орга­ни­зо­вать про­да­жу цве­тов, так как цве­ты — это ника­кой не «бур­жу­аз­ный» товар, а вполне соот­вет­ству­ет «про­ле­тар­ским вза­и­мо­от­но­ше­ни­ям» меж­ду людь­ми. В кон­це кон­цов было объ­яв­ле­но, что какой-то коми­тет Мос­со­ве­та рас­смот­рит этот вопрос и выне­сет реше­ние. Не знаю, како­во было реше­ние, но факт, что об этом необ­хо­ди­мо про­во­дить широ­кую дис­кус­сию на пер­вых стра­ни­цах совет­ских газет, гово­рит сам за себя.

На самом деле сего­дня нет в мире более кон­сер­ва­тив­но­го обще­ства, чем совет­ское, пото­му что малей­шая пере­ме­на — начи­ная с ново­го гал­сту­ка, песен­ки или шири­ны брюк — вызы­ва­ет гро­мад­ное противодействие.

Но XX съезд нанёс «гомо сове­ти­ку­су» смер­тель­ный удар. Моло­дое поко­ле­ние, а глав­ным обра­зом сту­ден­че­ская моло­дёжь глу­бо­ко и болез­нен­но ощу­ща­ют всю абсурд­ность цен­тра­ли­зо­ван­но­го эта­тиз­ма и не удо­вле­тво­ре­ны мед­лен­ным тем­пом либе­ра­ли­за­ции. Это неудо­вле­тво­ре­ние даже пере­хо­дит в дру­гую край­ность, в абсурд. Так, один сту­дент МГУ, гово­ря мне о том, что в СССР не ува­жа­ют лич­ность, со зло­бой рас­ска­зы­вал о том, что, когда совет­ские радио­стан­ции транс­ли­ру­ют лёг­кую музы­ку, то дик­то­ры объ­яв­ля­ют назва­ние вещи толь­ко после несколь­ких так­тов, и невоз­мож­но запи­сать на маг­ни­то­фон всю вещь без голо­са дик­то­ра. Конеч­но, в этом слу­чае дело не в неува­же­нии лич­но­сти, а в эффек­те транс­ля­ции. Но симп­то­ма­тич­но здесь то, что «моло­дые» бес­ком­про­мисс­но осуж­да­ют любое поку­ше­ние на пра­ва лич­но­сти. Боль­шой попу­ляр­но­стью поль­зу­ют­ся сти­хи Робер­та Рож­де­ствен­ско­го «Родине», напе­ча­тан­ные в «Прав­де» (от 16 декаб­ря 1962 года):

Мы уже не скажем:
кто-то
думает
за нас! —
Мы узнали,
Чем это кончается!..

Гёте в своё вре­мя напи­сал, что нет худ­ше­го прав­ле­ния, чем патер­на­лизм. К сожа­ле­нию, века цар­ско­го само­дер­жа­вия и деся­ти­ле­тия ста­ли­низ­ма оста­ви­ли страш­ное наслед­ство — без­гра­нич­ный патер­на­лизм! «Царь-батюш­ка» — отец наро­да, а про­стой чело­век — ребё­нок. Эти поня­тия под­со­зна­тель­но созда­ют пси­хо­ло­ги­че­ский базис для «гомо сове­ти­ку­са». Отсю­да и этот «отцов­ский» и «мате­рин­ский» страх, что­бы дитя не соблаз­ни­ли, забо­та о том, что­бы оно чита­ло не что ему хочет­ся, а то, что «вос­пи­ты­ва­ет»; отсю­да этот живот­ный страх перед либе­ра­лиз­мом и неве­рие в чело­ве­ка (а каж­дое неве­рие в дру­го­го есть послед­ствие неве­рия в само­го себя!), уве­рен­ность в том, что без «роди­тель­ской забо­ты» и «води­тель­ства» он про­па­дёт. Один юно­ша на мой вопрос о том, поче­му все ресто­ра­ны откры­ты толь­ко до поло­ви­ны один­на­дца­то­го, иро­ни­че­ски ответил:

«Пра­ви­тель­ство забо­тит­ся о нашем здоровье».

По-види­мо­му, пред­ви­дя нечто подоб­ное на сво­ей родине, Лев Тол­стой писал:

«Вос­пи­та­ние, как пла­ни­ро­ван­ное фор­ми­ро­ва­ние людей по опре­де­лён­ным иде­ям, неза­кон­но и невоз­мож­но. Вос­пи­та­ние пор­тит, а не исправ­ля­ет людей. Чем более испор­чен ребе­нок, тем менее его нуж­но вос­пи­ты­вать, тем боль­ше ему необ­хо­ди­ма сво­бо­да… Не бой­тесь: чело­ве­ку не вред­но ничто чело­ве­че­ское. Сомне­ва­е­тесь? Сле­дуй­те сво­бод­но за сво­и­ми чув­ства­ми, отбрось­те все заклю­че­ния разу­ма — и чув­ство вас не обма­нет. Поверь­те его природе».

Но всё напрас­но. Как гово­рит Лев Шестов: если бы исти­на была напи­са­на даже на каж­дом углу круп­ны­ми бук­ва­ми — тот, кому не дано её про­честь, её не заме­тил бы.

Для «гомо сове­ти­ку­са» совер­шен­но немыс­ли­мо и абсурд­но, что кто-то в мире может опуб­ли­ко­вать в газе­тах своё соб­ствен­ное мне­ние, не соот­вет­ству­ю­щее «офи­ци­аль­ной про­грам­ме» в сре­де, в кото­рой он живёт. Немыс­ли­мо, что кто-то может при­знать за дру­гим пра­во на сво­бод­ное реше­ние, посколь­ку он сам в состо­я­нии само­сто­я­тель­но опре­де­лить, что такое сво­бод­ное реше­ние. Убеж­де­ние, что ника­кой демо­кра­тии нико­гда не было и быть не может (пото­му что без «стро­гой оте­че­ской забо­ты» мир погиб бы), настоль­ко глу­бо­ко, что при­во­дит к неве­ро­ят­ным бес­смыс­ли­цам. Вот цита­та из кни­ги Е. Коль­ма­на «Есть ли бог?»:

«А в капи­та­ли­сти­че­ских стра­нах и в насто­я­щее вре­мя пре­сле­ду­ют учё­ных, кото­рые не верят в Бога. В Соеди­нён­ных Шта­тах бога­чи-мил­ли­о­не­ры, кото­рые там заправ­ля­ют, рас­про­стра­ня­ют по все­му миру сказ­ку об аме­ри­кан­ской „сво­бо­де мыс­ли“ и одно­вре­мен­но лиша­ют кус­ка хле­ба и пре­сле­ду­ют тех пре­по­да­ва­те­лей, кото­рые обу­ча­ют истине о про­ис­хож­де­нии зем­ли, жиз­ни и чело­ве­ка. Там быва­ет даже, что пуб­лич­но сжи­га­ют науч­ные тру­ды» (Коль­ман, «Есть ли бог?». «Моло­дая гвар­дия», Москва, 1958, стр. 33).

Имен­но поэто­му мак­кар­тизм и аме­ри­кан­ская «охо­та на ведьм» толь­ко уси­ли­ва­ют и под­дер­жи­ва­ют патер­на­ли­сти­че­ские, ста­лин­ские силы в совет­ской стране. Про­тив лжи нель­зя бороть­ся ложью. И каж­дое зло толь­ко уси­ли­ва­ет дру­гое зло.

В пси­хо­ло­гии «гомо сове­ти­ку­са» суще­ству­ет силь­ный отте­нок пле­бей­ства и отсут­ству­ет духов­ный (не био­ло­ги­че­ски-соци­аль­ный) ари­сто­кра­тизм. К «вождю» он отно­сит­ся как влюб­лён­ный слу­га, а это ска­зы­ва­ет­ся во всех обла­стях жиз­ни. Пол­ное неве­рие в соб­ствен­ное мыш­ле­ние, потреб­ность в руко­вод­стве или в сове­те спе­ци­а­ли­ста — это, одно­вре­мен­но, и корень нынеш­ней сле­пой веры в нау­ку, кото­рая зна­ет луч­ше нас даже то, как спать с соб­ствен­ной женой, как дру­жить с кол­ле­га­ми, что в дей­стви­тель­но­сти мы сами жела­ем и т. д.

Круп­ный совре­мен­ный аме­ри­кан­ский марк­сист Эрих Фромм пишет:

«Утвер­жде­ние, что про­бле­мы слиш­ком запу­та­ны для того, что­бы их понял сред­ний чело­век, явля­ет­ся свое­об­раз­ной дымо­вой заве­сой. Наобо­рот, оче­вид­но мно­гие основ­ные спор­ные вопро­сы, настоль­ко про­сты, что сле­ду­ет ожи­дать, что каж­дый их пой­мёт. Допу­ще­ние, что они выгля­дят настоль­ко запу­тан­ны­ми, что толь­ко „спе­ци­а­лист“ и то лишь в огра­ни­чен­ной обла­сти, может в них разо­брать­ся, на самом деле рав­но­силь­но стрем­ле­нию к умень­ше­ние воз­мож­но­сти чело­ве­ка опи­рать­ся на спо­соб­ность само­сто­я­тель­но­го суж­де­ния о дей­стви­тель­но важ­ных про­бле­мах… Инди­ви­ду­ум ощу­ща­ет себя бес­по­мощ­ным, пой­ман­ным и запу­тав­шим­ся во мно­же­стве дан­ных и с пате­ти­че­ским тер­пе­ни­ем ждёт, когда спе­ци­а­ли­сты откро­ют ему, что делать и куда идти» (Эрих Фромм, «Бег­ство от сво­бо­ды», Бел­град, изд. 1964, стр. 227).

Несо­мнен­но, каж­дый раз, когда чело­век пере­но­сит ответ­ствен­ность за свои поступ­ки на дру­го­го, он облег­ча­ет своё суще­ство­ва­ние. Но нака­за­ние за это неминуемо.

«Вся­кая стад­ность — при­бе­жи­ще нео­да­рён­но­сти, всё рав­но вер­ность ли это Соло­вьё­ву, или Кан­ту, или Марк­су. Исти­ну ищут толь­ко оди­ноч­ки и поры­ва­ют со все­ми, кто любит её недо­ста­точ­но», — писал Борис Пастер­нак в сво­ём извест­ном романе.

И ещё:

«Глав­ное несча­стье, корень буду­ще­го зла, была поте­ря веры в цен­ность соб­ствен­но­го мышления».

Самая потря­са­ю­щая отли­чи­тель­ная чер­та души «гомо сове­ти­ку­са» — это внут­рен­нее, пси­хи­че­ское оправ­да­ние наси­лия и лжи. Наси­лие и ложь — во имя люб­ви, как это быва­ет у роди­те­лей во имя люб­ви к детям. Но ничто в мире не при­нес­ло боль­ше зла, чем зло во имя люб­ви. Дья­вол лукав — гово­ря биб­лей­ским язы­ком. Чистая цель оправ­ды­ва­ет гряз­ное сред­ство. Отсю­да пси­хи­че­ское оправ­да­ние уста­нов­ле­ния инсти­ту­та тай­ной поли­ции. В здо­ро­вом обще­стве, сама струк­ту­ра кото­ро­го преду­смат­ри­ва­ет любую откро­вен­ную и откры­тую кри­ти­ку и оппо­зи­цию, уста­нов­ле­ние инсти­ту­та тай­ной поли­ции было бы бес­смыс­ли­цей. Отсю­да и страх перед общественностью.

Любая дис­кус­сия и любая поле­ми­ка, про­во­ди­мые в совет­ских газе­тах и жур­на­лах, более или менее орга­ни­зо­ва­ны. Нали­чие более серьёз­ных про­блем, о кото­рых хра­нят мол­ча­ние, дока­зы­ва­ет­ся гро­мад­ным коли­че­ством ано­ним­ных писем, полу­ча­е­мых редак­ци­я­ми совет­ских газет (Недав­но «Ком­со­моль­ская прав­да» обру­ши­лась на авто­ров этих писем).

У «гомо сове­ти­ку­са» нет ощу­ще­ния исто­ри­че­ско­го про­шло­го. Как буд­то мир появил­ся вче­ра. Всё, что было до 1917 года, не толь­ко неваж­но, но и неин­те­рес­но. Какие-то там сред­ние века, какая-то там эпо­ха Воз­рож­де­ния, какие-то фило­со­фы… Вооду­шев­ле­ние тех­ни­кой, дет­ская вера в то, что толь­ко совре­мен­ная «нау­ка» при­но­сит сча­стье чело­ве­че­ству и что она обя­за­тель­но решит все про­ти­во­ре­чия (как толь­ко откро­ет все зако­ны при­ро­ды), созда­ёт глу­бо­кое убеж­де­ние в том, что все немарк­сист­ские мыс­ли­те­ли (вклю­чая сюда и Эрне­ста Бло­ха, Люсье­на Гольд­ман­на, Эри­ха Фром­ма и т. д.) — или най­ми­ты капи­та­ла или амо­раль­ные иди­о­ты. Всё это обу­слов­ли­ва­ет какую-то совер­шен­но незре­лую пси­хи­че­скую кон­сти­ту­цию «гомо советикуса».

Удив­ля­ет без­лич­ность носи­те­ля этой пси­хи­че­ской кон­сти­ту­ции. «Чело­век мас­сы» — как гово­рил боль­шой фило­соф Орте­га и Гас­сет (Хозе Орте­га и Гас­сет. «Вос­ста­ние масс», 1941). Все оди­на­ко­вы. По выра­же­нию лица сра­зу видишь, с кем име­ешь дело. Но дол­жен при­знать­ся, что сре­ди сту­ден­тов ни одно­го тако­го чело­ве­ка я не встре­тил. Хотя один ита­лья­нец, обу­чав­ший­ся в Москве, утвер­ждал, что и сре­ди сту­ден­тов их немало.

Эта интел­лек­ту­аль­ная «невин­ность» спер­ва кажет­ся забав­ной, но через неко­то­рое вре­мя невы­но­си­мо утом­ля­ет. Когда вы узна­е­те, что ваш собе­сед­ник глу­бо­ко убеж­дён, что Мах и Аве­на­ри­ус — послед­ние и самые круп­ные дости­же­ния «бур­жу­аз­ной фило­со­фии», что в XX веке не было круп­ных фран­цуз­ских писа­те­лей, кро­ме Бар­бюс­са и Ара­го­на, что Берг­сон и Фрейд — заяд­лые реак­ци­о­не­ры и мра­ко­бе­сы (о Кьер­ке­го­ре обык­но­вен­но никто не слы­хал); когда в раз­го­во­ре с исто­ри­ком узна­ё­те, что он нико­гда не читал Осваль­да Шпен­гле­ра и т. д. — вас охва­ты­ва­ет отча­я­ние. Моло­до­му поко­ле­нию при­дёт­ся вести тяжё­лую борь­бу, что­бы рас­чи­стить эти духов­ные заросли.

С дру­гой сто­ро­ны, — как бы пара­док­саль­но это ни зву­ча­ло, — раб­ское пре­кло­не­ние перед Запа­дом. Прав­да, это две сто­ро­ны одной и той же меда­ли, и в сле­ду­ю­щие два-три сто­ле­тия мы, веро­ят­но, сно­ва будем сви­де­те­ля­ми кон­флик­та новых «сла­вя­но­фи­лов» и «запад­ни­ков», как в про­шлом веке.

Сим­па­тич­ный мос­ков­ский юно­ша Юра Зуев, работ­ник «Инту­ри­ста», рас­ска­зы­вая о нечест­ном поступ­ке одно­го ино­стран­но­го сту­ден­та по отно­ше­нию к девуш­ке, ска­зал, что это «не евро­пей­ский посту­пок». Одна девуш­ка мне с зави­стью рас­ска­зы­ва­ла, что её началь­ник ино­гда ездит «в Евро­пу». Все­воз­мож­ные загра­нич­ные пред­ме­ты — в гро­мад­ной цене, и на ули­цах вас оста­нав­ли­ва­ют и спра­ши­ва­ют про раз­лич­ные части туа­ле­та: не про­да­ди­те ли? Экс­кур­сия «в Евро­пу» — недо­сти­жи­мая меч­та. Раз­ре­ше­ние, «путёв­ка», несмот­ря на её срав­ни­тель­но неболь­шую цену, доступ­ны лишь избранным.

А как обсто­ит дело с теми людь­ми, кото­рых нель­зя оха­рак­те­ри­зо­вать как «гомо советикус»?

Одна­жды мне при­шлось быть сви­де­те­лем инте­рес­но­го про­ис­ше­ствия на Крас­ной пло­ща­ди. Мой гид Олег Мер­ку­лов и я сто­я­ли, наме­ре­ва­ясь сде­лать несколь­ко сним­ков Васи­лия Бла­жен­но­го. Вне­зап­но к нам подо­шёл худой и очень бед­но оде­тый чело­век лет пяти­де­ся­ти, с напря­жён­ны­ми изму­чен­ны­ми гла­за­ми и дро­жа­щим от зло­бы голо­сом ска­зал мое­му гиду, в руках у кото­ро­го был фотоаппарат:

«Что, меня фото­гра­фи­ру­ешь? Не надо — вы меня, гады, уже и так добили!»

Сму­щён­ный Олег начал его раз­убеж­дать, чело­век ото­шёл, мах­нув рукой.

Одна­жды в пар­ке име­ни Горь­ко­го я видел сле­ду­ю­щее: перед кас­сой пави­льо­на для тан­цев сто­я­ла боль­шая оче­редь — око­ло 200 чело­век. Из зала вышел муж­чи­на — по-види­мо­му, заве­ду­ю­щий этим уве­се­ли­тель­ным объ­ек­том, — и, обра­ща­ясь к людям в кон­це оче­ре­ди, начал гово­рить, что нет смыс­ла ждать здесь, в то вре­мя как все­го в ста мет­рах отсю­да есть ещё один пави­льон, где нет тол­чеи и где игра­ет отлич­ный оркестр под управ­ле­ни­ем «крем­лёв­ско­го капель­мей­сте­ра». В ответ на это несколь­ко моло­дых людей, сто­яв­ших в оче­ре­ди, на вид рабо­чие, нача­ли смеяться:

«Ну, если под крем­лёв­ским руко­вод­ством, то зна­чит, ниче­го он не стоит».

Дру­гие, сто­яв­шие в оче­ре­ди, ухмы­ля­лись, но отво­ра­чи­ва­ли голо­вы от этих юношей.

И в Москве и в Ленин­гра­де мне рас­ска­зы­ва­ли о выступ­ле­нии сту­ден­тов одно­го тех­но­ло­ги­че­ско­го инсти­ту­та в Ленин­гра­де в 1956 году, во вре­мя Вен­гер­ско­го вос­ста­ния. Сту­ден­ты при­шли к быв­ше­му Зим­не­му двор­цу — сей­час Эрми­та­жу — и кричали:

«Руки прочь от Венгрии!»

Конеч­но, они исчез­ли из инсти­ту­та и из города.

«Гомо сове­ти­кус» отли­ча­ет­ся от дру­гих людей сво­им отно­ше­ни­ем к суще­ству­ю­щей дей­стви­тель­но­сти, его очень лег­ко опо­знать, как толь­ко он про­из­не­сёт несколь­ко слов. О чём бы ни начал­ся раз­го­вор — об отсут­ствии пла­нов Моск­вы (пла­ны появи­лись в киос­ках толь­ко на седь­мой день после мое­го при­ез­да), о полё­тах в кос­мос, о жилищ­ном стро­и­тель­стве, — «гомо сове­ти­кус» все­гда скажет:

«Мы не напе­ча­та­ли доста­точ­ное коли­че­ство пла­нов, мы лета­ли в кос­мос, мы построили…»

Обыч­но же люди говорят:

«Они не напе­ча­та­ли пла­нов, они отпра­ви­ли в кос­мос, они постро­и­ли квартиры…»

«Мы» и «они»!

Обык­но­вен­но жите­лю вели­кой стра­ны боль­ше все­го меша­ет следующее:

1. Адми­ни­стра­тив­ное при­креп­ле­ние кол­хоз­ни­ка к зем­ле. Без пас­пор­та кре­стья­нин не может уйти из кол­хо­за. Посколь­ку уро­вень жиз­ни у кол­хоз­ни­ка намно­го ниже уров­ня жиз­ни даже само­го низ­ко­опла­чи­ва­е­мо­го фаб­рич­но­го рабо­че­го, то без адми­ни­стра­тив­ных мер кол­хо­зы бы опу­сте­ли. «Кре­пост­ное пра­во!» — ска­зал ещё один студент.

2. Гро­мад­ная раз­ни­ца в зара­бот­ках. В то вре­мя, как неква­ли­фи­ци­ро­ван­ный рабо­чий за свой месяч­ный зара­бо­ток (око­ло 60 руб­лей) может купить все­го-навсе­го две пары обу­ви, круп­ный спе­ци­а­лист, адми­ни­стра­тив­ный работ­ник, дирек­тор за свои 500–600 руб­лей в месяц может купить два телевизора.

3. Шко­лы закры­то­го типа. После школь­ной рефор­мы 1959 года, — когда было выне­се­но реше­ние о том, что все уче­ни­ки обя­за­ны отра­бо­тать два года в про­мыш­лен­но­сти или в сель­ском хозяй­стве, — вве­де­ны так назы­ва­е­мые шко­лы закры­то­го типа. Гово­рят, что в Москве четы­ре таких шко­лы; есть они и в дру­гих боль­ших горо­дах. В этих шко­лах пре­по­да­ва­ние ведёт­ся одно­вре­мен­но на трёх евро­пей­ских язы­ках, на очень высо­ком уровне, и офи­ци­аль­но в них при­ни­ма­ют осо­бо ода­рён­ных детей. На самом же деле — детей из при­ви­ле­ги­ро­ван­ных сло­ёв общества.

4. Дол­гий срок служ­бы в армии: три и четы­ре года.

Боят­ся ли люди вой­ны? Дол­жен при­знать­ся, что меня уди­ви­ло рав­но­душ­ное отно­ше­ние всех, с кем я встре­чал­ся, и к воз­мож­ной войне и к кон­флик­ту с Кита­ем. «Жить так скуч­но», — ска­за­ла мне моло­дая ленинградка.

Мас­со­вая теку­честь рабо­чей силы вызва­ла необ­хо­ди­мость вве­де­ния тру­до­вых пас­пор­тов (как раз сей­час их вво­дят), в кото­рых будет отме­чен каж­дый пере­ход с одно­го места рабо­ты на дру­гое и кото­рые сде­ла­ют воз­мож­ным кон­троль и при­ня­тие мер про­тив теку­че­сти рабо­чей силы. Уже, к сча­стью, не в силе дра­ко­нов­ские зако­ны пери­о­да перед Вто­рой миро­вой вой­ной, когда рабо­чих за несколь­ко неоправ­дан­ных неявок на рабо­ту мог­ли сослать в кон­цен­тра­ци­он­ный лагерь.

Вне сомне­ния, до тех пор, пока вся систе­ма хозяй­ства не пере­ори­ен­ти­ру­ет­ся на «мате­ри­аль­ное сти­му­ли­ро­ва­ние» — вся эта фра­зео­ло­гия, уже в тече­ние полу­ве­ка «поды­ма­ю­щая тру­до­вой энту­зи­азм масс», оста­ёт­ся бес­смыс­лен­ной. Как раз сей­час дела­ют­ся попыт­ки покон­чить с пла­ни­ро­ва­ни­ем в сель­ском хозяй­стве. Но, конеч­но, это толь­ко самое начало.

Вооб­ще же, вопре­ки сло­вам Евту­шен­ко, выска­зав­шим удив­ле­ние, что после все­го того, что деся­ти­ле­ти­я­ми про­ис­хо­ди­ло в стране, рус­ский народ не сде­лал­ся цинич­ным, — я дол­жен ска­зать, что часто при встре­чах с людь­ми меня удив­лял имен­но цинизм опре­де­лён­но­го оттен­ка. Так, один сту­дент с усмеш­кой ска­зал мне:

«Ах, и вы хоти­те посмот­реть на ленин­ские мощи?»

Вто­рой, пока­зы­вая на тол­стен­ную кни­жи­щу «Исто­рия КПСС», сказал:

«Види­те, готов­люсь к экза­ме­ну по ленин­ской религии».

Такое же впе­чат­ле­ние остав­ля­ют бес­чис­лен­ные анек­до­ты по любо­му пово­ду, кото­рые рас­ска­зы­ва­ют совсем откры­то. Вот, напри­мер, один из них:

«Вой­ны не будет, но мы будем так бороть­ся, так бороть­ся за мир, что не оста­нет­ся кам­ня на камне».

В ответ на наив­ную ложь, в кото­рую искренне верит сред­ний «гомо сове­ти­кус», моло­дёжь отве­ча­ет фана­ти­че­ской нена­ви­стью ко вся­кой, даже самой малой, лжи как в обще­ствен­ной, так и в лич­ной жиз­ни. Совет­ская печать об этой харак­тер­ной чер­те моло­до­го поко­ле­ния пишет с покро­ви­тель­ствен­ным, одоб­ри­тель­ным смеш­ком, за кото­рым ощу­ща­ет­ся: «Ну, да, моло­до — зеле­но». Нехо­тя я вспом­нил Пастернака:

«Невоз­мож­но изо дня в день без послед­ствий для здо­ро­вья мол­чать о том, что дума­ешь и чув­ству­ешь, делать вид, что раду­ешь­ся тому, что при­но­сит несча­стье. Наша нерв­ная систе­ма не пустой звук, не вымы­сел» («Док­тор Живаго»).

А дву­смыс­лен­но­сти и неис­крен­но­сти в повсе­днев­ной жиз­ни совет­ско­го чело­ве­ка бес­ко­неч­но мно­го. Глав­ная дву­смыс­лен­ность: Ста­лин и ста­ли­низм осуж­да­ют­ся, а боль­шин­ство идей, опре­де­ля­ю­щих до сих пор пони­ма­ние жиз­ни и духов­ные пози­ции, созда­ны во вре­мя Ста­ли­на и самим Ста­ли­ным — от «соц­ре­а­лиз­ма» до кол­хо­за. И ясно, что Совет­ский Союз вынуж­ден будет или деста­ли­ни­зи­ро­вать­ся в несрав­ни­мо боль­шей мере, чем сей­час, или коле­со исто­рии повер­нёт­ся к откры­той ста­лин­щине, и целый пери­од, начи­ная с 1956 года, будет объ­яв­лен «пре­да­тель­ством». Но это мало веро­ят­но, несмот­ря на то, что Хру­щёв не поль­зу­ет­ся боль­шой сим­па­ти­ей в наро­де. Одни счи­та­ют, что он всё ещё слиш­ком ста­ли­нец и вспо­ми­на­ют его дея­тель­ность во вре­мя Ста­ли­на, когда имен­но Хру­щёв вме­сте с Ежо­вым про­во­дил чист­ку на Укра­ине — во вре­мя кото­рой рас­стре­лян, наря­ду со мно­ги­ми дру­ги­ми, и сек­ре­тарь ЦК КП Укра­и­ны Коси­ор, кото­ро­го Хру­щёв сего­дня так вели­ко­леп­но реа­би­ли­ти­ру­ет. Дру­гие — более ста­рый сорт «гомо сове­ти­ку­са» — счи­та­ют, что Хру­щёв губит «дело ком­му­низ­ма». Это ста­лин­цы, кото­рых ещё мно­го, при­чём даже и сре­ди 20—25-летней моло­дё­жи. Одна 22-лет­няя моск­вич­ка гово­ри­ла мне:

«И хоро­шо делал, что уби­вал. Он гадов убивал!»

Появ­ля­ет­ся и совер­шен­но апо­ли­тич­ная, мещан­ская интел­ли­ген­ция, вер­нее полу­ин­тел­ли­ген­ция — армия тех­ни­ков, кото­рых инте­ре­су­ет толь­ко мате­ри­аль­ный доста­ток. Веро­ят­но, в близ­ком буду­щем имен­но эта тех­ни­че­ская и тех­но­кра­ти­че­ская груп­пи­ров­ка будет играть всё боль­шую и боль­шую роль в жиз­ни Совет­ско­го Сою­за. Имен­но к ним обра­ща­ет­ся Хру­щёв, когда гово­рит о под­ня­тии жиз­нен­но­го стан­дар­та на более высо­кий уро­вень. Пото­му что — как это ни зву­чит пара­док­саль­но — сред­ние, обык­но­вен­ные рус­ские люди, несмот­ря на то, что жиз­нен­ный уро­вень всё ещё очень низок (про­цен­тов на 40 ниже юго­слав­ско­го), не счи­та­ют, что самое боль­шое зло — мате­ри­аль­ная бедность.

Вспом­ним Достоевского:

«Попро­буй­те постро­ить дво­рец. Поме­сти­те в него мра­мор, кар­ти­ны, золо­то, рай­ских птиц, вися­чие сады, всё, что толь­ко суще­ству­ет… И вой­ди­те в него. Может быть, вы нико­гда и не поже­ла­ли бы из него вый­ти. Может быть, вы и на самом деле не вышли бы! Всё есть! Зачем искать „от добра добра“? Но вне­зап­но — пред­по­ло­жим! — вокруг ваше­го двор­ца кто-то выстро­ил огра­ду, а вам ска­зал: всё это твоё, насла­ждай­ся, но не смей отсю­да сде­лать ни шага! И будь­те уве­ре­ны, что в ту же мину­ту вы поже­ла­ли бы поки­нуть ваш рай и шаг­нуть за огра­ду. Не толь­ко это! Вся эта рос­кошь, всё богат­ство ещё уси­ли­ва­ет ваши стра­да­ния. Имен­но эта рос­кошь будет вас оскорб­лять… Да, толь­ко одно­го нет: сво­бо­ды!» (про­пу­щен­ный отры­вок из «Запи­сок из мёрт­во­го дома». По кни­ге «Ф. М. Досто­ев­ский — ста­тьи и мате­ри­а­лы» под ред. А. С. Доли­ни­на, изд. «Мысль». Пет­ро­град, 1922 год).

Преж­де все­го низ­кий стан­дарт жиз­ни не счи­та­ют глав­ным злом моло­дые люди, с жад­но­стью стре­мя­щи­е­ся под­нять­ся «на Гол­го­фу» ради вели­кой идеи, кото­рой, меж­ду тем, боль­ше не суще­ству­ет. Павел Кор­ча­гин борол­ся за «рай на зем­ле», а не за «высо­кий стан­дарт». Имен­но пото­му, из-за отсут­ствия «хле­ба духов­но­го», и про­ис­хо­дит рост раз­лич­ных рели­ги­оз­ных сект. Власть пыта­ет­ся направ­лять пси­хи­че­ский потен­ци­ал моло­дых на заво­е­ва­ние и куль­ти­ви­ро­ва­ние Сиби­ри или на осво­е­ние Кос­мо­са, но в насто­я­щее вре­мя ей это не уда­ёт­ся. Толь­ко китай­ская угро­за, может быть, моби­ли­зу­ет духов­ные силы рус­ско­го наро­да. Меж­ду тем, до сих пор ещё этой опас­но­сти никто реаль­но не ощущает.

Пуб­ли­ка­ция под­го­тов­ле­на авто­ром теле­грам-кана­ла CHUZHBINA.

Читай­те так­же «„Страх“ С. Юра­со­ва: побег совет­ско­го офи­це­ра из ГДР».

Комбинация – Когда в 17‑м году

От
Александр Морсин
-

На зака­те СССР музы­каль­ные раз­ва­лы мог­ли похва­стать­ся не толь­ко мод­ной ино­стран­ной музы­кой, но и курьё­за­ми оте­че­ствен­но­го про­из­вод­ства. Пости­ро­ния, треш, паро­дии, мемы и про­чие про­из­вод­ные интер­нет-куль­ту­ры — всё это было задол­го до выхо­да Skibidi от Little Big.

Спе­ци­аль­но для VATNIKSTAN музы­каль­ный кри­тик Алек­сандр Мор­син рас­ска­зы­ва­ет о самых замет­ных образ­цах пост­со­вет­ской и пере­стро­еч­ной поп-музы­ки, съе­хав­шей с кату­шек не без потерь. Сего­дня — о «Когда в 17‑м году» бес­по­доб­ной и люби­мой все­ми бух­гал­те­ра­ми «Ком­би­на­ции».

Как это было

Все­на­род­ная попу­ляр­ность, накрыв­шая изоб­ре­та­тель­ниц рос­сий­ско­го фем-шан­со­на после выхо­да пес­ни Russian Girls, не зна­ла гра­ниц. В том чис­ле в жела­нии осно­ва­те­лей «Ком­би­на­ции» сно­ва и сно­ва выпус­кать ста­рый мате­ри­ал под новой вывес­кой. Добав­ляя к пла­стин­кам пару новых песен, Алек­сандр Шиши­нин и Вита­лий Око­ро­ков несколь­ко раз пере­из­да­ва­ли одни и те же запи­си без лиш­них хло­пот. Нехит­рый при­ём нико­го осо­бо не сму­щал и был дей­стви­тель­но эффек­ти­вен: «новин­ки» безум­но вос­тре­бо­ван­но­го поп-эскор­та в чул­ках рас­хо­ди­лись по все­му Сою­зу за пару недель.

Самый попу­ляр­ный аль­бом «Ком­би­на­ции» «Рус­ские девоч­ки» толь­ко офи­ци­аль­но выхо­дил четы­ре раза. Сна­ча­ла — в 1988‑м, сра­зу после пла­стин­ки «Ход конём» с пес­ня­ми вро­де «Где-то в Тьму­та­ра­ка­ни». Затем — в сле­ду­ю­щие два года, когда «Ком­би­на­ция» дава­ла по 60 кон­цер­тов в месяц и была самым страш­ным сном худо­же­ствен­ной интел­ли­ген­ции. Послед­ний раз «Рус­ские девоч­ки» выхо­ди­ли в 2004 году, и, кажет­ся, это не предел.

В одну из таких обнов­лён­ных вер­сий попа­ли сра­зу три ком­по­зи­ции под общим заго­лов­ком «Интер­мец­цо», обо­зна­ча­ю­щим осо­бый тип сочи­не­ний в клас­си­че­ской музы­ке. А имен­но — корот­ких лег­ко­мыс­лен­ных винье­ток, испол­ня­е­мых оркест­ром меж­ду боль­ши­ми номе­ра­ми. Их писа­ли Шуман, Брамс и так далее вплоть до ABBA. Самым неожи­дан­ным для сло­жив­ше­го­ся обра­за «Ком­би­на­ции» было интер­мец­цо №3 «Когда в 17‑м году», объ­ятое крас­ным пла­ме­нем революции.

Что происходит

Полу­то­ра­ми­нут­ное интер­мец­цо №3 фак­ти­че­ски завер­ша­ло аль­бом — даль­ше был инстру­мен­таль­ный «Эпи­лог», стран­ный мисти­че­ский финал «Рус­ских дево­чек» в духе саунд­тре­ков из «Твин Пикс».

Преды­ду­щие интер­мец­цо сто­я­ли акку­рат после песен-рас­по­ря­же­ний «Не забы­вай» и «Не гру­сти». В пер­вом — девуш­ки сооб­ща­ли, что поют в груп­пе «Ком­би­на­ция» и весе­ло живут (воз­мож­но, это было аудио­пись­мо роди­те­лям); во вто­ром — неболь­шой рас­пев про «кукол-милах» (воз­мож­но, это было ком­мер­че­ское пред­ло­же­ние спон­со­рам) под акком­па­не­мент шмы­га­нья носом и отхар­ки­ва­ния пред­ва­рял самый насто­я­щий скит. Запи­сан­ный по всем пра­ви­лам сту­дий­но­го скет­ча, раз­го­вор двух вока­ли­сток ими­ти­ро­вал слу­чай­ный диа­лог за рабо­той. «Что такое диез? — Диез похож на решё­точ­ку. — Мы так-то с тобой туда вро­де не соби­ра­ем­ся», — и вот так око­ло мину­ты. Послу­шай­те обязательно.

Ода Октябрь­ской рево­лю­ции идёт за самым недо­оце­нен­ным син­ти-поп хитом «Ком­би­на­ции» «Маль­чик мой, я не люб­лю металл», скре­стив­шем ран­них Depeche Mode с зача­точ­ным «Сек­то­ром газа». Гитар­ное (!) интер­мец­цо №3 стар­ту­ет с кон­до­во­го хард-рока и в два счё­та меня­ет обво­ро­жи­тель­ную хим­ку на немы­тые пат­лы. И тут раздаётся:

Когда в 17‑м году

Народ под­нял­ся на борьбу,

То каж­дый верил и мечтал, 

Что нако­нец тот час настал.

Текст то ли фрон­то­вой, то ли про­тестной пес­ни, каза­лось бы, наме­кал на эпи­зо­ды рабо­чих вос­ста­ний и кро­ва­вую баню Граж­дан­ской вой­ны. Наив­ные! Вита­лий Око­ро­ков вас переиграл:

Теперь назад воз­вра­та нет

Застой­ным дням, и не секрет, 

Что мы в 2000‑м году

Не пере­стро­им всю страну.

Пес­ня взры­ва­ет­ся при­пе­вом про «пере­строй­ку всех дел и души», обры­ва­ясь фило­соф­ским заме­ча­ни­ем о том, что гадать о судь­бах роди­ны бес­смыс­лен­но, «вре­мя пока­жет и жизнь».

Каким-то непо­сти­жи­мым обра­зом на послед­них секун­дах пес­ни в её гитар­ную раз­вяз­ку про­ник про­иг­рыш из I Just Called To Say I Love You Сти­ви Уан­де­ра. Как буд­то гений аме­ри­кан­ско­го соул-пев­ца и ком­по­зи­то­ра на секун­ду пере­се­лил­ся в эту и без того осле­пи­тель­но кра­си­вую коду.

Как жить дальше

Как нетруд­но дога­дать­ся, «Ком­би­на­ция» нико­гда не испол­ня­ла эти интер­мец­цо со сце­ны. На кон­цер­тах девуш­ки по несколь­ко раз пели «Два кусо­че­ка кол­бас­ки», «Ксю­шу», «Бух­гал­те­ра», American boy и дру­гие шля­ге­ры, пере­крыв­шие кис­ло­род сво­им самым дико­вин­ным вещам. Никто ведь не слы­шал, напри­мер, их «При­зра­ка зам­ка Усть-Кур­дюм» или «Рус­ский хип-хоп», что бы это ни зна­чи­ло. И даже на этом пёст­ром фоне аги­та­ци­он­ный мажор «Когда в 17‑м году» выгля­дит впе­чат­ля­ю­ще — как такое вооб­ще мог­ло прий­ти в голову?

С дру­гой сто­ро­ны, воз­мож­но, всё гораз­до про­ще: откры­тые ко все­му ново­му, и преж­де все­го зна­ком­ствам с бога­ты­ми муж­чи­на­ми, девуш­ки из «Ком­би­на­ции» сле­до­ва­ли рево­лю­ци­он­ным заве­там Алек­сан­дры Кол­лон­тай о сво­бод­ной люб­ви, откры­тых отно­ше­ни­ях и сек­се как о про­стом уто­ле­нии жаж­ды. «Валь­ки­рия рево­лю­ции» отлич­но впи­са­лась бы в любой из соста­вов груп­пы и уж точ­но не отка­за­лась бы при­ме­рить даже самый про­во­ка­ци­он­ный и без­вкус­ный рек­ви­зит. Тем более что в упо­мя­ну­том 1917 году Кол­лон­тай вышла замуж за креп­ко­го моло­до­го моря­ка — и как здесь не вспом­нить о люб­ви «Ком­би­на­ции» к «воен­ным, кра­си­вым, здо­ро­вен­ным».

Шах и мат.

Постсоветский поп-трэш-обзор от Александра Морсина
Анжелика Варум — Трёхкокосовая песня
Сергей Пенкин — Нежности полный взгляд

Комуч и террор

От
Иван Кравчук
-
Похороны погибших в Самаре. 11 июня 1918 года

Поверх­ност­ный взгляд на исто­рию рево­лю­ции и Граж­дан­ской вой­ны ино­гда вво­дит нас в заблуж­де­ние, буд­то в тех усло­ви­ях была воз­мож­ной мир­ная, «демо­кра­ти­че­ская» аль­тер­на­ти­ва. В пуб­ли­ци­сти­ке и исто­ри­че­ских тру­дах такой аль­тер­на­ти­вой неред­ко выстав­ля­ет­ся Учре­ди­тель­ное собра­ние, часть депу­та­тов кото­ро­го в ходе Граж­дан­ской вой­ны орга­ни­зо­ва­ла в Сама­ре своё пра­ви­тель­ство — Комуч. Впро­чем, даже под их вла­стью граж­дан­ское про­ти­во­сто­я­ние не смог­ло обой­тись без поли­ти­ки террора.

«При­зы­ва­ем всех граж­дан спло­тить­ся вокруг Вели­ко­го и все­на­род­но­го Учре­ди­тель­но­го собра­ния, дабы вос­ста­но­вить в стране закон, покой и поря­док. Еди­ная, неза­ви­си­мая, сво­бод­ная Рос­сия. Вся власть Учре­ди­тель­но­му собра­нию. Вот лозун­ги и цели новой рево­лю­ци­он­ной власти».

С это­го воз­зва­ния начи­на­ет­ся исто­рия аль­тер­на­ти­вы белым, крас­ным и про­чим, исто­рия отдель­ной воен­но-поли­ти­че­ской силы — Кому­ча (сокра­ще­ние от «Коми­тет чле­нов Все­рос­сий­ско­го Учре­ди­тель­но­го собра­ния»). Но она будет недол­гой: создан­ные в июне 1918 года на фоне вос­ста­ния чехо­сло­ва­ков на Транс­си­бе, струк­ту­ры Кому­ча будут лик­ви­ди­ро­ва­ны уже в нояб­ре это­го же года, когда адми­рал Кол­чак ста­нет Вер­хов­ным пра­ви­те­лем России.

Зна­ме­ни­тая фото­гра­фия пер­во­го соста­ва Кому­ча. Вто­рой спра­ва — пред­се­да­тель, эсер Вла­ди­мир Вольский

Граж­дан­ская вой­на и репрес­сии, тер­рор — это надёж­но скле­ен­ные друг с дру­гом вещи. В этой свя­зи пред­став­ля­ет­ся инте­рес­ным взгля­нуть на Комуч сквозь приз­му репрес­сив­ной поли­ти­ки — каков был её уровень?

При попыт­ке понять, что такое репрес­сии и тер­рор Кому­ча, воз­ни­ка­ет глав­ная про­бле­ма — необ­хо­ди­мость раз­де­лить чехо­сло­вац­кий тер­рор и кому­чев­ский. Комуч был создан в нача­ле июня после вос­ста­ния Чехо­сло­вац­ко­го кор­пу­са в мае. Народ­ная армия Кому­ча и Чехо­сло­вац­кий кор­пус дей­ство­ва­ли вме­сте, поэто­му ино­гда слож­но понять, кто аре­сто­вал и рас­стре­лял кого-то где-то, кто отдал при­каз об аре­сте и расстреле.

После взя­тия Сама­ры чехо­сло­ва­ка­ми по горо­ду про­ка­ти­лись аре­сты. С 11 по 15 июня там же про­шла кон­фе­рен­ция рабо­чих. На ней было заяв­ле­но, что в горо­де аре­сто­ва­но пол­то­ры тыся­чи чело­век. Чле­ны кон­фе­рен­ции тре­бо­ва­ли отпу­стить поли­ти­че­ских заклю­чён­ных. Самое инте­рес­ное, что это тре­бо­ва­ние не рас­про­стра­ня­лось на совет­ских поли­ти­че­ских аре­сто­ван­ных. Одна­ко поз­же, по офи­ци­аль­ным дан­ным, было заяв­ле­но, что по поли­ти­че­ским при­чи­нам аре­сто­ва­но не пол­то­ры тыся­чи, а 268 человек.

Похо­ро­ны погиб­ших в Сама­ре. 11 июня 1918 года

Уго­лов­ное зако­но­да­тель­ство Кому­ча было раз­мы­тым, что поз­во­ля­ло испол­ни­тель­ной вла­сти или кад­рам на местах мно­гие пунк­ты тол­ко­вать по-сво­е­му. К при­ме­ру, 20 июня вышел при­каз о при­вле­че­нии граж­дан­ских лиц воен­но­му суду, при­го­вор кото­ро­го в боль­шин­стве слу­ча­ев в воен­ное вре­мя озна­чал рас­стрел. Одним из осно­ва­ний для при­вле­че­ния граж­дан­ско­го воен­но­му суду было «сопро­тив­ле­ние вла­стям». Эта фор­му­ли­ров­ка очень рас­плыв­ча­та, что поз­во­ля­ло интер­пре­ти­ро­вать дан­ный пункт как угод­но и при­во­ди­ло к злоупотреблениям.

В авгу­сте 1918 года Народ­ная армия Кому­ча и Чехо­сло­вац­кий кор­пус взя­ли Казань. По горо­ду про­ка­ти­лась вол­на аре­стов и рас­стре­лов. «Казан­ский тер­рор» — пик репрес­сий Кому­ча. Мож­но ска­зать, что это был их «1937 год», но в мень­шем мас­шта­бе. По раз­ным оцен­кам, в Каза­ни погиб­ло несколь­ко сотен чело­век. В основ­ном репрес­си­ям под­верг­ся совет­ский актив. Сто­ит ого­во­рить­ся, что Казань была взя­та сов­мест­ны­ми сила­ми Кому­ча и чехо­сло­ва­ков. Сле­до­ва­тель­но, и здесь слож­но раз­де­лить постра­дав­ших от рук Народ­ной армии Кому­ча и по вине Чехо­сло­вац­ко­го корпуса.

Комуч так­же создал что-то похо­жее на «трой­ку НКВД». Это была «чет­вёр­ка» — чрез­вы­чай­ный суд в Сама­ре из четы­рёх чело­век, кото­рые рас­смат­ри­ва­ли дела, «не тре­бу­ю­щие пред­ва­ри­тель­но­го след­ствия» (вос­ста­ние, убий­ства, спе­ку­ля­ции). Состо­ял он из пред­ста­ви­те­лей Чехо­сло­вац­ко­го кор­пу­са, Народ­ной армии Кому­ча и Ведом­ства юстиции.

Чехо­сло­вац­кие леги­о­не­ры в Сама­ре. 8 июня 1918 года

Репрес­сии Кому­ча были направ­ле­ны не толь­ко про­тив совет­ско­го акти­ва. В кон­це авгу­ста был аре­сто­ван лидер самар­ских каде­тов Алек­сандр Коро­бов за аги­та­цию про­тив суще­ству­ю­щей вла­сти. Кро­ме это­го, Комуч борол­ся со зло­упо­треб­ле­ни­я­ми сво­их кад­ров на местах. Так, в кон­це июля 1918 года Комуч раз­би­рал­ся с про­из­во­лом воен­но-поле­во­го суда, кото­рый воз­глав­ля­ли люди, слу­чай­но ока­зав­ших­ся в этой роли. Из докла­да депу­та­та Пав­ла Маслова:

«Рабо­та воен­но-поле­во­го суда про­те­ка­ет совер­шен­но ненор­маль­но. Про­яв­ля­ет­ся опре­де­лён­ная тен­ден­ция под­чи­нить сфе­ре сво­е­го вли­я­ния всю граж­дан­скую область. Воен­но-поле­вым судом выне­се­но 6 смерт­ных при­го­во­ров за 1 день. По ночам аре­сто­ван­ные выво­дят­ся и расстреливаются».

После это­го докла­да Комуч немно­го отре­гу­ли­ро­вал меха­низм воен­но-поле­вых судов: теперь они назна­ча­лись каж­дый раз с осо­бо­го раз­ре­ше­ния непо­сред­ствен­но от Коми­те­та чле­нов Учре­ди­тель­но­го собра­ния. Вооб­ще уго­лов­ное зако­но­да­тель­ство Кому­ча на про­тя­же­нии сво­е­го суще­ство­ва­ния — мень­ше полу­го­да — меня­лось и кор­рек­ти­ро­ва­лось из-за пере­ги­бов на местах и сырой зако­но­да­тель­ной системы.

Доб­ро­воль­цы Ижев­ско-Вот­кин­ской народ­ной армии.
Участ­ни­ки Ижев­ско-Вот­кин­ско­го вос­ста­ния (август — ноябрь 1918 года), объ­явив­шие закон­ной вла­стью Комуч, раз­вя­за­ли тер­рор в отно­ше­нии боль­ше­ви­ков и их сторонников.

Ана­ли­зи­руя издан­ные сего­дня сбор­ни­ки сооб­ще­ний об анти­со­вет­ском тер­ро­ре и учи­ты­вая коли­че­ство рас­стре­лян­ных и заму­чен­ных во вре­мя Ижев­ско-Вот­кин­ско­го вос­ста­ния, мож­но при­мер­но пред­по­ло­жить коли­че­ство жертв кому­чев­ско­го тер­ро­ра — не более двух тысяч чело­век. Есть рабо­ты, в кото­рых это чис­ло завы­ше­но, что обу­слов­ле­но, веро­ят­нее все­го, тем, что автор не отде­ля­ет репрес­сии Кому­ча и тер­рор Чехо­сло­вац­ко­го корпуса.

Рас­смот­рен­ная здесь репрес­сив­ная «машин­ка» — это попыт­ка сле­до­вать бук­ве зако­на с учё­том спе­ци­фи­ки труд­но­го вре­ме­ни — Граж­дан­ской вой­ны, в кото­рой рос­сий­ское обще­ство вос­при­ни­ма­ло смерть, убий­ство, про­из­вол и ружей­ный хло­пок как нор­му бытия и повсе­днев­ность. Граж­дан­ская вой­на не пред­став­ля­ет­ся нам без репрес­сий и тер­ро­ра. Любая репрес­сия, даже точеч­ная, ком­про­ме­ти­ру­ет демо­кра­ти­че­скую аль­тер­на­ти­ву, кото­рой пред­став­лял­ся Комуч. Одна­ко их поли­ти­ка ярко кон­тра­сти­ру­ет по коли­че­ству жертв с «рево­лю­ци­он­ным сти­хий­ным тер­ро­ром» 1917–1918 годов, а поз­же с «крас­ным» и «белым».

Впро­чем, может ли убий­ство быть оправ­да­но во вре­мя бра­то­убий­ствен­ной вой­ны? Может ли идея оправ­дать метод? Это уже пища для раз­мыш­ле­ний философов.

Читай­те так­же «Там­бов­ское вос­ста­ние: послед­няя рус­ская кре­стьян­ская вой­на». 

«Ловцы человеков» глазами Замятина

От
Климент Таралевич
-

Новый герой руб­ри­ки «Чуж­би­на» — это рус­ский писа­тель, боль­ше­вик и почти что член ленин­ской гвар­дии Евге­ний Замя­тин. Будучи инже­не­ром, в 1916 году Замя­тин был коман­ди­ро­ван в Бри­та­нию, на север стра­ны, где он изу­чал кораб­ле­стро­е­ние, а так­же быт, куль­ту­ру и язык. Поз­же, по воз­вра­ще­нии в Рос­сию, имен­но он был боль­ше­вист­ским гидом рядом с Гер­бер­том Уэлл­сом и дру­ги­ми англий­ски­ми визи­тё­ра­ми в ран­ней Совет­ской России.

Как чест­но­му чело­ве­ку, Замя­ти­ну тяже­ло далось уви­деть воочию рево­лю­цию, Граж­дан­скую вой­ну, а так­же ран­ний этап постро­е­ния ново­го госу­дар­ства, когда цен­ность чело­ве­ка была све­де­на до мини­му­ма. В 1920 году он напи­сал вещий роман-анти­уто­пию «Мы», кото­рый повли­ял и на зна­ме­ни­тые англий­ские анти­уто­пии «О див­ный новый мир» Олдо­са Хакс­ли и «1984» Джор­джа Ору­эл­ла. Впро­чем, я напом­ню, что анти­уто­пии послед­них напи­са­ны отнюдь не о Рос­сии, а, наобо­рот, о Западе.

Порт­рет Евге­ния Замя­ти­на. Юрий Аннен­ков. 1924 год

«Мы» опи­сы­вал буду­щее, в кото­ром оби­та­ют люди с номе­ра­ми вме­сто лич­но­сти, они живут в про­грес­сив­ном раци­о­наль­ном буду­щем. Это ста­ло слиш­ком вызы­ва­ю­щей сати­рой на совет­ское обще­ство, поэто­му то, что роман не был опуб­ли­ко­ван, даже логич­но. Но Замя­тин спо­кой­но при­нял невоз­мож­ность изда­ния на рус­ском язы­ке и опуб­ли­ко­вал кни­гу за гра­ни­цей на англий­ском и чеш­ском язы­ках. Когда же роман был без его ведо­ма выпу­щен на рус­ском язы­ке за гра­ни­цей, у Замя­ти­на нача­лись про­бле­мы в СССР. Впро­чем, его пожа­ле­ли и отпра­ви­ли в эмиграцию.

Корот­кая повесть «Ловец чело­ве­ков» была опуб­ли­ко­ва­на в 1921 году в СССР, но напи­са­на ещё в пери­од бри­тан­ской коман­ди­ров­ки Замя­ти­на. Её суть — тон­кая издёв­ка над запад­ны­ми (в дан­ном слу­чае — англий­ски­ми) про­по­вед­ни­ка­ми нрав­ствен­но­сти. Эти люди — неотъ­ем­ле­мая часть запад­ной куль­ту­ры. Дей­ствие про­ис­хо­дит в Лон­доне, где мистер Краггс пат­ру­ли­ро­вал ули­цы горо­да в поис­ках… люби­те­лей поце­лу­ев на ска­ме­еч­ке и, насти­гая их, пред­ла­гал им выбор — либо 50 гиней, либо обра­ще­ние к вла­стям и позор­ный суд. Нра­вы с тех пор не силь­но изме­ни­лись, и сего­дня мож­но най­ти таких же про­по­вед­ни­ков, пат­ру­ли­ру­ю­щих соц­се­ти на пред­мет «непра­виль­ных комментариев».

Текст снаб­жён кар­ти­на­ми лон­дон­ских пост­им­прес­си­о­ни­стов нача­ла ХХ века, а так­же живо­пи­сью рус­ских худож­ни­ков-эми­гран­тов Надеж­ды Бенуа и Кон­стан­ти­на Горбатова.

Ловец человеков

1

Самое пре­крас­ное в жиз­ни — бред, и самый пре­крас­ный бред — влюб­лён­ность. В утрен­нем, смут­ном, как влюб­лён­ность, тумане — Лон­дон бре­дил. Розо­во-молоч­ный, зажму­рясь, Лон­дон плыл — всё рав­но куда.

Сент-Джеймс­ский парк. Мал­кольм Драм­монд. 1912 год

Лёг­кие колон­ны дру­ид­ских хра­мов — вче­ра ещё завод­ские тру­бы. Воз­душ­но-чугун­ные дуги виа­ду­ков: мосты с неве­до­мо­го ост­ро­ва на неве­до­мый ост­ров. Выгну­тые шеи допо­топ­но огром­ных чёр­ных лебе­дей-кра­нов: сей­час ныр­нут за добы­чей на дно. Вспуг­ну­тые, выплес­ну­лись к солн­цу звон­кие золо­тые бук­вы: «Роллс-ройс, авто» — и потух­ли. Опять — тихим, смут­ным кру­гом: кру­же­во зато­нув­ших башен, колы­ха­ю­ща­я­ся пау­ти­на про­во­лок, мед­лен­ный хоро­вод на ходу дрем­лю­щих чере­пах-домов. И непо­движ­ной осью: гигант­ский камен­ный фал­лос Тра­фаль­гар­ской колонны.

На дне розо­во-молоч­но­го моря плыл по пустым утрен­ним ули­цам орга­нист Бэй­ли — всё рав­но куда. Шар­кал по асфаль­ту, путал­ся в хлип­ких, неле­по длин­ных ногах. Бла­жен­но жму­рил гла­за; засу­нув руки в кар­ма­ны, оста­нав­ли­вал­ся перед витринами.

Вот сапо­ги. Корич­не­вые кра­ги; чёр­ные, огром­ные вотер­пру­фы; и кро­шеч­ные лаки­ро­ван­ные дам­ские туфли. Вели­кий сапож­ный мастер, боже­ствен­ный сапож­ный поэт…

Орга­нист Бэй­ли молил­ся перед сапож­ной витриной:

— Бла­го­да­рю тебя за кро­шеч­ные туфли… И за тру­бы, и за мосты, и за «роллс-ройс», и за туман, и за вес­ну. И пусть боль­но: и за боль…

На спине сон­но­го сло­на — пер­во­го утрен­не­го авто­бу­са — орга­нист Бэй­ли мчал­ся в Чизик, домой. Кон­дук­тор­ша, мате­рин­ски-бока­стая, как бул­ка (дома куча ребят), доб­ро­душ­но при­гля­ды­ва­ла за пас­са­жи­ром: похо­же, выпил, бед­ня­га. Эка, рас­пу­стил губы!

Губы тол­стые и, долж­но быть, мяг­кие, как у жере­бён­ка, бла­жен­но улы­ба­лись. Голо­ва, с удоб­ны­ми, отто­пы­рен­ны­ми и по кра­ям завёр­ну­ты­ми уша­ми, пока­чи­ва­лась: орга­нист Бэй­ли плыл.

— Эй, сэр, вам не здесь слезать-то?

Орга­нист удив­лён­но разо­жму­рил­ся. Как: уже слезать?

— Ну, что, выпи­ли, сэр?

Жере­бя­чьи губы рас­кры­лись, орга­нист мотал голо­вой и счаст­ли­во смеялся:

— Выпил? Доро­гая моя жен­щи­на: лучше!

По лесен­ке дви­нул­ся с вер­хуш­ки авто­бу­са вниз. Вни­зу, в тумане, сму­щён­но жму­ри­лись, молоч­но-розо­вы­ми огня­ми горе­ли вымы­тые к вос­кре­се­нью окна Крагг­сов. Солн­це шло вверх.

Орга­нист вер­нул­ся к кон­дук­тор­ше, мол­ча пока­зал ей на окна и так же мол­ча — обнял и поце­ло­вал её мяг­ки­ми, как у жере­бён­ка, губа­ми. Кон­дук­тор­ша обтёр­лась рука­вом, засме­я­лась, дёр­ну­ла зво­нок: что с тако­го возьмёшь?

А орга­нист — ныр­нул в пере­уло­чек, клю­чом ото­мкнул тихонь­ко зад­нюю калит­ку сво­е­го дома, вошёл во двор, оста­но­вил­ся воз­ле кучи камен­но­го угля и через кир­пич­ный забор­чик погля­дел наверх: в окно к сосе­дям, Краггсам. В окне — белая зана­вес­ка от вет­ра мер­но дыша­ла. Сосе­ди ещё спали.

Чизу­ик-Хай стрит. Надеж­да Бенуа. 1930‑е годы

Сняв­ши шля­пу, сто­ял так, пока на зана­вес­ке не мельк­ну­ла лёг­кая тень. Мельк­ну­ла, про­ро­зо­ве­ла на солн­це рука — при­под­ня­ла край. Орга­нист Бэй­ли надел шля­пу и пошёл в дом.

2

Мис­сис и мистер Краггс зав­тра­ка­ли. Всё в ком­на­те — метал­ли­че­ски сия­ю­щее: камин­ный при­бор, крас­но­го дере­ва сту­лья, бело­снеж­ная ска­терть. И может быть, склад­ки ска­тер­ти — метал­ли­че­ски-негну­щи­е­ся; и, может быть, сту­лья, если потро­гать, метал­ли­че­ски-холод­ные, окра­шен­ный под крас­ное дере­во металл.

На одно­род­но зелё­ном ков­ре поза­ди метал­ли­че­ско­го сту­ла мисте­ра Краггса — четы­ре свет­лых сле­да: сюда вста­нет стул по окон­ча­нии зав­тра­ка. И четы­ре свет­лых сле­да поза­ди сту­ла мис­сис Краггс.

По вос­кре­се­ньям мистер Краггс поз­во­лял себе к зав­тра­ку кра­бов: кра­бов мистер Краггс обо­жал. С кусоч­ка­ми кра­бо­вых клеш­ней про­гла­ты­вая кусоч­ки слов, мистер Краггс читал вслух газету:

— Паро­ход… ммм… дол­гое вре­мя вверх килем… Сту­ча­ли в дно сни­зу… Нет, уди­ви­тель­ный краб, пря­мо уди­ви­тель­ный! Опять цеп­пе­ли­ны над Кен­том, шесть муж­чин, один­на­дцать… ммм… Один­на­дцать — один­на­дцать — да: один­на­дцать жен­щин… Для них чело­век — про­сто как… как… Лори, вы не хоти­те кусо­чек краба?

Но мис­сис Лори уже кон­чи­ла свой зав­трак, она укла­ды­ва­ла лож­ки. У мис­сис Лори была пре­вос­ход­ная кол­лек­ция чай­ных ложек: пода­рок Краггса. Сереб­ря­ные лож­ки — и каж­дая была укра­ше­на золо­чё­ным с эма­лью гер­бом одно­го из горо­дов Соеди­нён­но­го Коро­лев­ства. Для каж­дой ложеч­ки был свой соб­ствен­ный футляр­чик, мис­сис Лори укла­ды­ва­ла лож­ки в соот­вет­ству­ю­щие футляр­чи­ки — и улы­ба­лась: на губах — зана­весь лег­чай­ше­го и всё же непро­зрач­но­го розо­во­го шёл­ка. Вот дёр­нуть за шнур — и сра­зу же настежь, и вид­но бы, какая она, за зана­ве­сью, насто­я­щая Лори. Но шнур поте­рял­ся, и толь­ко чуть колы­шет­ся зана­весь вет­ром вверх и вниз.

Исчез­нув­ший мистер Краггс вне­зап­но выныр­нул из-под полу, уста­вил­ся перед мис­сис Лори на неви­ди­мом пье­де­ста­ле — такой коро­тень­кий чугун­ный мону­мен­тик — и про­тя­нул наверх картонку:

— Доро­гая моя, это — вам.

В кар­тон­ке были белые и неж­но-розо­вые шёл­ко­вые ком­би­на­ции, и что-то нево­об­ра­зи­мо-кру­жев­ное, и пау­тин­ные чул­ки. Мистер Краггс был взгля­дов цело­муд­рен­ных, не пере­но­сил наго­ты, и при­стра­стие его к кру­жев­ным вещам было толь­ко есте­ствен­ным след­стви­ем цело­муд­рен­ных взглядов.

Мис­сис Лори всё ещё не при­вык­ла к вели­ко­ле­пию. Мис­сис Лори поро­зо­ве­ла, и быст­рее зако­лы­ха­лась розо­вая зана­весь на губах:

— А‑а, вам опять повез­ло… на бир­же — или… где вы там зани­ма­е­тесь опе­ра­ци­я­ми, кто вас знает…

— Угум… — Мистер Краггс сосал труб­ку и, по обык­но­ве­нию сво­е­му, не поды­мая чугун­ных век, улы­бал­ся на пье­де­ста­ле победоносно.

Мис­сис Лори обсле­до­ва­ла неж­но-розо­вое, нево­об­ра­зи­мо-кру­жев­ное и пау­тин­ное, на одной паре чулок обна­ру­жи­ла рас­по­ро­тый шов и, отло­жив в сто­ро­ну, нагну­ла щеку к мисте­ру Крагг­су. Краггс зату­шил паль­ца­ми труб­ку, сунул в кар­ман и при­льнул губа­ми к щеке. Челю­сти и губы мисте­ра Краггса мысом выдви­ну­ты впе­рёд — в миро­вое море; губы скон­стру­и­ро­ва­ны спе­ци­аль­но для сосанья.

Инте­рьер с гор­нич­ной. Дуглас Фокс Питт. 1913 год

Мистер Краггс сосал. В окно бил пыль­ной поло­сой луч. Всё метал­ли­че­ски сияло.

3

Навер­ху, в спальне, мис­сис Лори ещё раз огля­де­ла чул­ки с рас­по­ро­тым швом; раз­ло­жи­ла всё по соот­вет­ству­ю­щим ящи­кам комо­да, ста­ра­тель­но, с мылом, вымы­ла лицо; и выве­си­ла из шка­па новые брю­ки мисте­ра Краггса: в них он пой­дёт в церковь.

В окно тянул ветер. Брю­ки пока­чи­ва­лись. Веро­ят­но, на мисте­ре Крагг­се — брю­ки пре­крас­ны и вме­сте с его телом дадут соглас­ный аккорд. Но так, обособ­лен­ные в про­стран­стве, — брю­ки мисте­ра Краггса были кошмарны.

В окно тянул ветер. Пока­чи­ва­ясь, брю­ки жили: корот­кое, обруб­лен­ное, куби­че­ское суще­ство, состав­лен­ное толь­ко из ног, брю­ха и про­че­го при­над­ле­жа­ще­го. И вот сни­мут­ся, и пой­дут выша­ги­вать — меж­ду людей и по людям, и рас­ти — и…

Надо закрыть окно. Мис­сис Лори подо­шла, высу­ну­ла на секун­ду голо­ву, мед­лен­но, густо покрас­не­ла и сер­ди­то сдви­ну­ла бро­ви: опять?

На дво­ре спра­ва, воз­ле куч­ки камен­но­го угля, опять сто­ял неле­по-длин­ный и тон­кий — из кар­то­на выре­зан­ный — орга­нист Бэй­ли. Дер­жал шля­пу в руках, отто­пы­рен­ные уши про­све­чи­ва­ли на солн­це, бла­жен­но улы­бал­ся — пря­мо в лицо солн­цу и мис­сис Лори.

Верх­няя поло­ви­на окна заела, и пока мис­сис Лори, всё сер­ди­тее сдви­гая бро­ви, нетер­пе­ли­во дёр­га­ла раму — хляб­ну­ло окош­ко сле­ва, и зак­во­хтал высо­кий, с пере­ли­ва­ми голосок:

— Доб­рое утро, мис­сис Краггс! Нет, како­во, а? Нет, как вам это нра­вит­ся? Нет, я сей­час забе­гу к вам — нет, я не могу…

Отно­ше­ние мис­сис Фиц-Дже­ральд ко все­му миру было опре­де­лен­но со зна­ком минус: «нет». Минус начал­ся с тех пор, как при­шлось про­дать замок в Шот­лан­дии и пере­се­лить­ся на Аббат­скую ули­цу. В орга­ни­ста Бэй­ли минус вон­зал­ся копьём. И как же ина­че, когда одна из девя­ти доче­рей мис­сис Фиц-Дже­ральд уже дав­но по вече­рам бега­ла на «при­ват­ные уро­ки» к орга­ни­сту Бэйли.

Мис­сис Лори сошла в сто­ло­вую мра­мор­ная, как все­гда, и всё с той же сво­ей неиз­мен­ной — лег­чай­ше­го, непро­зрач­но­го шёл­ка — зана­ве­сью на губах.

— Краггс, сей­час при­дёт мис­сис Фиц-Дже­ральд. Ваши брю­ки выве­ше­ны — навер­ху. Да, и кста­ти: этот Бэй­ли, вы зна­е­те, про­сто ста­но­вит­ся невоз­мо­жен, веч­но гла­зе­ет в окно спальни.

Чугун­ный мону­мен­тик на пье­де­ста­ле был непо­дви­жен, толь­ко из-под опу­щен­ных век — лез­вия глаз:

— Если веч­но, так… отче­го же вы до сих пор… Впро­чем, сего­дня, после церк­ви, я пого­во­рю с ним. О да!

Мис­сис Лори повер­ну­лась задёр­нуть шторы:

— Да, пожа­луй­ста, и посе­рьёз­ней… Про­сто боль­но смот­реть: такое солн­це, правда?

Дома в сол­неч­ном све­те. Роберт Беван. 1915 год

В дверь уже сту­ча­ла мис­сис Фиц-Дже­ральд. Мис­сис Фиц-Дже­ральд — была индюш­ка: на вытя­ну­той шее — голо­ва все­гда набок, и все­гда — одним гла­зом вверх, в небо, отку­да еже­ми­нут­но может упасть кор­шун и похи­тить одну из девя­ти её индюшечек.

Мис­сис Фиц-Дже­ральд с пере­ли­ва­ми кво­хта­ла об органисте.

— Нет, вы поду­май­те: в при­хо­де — ни одной моло­дой и кра­си­вой жен­щи­ны, кото­рая бы не… кото­рая бы… Нет, его бед­ная жена, это — про­сто ангел: она запи­ра­ет от него все день­ги и пря­чет ключ от две­ри, но он умуд­ря­ет­ся — через окно… А сей­час — я выгля­ну­ла в окош­ко… нет, вы подумайте!

Мис­сис Фиц-Дже­ральд наве­ла один глаз в небо, дру­гой — в мис­сис Лори; мис­сис Лори вошла в пау­зу — как в откры­тую дверь: не постучавшись.

— Я толь­ко что про­си­ла Краггса пого­во­рить об этом с мисте­ром Бэй­ли. Будет очень забав­но. При­хо­ди­те посмот­реть этот воде­виль — после церкви.

Мис­сис Фиц-Дже­ральд всё так же недо­вер­чи­во одним гла­зом выис­ки­ва­ла кор­шу­на в небе:

— О, мис­сис Лори, вы-то, вы-то, я знаю, совсем не такая, как дру­гие. Я знаю.

Чугун­ный мону­мен­тик непо­движ­но, не поды­мая век, гля­дел вверх на мис­сис Лори:

«Не такая — но какая же?» Бог весть: шнур от зана­ве­си был потерян.

4

Тут, на Аббат­ской ули­це, ещё был Лон­дон — и уже не был Лон­дон. Сосе­ди уже отлич­но зна­ли сосе­дей; и все зна­ли, конеч­но, глу­бо­ко­ува­жа­е­мо­го мисте­ра Краггса. Все зна­ли: на бир­же — или вооб­ще где-то — мистер Краггс удач­но вёл опе­ра­ции; имел теку­щий счёт в Лон­дон-Сити-энд-Мид­ланд-Бэнк, пре­крас­ную жену и был одним из доб­ро­воль­ных апо­сто­лов Обще­ства Борь­бы с Поро­ком. Есте­ствен­но, что шествие мисте­ра Краггса в новых брю­ках к церк­ви Сент-Джордж — было три­ум­фаль­ным шествием.

Каж­дым шагом делая одол­же­ние тро­туа­ру, сплюс­ну­тый мону­мен­тик вышлё­пы­вал лапа­ми, на секун­ду при­вин­чи­ва­ясь к одно­му пье­де­ста­лу, к дру­го­му, к тре­тье­му: тро­туар был про­ин­те­гри­ро­ван­ный от дома до церк­ви ряд пье­де­ста­лов. Не поды­мая век, мону­мен­тик мило­сти­во улы­бал­ся, еже­се­кунд­но свер­кал на солн­це цилин­дром и совер­шал шаги, укра­шен­ный сосед­ством мис­сис Лори: так баре­лье­фы на пье­де­ста­ле Ричар­да-Льви­ное Серд­це скром­но, но гар­мо­нич­но укра­ша­ют Льви­ное Сердце.

И вот нако­нец, урав­не­ние тор­же­ствен­но­го шествия мисте­ра Краггса реше­но: нако­нец — церковь.

* * *
Узкие уще­лья в мир — окна. На цвет­ных стёк­лах — оле­ни, щиты, чере­па, дра­ко­ны. Вни­зу стёк­ла — зеле­ные, ввер­ху — оран­же­вые. От зелё­но­го — по полу полз мяг­кий дре­му­чий мох. Глох­ли шаги, всё тише, как на дне — тихо, и Бог зна­ет где — весь мир, краб, щека, рас­по­ро­тый шов в чул­ке, одно­гла­зая Фиц-Дже­ральд, ложеч­ки в футля­рах, трид­цать два года…

Ввер­ху, на хорах, начал играть орга­нист Бэй­ли. Поти­хонь­ку, лука­во над зелё­ным мхом рос­ло, рос­ло оран­же­вое солн­це. И вот — буй­но вверх, пря­мо над голо­вою, и дышать — толь­ко ртом, как в тро­пи­ках. Неудерж­но пере­пле­та­ю­щи­е­ся тра­вы, судо­рож­но встав­шие к солн­цу мох­на­тые ство­лы. Чёр­но-оран­же­вые вет­ви басов, с неж­ной гру­бо­стью, всё глуб­же внутрь — и нет спа­се­ния: жен­щи­ны рас­кры­ва­лись, как рако­ви­ны, бро­са­ло Бога в жар от их молитв. И может быть, толь­ко одна мис­сис Лори Краггс — одна сиде­ла вели­ко­леп­но-мра­мор­ная, как всегда.

— Вы не забы­ли отно­си­тель­но Бэй­ли? — шеп­ну­ла мис­сис Лори мужу, когда кончалось.

— Я? О нет… — Мистер Краггс блес­нул лез­ви­ем из-под опу­щен­ных век.

Одно­гла­зая мис­сис Фиц-Дже­ральд тре­вож­но погля­ды­ва­ла вверх на гипо­те­ти­че­ско­го кор­шу­на, соби­ра­ла под кры­лья сво­их девять индю­ше­чек в белых пла­тьях и поды­ма­лась на цыпоч­ки, что­бы не поте­рять в тол­пе мисте­ра Краггса и не про­пу­стить, как про­изой­дет его встре­ча с Бэйли.

Сна­ру­жи, у две­рей церк­ви, была моги­ла рыца­ря Хэга, неко­гда обез­глав­лен­но­го за папизм: на камне, в камен­ных доспе­хах, лежал рыцарь без голо­вы. И здесь, воз­ле утра­тив­ше­го голо­ву рыца­ря, ску­чи­лись жен­щи­ны вокруг орга­ни­ста Бэйли.

— Мистер Бэй­ли, вы сего­дня игра­ли осо­бен­но. Я так моли­лась, так моли­лась, что…

— Мистер Бэй­ли, не мог­ли бы вы — мне бы хоте­лось только…

— Мистер Бэй­ли, вы зна­е­те, что вы — что вы.

Высо­ко над их рас­кры­ты­ми, ожи­да­ю­щи­ми губа­ми пока­чи­ва­лась голо­ва орга­ни­ста, про­све­чи­ва­ю­щие, с загну­ты­ми кра­я­ми уши. И ещё выше, зажму­рясь от себя само­го, стрем­глав нес­лось солн­це — всё рав­но куда.

У орга­ни­ста были длин­ные, обе­зья­ньи руки — и всё-таки нель­зя было обнять их всех сра­зу. Орга­нист бла­жен­но пока­чал головой:

— Милые, если бы я мог…

Орга­нист Бэй­ли заду­мал­ся о вели­кой Изи­де — с тыся­чью про­тя­ну­тых рук, с тыся­чью цве­ту­щих сос­цов, с чре­вом — как зем­ля, при­ни­ма­ю­щим все семена.

— А‑а, доро­гой мой Бэй­ли! Он — по обык­но­ве­нию, конеч­но, окру­жён… Мож­но вас на минуту?

Это был Краггс. Он воз­двиг­ся на послед­ней сту­пень­ке лест­ни­цы, укра­шен­ной мра­мор­ным сосед­ством мис­сис Лори, — и ждал.

Бэй­ли повер­нул­ся, как стрел­ка ком­па­са, сдёр­нул шля­пу, пута­ясь в соб­ствен­ных ногах, под­бе­жал, стис­нул руку мисте­ру Крагг­су и сиял в него гла­за­ми — было почти слыш­но: «Милый Краггс, един­ствен­ный в мире Краггс, и вас — и вас тоже, обо­жа­е­мый Краггс…»

Втро­ём они ото­шли в сто­ро­ну, и толь­ко мис­сис Фиц-Дже­ральд ока­за­лась непри­мет­но сза­ди, одоб­ри­тель­но под­ка­чи­ва­ла голо­вой каж­до­му сло­ву Краггса и одним гла­зом мета­ла мину­сы-копья в спи­ну Бэйли.

— Послу­шай­те, доро­гой мой Бэй­ли. Мне жена гово­ри­ла, что вы посто­ян­но пор­ти­те ей пей­заж из окна её спаль­ни. Что вы ска­же­те по это­му пово­ду? А?

В голо­ве у Бэй­ли шуме­ло солн­це­вое вино, сло­ва слы­ша­лись пло­хо. Но когда услы­ша­лись — Бэй­ли потух, лоб смор­щил­ся, сра­зу ста­ло вид­но: мас­са лиш­ней кожи на лице, всё — как обвис­лый, куп­лен­ный в мага­зине гото­во­го пла­тья костюм.

— Мис­сис Лори? Не… не может быть… — Губы у Бэй­ли рас­те­рян­но шле­па­ли. — Мис­сис Лори, вы не гово­ри­ли. Да нет, что я, конеч­но: вы — нет. Конечно…

Само­му ста­ло смеш­но, что пове­рил хоть на секун­ду. Мах­нул рукой — заулы­бал­ся блаженно.

Мис­сис Лори сдви­ну­ла бро­ви. Она мед­ли­ла. Уже шевель­ну­лись на живо­те клеш­ни Краггса, и радост­но при­вста­ла на цыпоч­ках мис­сис Фиц-Дже­ральд. Но в самый какой-то послед­ний момент — мис­сис Лори гром­ко рассмеялась:

— Пред­ставь­те себе, мистер Бэй­ли: я гово­ри­ла. И вы пре­крас­но зна­е­те: я была нако­нец вынуж­де­на ска­зать это. Да, вы знаете.

Бэй­ли замор­гал. Опять: обвис­лый костюм из мага­зи­на гото­во­го пла­тья. Вдруг обе­и­ми рука­ми он нахло­бу­чил шля­пу и, не попро­щав­шись, не слу­шая боль­ше Краггса, побе­жал, запле­та­ясь, по асфальту.

Сыпа­лись вслед ему мину­сы мис­сис Фиц-Дже­ральд, он бежал — и на полу­ша­ге, ни с того ни с сего, оста­но­вил­ся как вко­пан­ный. Бог зна­ет, что при­шло ему в голо­ву и что вспом­ни­лось — но он улы­бал­ся настежь, бла­жен­но, радост­но махал Краггсам шляпой.

Сан­лайт-сквер, Вик­то­рия-стейшн. Шарль Жинне. 1915 год

Краггс пожал плечами:

— Про­сто — ненормальный…

И дви­нул­ся к дому — с одно­го пье­де­ста­ла на дру­гой, с дру­го­го на тре­тий, по бес­ко­неч­но­му ряду пьедесталов.

5

Лон­дон сбе­сил­ся от солн­ца. Лон­дон мчал­ся. Про­рвал пло­ти­ну поток цилин­дров, белых с гро­мад­ны­ми поля­ми шляп, нетер­пе­ли­во рас­кры­тых губ.

Неисто­вым от вес­ны ста­дом нес­лись сло­но-авто­бу­сы и, при­гнув голо­вы, по-соба­чьи выню­хи­ва­ли друг друж­ку. Голо­са­ми мали­но­вы­ми, зелё­ны­ми и оран­же­вы­ми ора­ли пла­ка­ты: «Роллс-ройс», «Вальс — мы вдво­ём», «Авто­ма­ти­че­ское солн­це». И вез­де меж­ду мель­ка­ю­щих ног, букв и колёс — мол­ние­нос­ные маль­чиш­ки в белых ворот­нич­ках, с экс­трен­ным выпуском.

Цилин­дры, сло­но-авто­бу­сы, роллс-ройс, авто­ма­ти­че­ское солн­це — выпи­ра­ли из бере­гов и, конеч­но, смы­ли бы и дома, и ста­туи поли­цей­ских на пере­крёст­ках, если бы не было сто­ка вниз, в мет­ро­по­ли­тен и в под­зем­ные доро­ги: «тру­бы».

Лиф­ты гло­та­ли одну пор­цию за дру­гой, опус­ка­ли в жар­кое нед­ро, и тут сбе­сив­ша­я­ся кровь Лон­до­на пуль­си­ро­ва­ла и мча­лась ещё беше­ней по бетон­ным гул­ким трубам.

Взбе­сив­ший­ся Лон­дон лил­ся за город, в пар­ки, на тра­ву. Нес­лись, еха­ли, шли, в бес­чис­лен­ных пле­тё­ных коля­соч­ках вез­ли недав­но про­из­ве­дён­ных мла­ден­цев. Мис­сис Лори сквозь про­зрач­ней­шие стек­ла окна наблю­да­ла шествие бес­чис­лен­ных коля­со­чек по асфальту.

В окош­ко Крагг­сов встре­во­жен­ной дро­бью сту­ча­ла мис­сис Фиц-Джеральд:

— Мис­сис Лори! Послу­шай­те, мис­сис Лори! Не у вас ли моя Анни? Нет? Ну, так и есть: опять помча­лась за город с этим… Нет, вы счаст­ли­вая, мис­сис Лори: у вас нет детей…

На мра­мор­ном челе мис­сис Лори было две лег­чай­ших тём­ных про­жил­ки-мор­щи­ны, что, может быть, толь­ко сви­де­тель­ство­ва­ло о под­лин­но­сти мра­мо­ра. А может быть, это были един­ствен­ные тре­щи­ны в непо­роч­ней­шем мраморе.

— А где мистер Краггс? — обес­по­ко­ен­но погля­ды­ва­ла вверх одним гла­зом Фиц-Джеральд.

— Мистер Краггс? Он ска­зал, что ему надо куда-то там по делам это­го его обще­ства — Борь­бы с Пороком.

— Нет, вы такая счаст­ли­вая, такая счастливая…

Мис­сис Лори про­шлась по сто­ло­вой. Нож­ки одно­го из метал­ли­че­ских сту­льев сто­я­ли вне пред­на­зна­чен­ных гнезд на ков­ре. Мис­сис Лори подви­ну­ла стул. Взо­шла наверх, в спаль­ню, под­ня­ла што­ру, окош­ко откры­то, спаль­ня осве­жа­лась. Впро­чем, мис­сис Лори была уве­ре­на, что окош­ко откры­то, но поче­му-то надо было под­нять што­ру, взглянуть.

Мис­сис Лори сно­ва усе­лась в сто­ло­вой и наблю­да­ла шествие бес­чис­лен­ных коля­со­чек. А мистер Краггс — на лац­кане белый кре­стик Апо­сто­ла Обще­ства Борь­бы с Поро­ком, — мистер Краггс где-то мед­лен­но мчал­ся в гул­ких тру­бах. Чугун­ные веки опу­ще­ны в экс­трен­ный выпуск: в три часа цеп­пе­ли­ны заме­че­ны над Север­ным морем. Это было совер­шен­но кстати.

«Пре­вос­ход­но, пре­вос­ход­но», — мистер Краггс пред­вку­шал успех: атмо­сфе­ра была подходящая.

И мистер Краггс решил исполь­зо­вать атмо­сфе­ру — в Хэмпстед-парке.

При­го­род Хэмп­стед-Гар­ден со сто­ро­ны Уил­ли­филд-Уэй. Уильям Рэт­клифф. 1914 год

Хэмп­стед-парк до кра­ёв был налит шам­пан­ским: туман лёг­кий, насквозь про­во­ло­чен­ный ост­ры­ми искра­ми. По двое тес­но на ска­ме­еч­ках, пле­чом к пле­чу, всё бли­же. Истле­ва­ло скуч­ное пла­тье, и из тела в тело стру­и­лось солн­це­вое шам­пан­ское. И вот двое на зелё­ном шел­ке тра­вы, при­кры­тые мали­но­вым зон­ти­ком: вид­ны толь­ко ноги и кусо­чек кру­же­ва. В вели­ко­леп­ной все­лен­ной под мали­но­вым зон­ти­ком — закрыв­ши гла­за пили сума­сшед­шее шампанское.

— Экс­трен­ный выпуск! В три часа зэп­пы над Север­ным морем!

Но под зон­ти­ком — в мали­но­вой все­лен­ной — бес­смерт­ны: что за дело, что в дру­гой, отда­лён­ной все­лен­ной будут убивать?

И мимо нес­лась кару­сель мол­ние­нос­ных маль­чи­шек: соби­ра­те­ли окур­ков, про­дав­цы экс­трен­ных выпус­ков, сча­стья, целу­ю­щих­ся сви­нок, патен­то­ван­ных пилюль для муж­чин. И трес­ку­чий пет­руш­ка, и пыха­ю­щие дымом маши­ны на колё­сах с сосис­ка­ми и каш­та­на­ми, и ста­да цилин­дров — гусь­ком, как неисто­вые от вес­ны слоно-автобусы…

Прон­зи­тель­ный свист — нестер­пи­мо, кну­том. И ещё раз: кну­том. Высу­ну­лись голо­вы из-под мали­но­во­го зон­ти­ка, цилин­дров, белых гро­мад­ных шляп: на сто­ле — чугун­ный мону­мен­тик, сто­ял и сви­стел серьёзно.

— Леди и джентль­ме­ны! — Мистер Краггс пере­стал сви­стеть. — Леди и джентль­ме­ны, экс­трен­ный выпуск: зэп­пы над Север­ным морем. Леди и джентль­ме­ны, про­верь­те себя: гото­вы ли вы уме­реть? Смерть сего­дня. Это вы умрё­те… нет, нет, не ваша сосед­ка, а имен­но вы, пре­крас­ная леди под мали­но­вым зон­ти­ком. Вы улы­ба­е­тесь, ваши зубы свер­ка­ют, но зна­е­те ли вы, как улы­ба­ет­ся череп? Оста­но­ви­тесь — толь­ко на секун­ду — про­верь­те себя, все ли вы сде­ла­ли, что вам надо сде­лать до смер­ти? Вы — под мали­но­вым зонтиком!

— Нет ещё, они — не все… — тонень­ким голос­ком писк­нул при­молк­ший было петрушка.

Засме­я­лись. Засме­я­лась пре­крас­ная леди, закры­лась мали­но­вым небом-зон­ти­ком и явно для всех при­жа­ла коле­ни к сво­е­му Ада­му: они были одни в мали­но­вой все­лен­ной, и они были бес­смерт­ны, и парк до кра­ёв был полон ост­ры­ми искрами.

* * *
Мистер Краггс кру­жил вокруг мали­но­вой все­лен­ной, из-под зон­ти­ка вид­ны были чёр­ные дам­ские туфли и корич­не­вые муж­ские. Корич­не­вые муж­ские туфли и шёл­ко­вые, синие, в корич­не­вых горош­ках нос­ки — были явно очень высо­ко­го, доро­го­го сор­та. Это заслу­жи­ва­ло внимания.

Мистер Краггс гулял, неся впе­ре­ди, на живо­те, гро­мад­ные кра­бо­вые клеш­ни и опу­стив веки. Опу­стив чугун­ные веки, мистер Краггс обе­дал, а за сосед­ним сто­ли­ком обе­да­ла пре­крас­ная леди под мали­но­вым зон­ти­ком. Она была вся нали­та слад­ким янтар­ным соком солн­ца: мучи­тель­но надо было, чтоб её отпи­ли хоть немно­го. Ябло­ко — в без­вет­рен­ный, душ­ный вечер: уже нали­лось, про­зрач­не­ет, зады­ха­ет­ся — ах, ско­рее бы отло­мить­ся от вет­ки — и наземь.

Она вста­ла, леди Ябло­ко под мали­но­вым зон­ти­ком, и встал её Адам — всё рав­но, кто он: он толь­ко зем­ля. Мед­лен­ные, отяг­чён­ные — под­ня­лись на лило­ве­ю­щий в сумер­ках холм, пере­ва­ли­ли, мед­лен­но тону­ли в зем­лю по ту сто­ро­ну хол­ма. Голо­вы — один толь­ко мали­но­вый зон­тик, — и нету.

Мистер Краггс выждал мину­ту. Всё так же что-то пря­ча под опу­щен­ны­ми чугун­ны­ми века­ми, взо­брал­ся на холм, огля­дел­ся — и с неожи­дан­ной для мону­мен­ти­ка кры­си­ной прыт­ко­стью юрк­нул вниз.

Там, вни­зу, всё быст­ро лох­ма­те­ло, всё обрас­та­ло фио­ле­то­вой ноч­ной шер­стью: дере­вья, люди. Под душ­ны­ми шуба­ми кустов неж­ные, оброс­шие зве­ри часто дыша­ли и шеп­та­лись. Ошер­стев­ший, неслыш­ный, мистер Краггс шны­рял по пар­ку гро­мад­ной, при­снив­шей­ся кры­сой, свер­ка­ли лез­вия — к ночи рас­крыв­ши­е­ся лез­вия глаз на шер­стя­ной мор­де, мистер Краггс запы­хал­ся. Мали­но­во­го зон­ти­ка нигде не было.

«Лод­ка…» — клеш­ни мисте­ра Краггса сжа­лись и ухва­ти­лись за послед­нее: раз или два ему слу­ча­лось най­ти в лодке.

Тихий, смо­ля­ной пруд. Пара лебе­дей посре­дине прон­зи­тель­но беле­ет наго­той. И вда­ли, под уют­но навис­шей ивою — лодка.

Мистер Краггс быст­рее зашле­пал по тра­ве лапа­ми. Лебе­ди всё бли­же, белее. На цыпоч­ках, осто­рож­но пере­гнул­ся через ствол ивы.

Лод­ка — вни­зу. Круг­ло тем­нел, при­кры­вая лица, мяг­кий лох­ма­тый зон­тик, недав­но ещё мали­но­вый — в одном кон­це лод­ки, а в дру­гом — лебе­ди­но беле­ли в тем­но­те ноги.

Мистер Краггс вытер лицо плат­ком, раз­жал клеш­ни. Счаст­ли­во отды­хая, про­ле­жал мину­ту — и неслыш­ный, шер­стя­ной, на живо­те пополз вниз по скольз­кой глине.

— Доб­рый вечер, гос­по­да! — воз­ле лод­ки встал мону­мен­тик. Веки цело­муд­рен­но опу­ще­ны. Улы­ба­лись выпер­шие впе­ред нос, ниж­няя челюсть и губы.

Мельк­ну­ло, про­па­ло лебе­ди­но-белое. Вскрик. Зон­тик выпрыг­нул в воду и поплыл. Лох­ма­тый зверь выско­чил из лод­ки на Краггса:

— Ч‑чёрт! Какое — какое вы име­е­те… Да я вас про­сто — я вас…

Мистер Краггс улы­бал­ся, опу­стив веки. Страш­ные кра­бо­вые клеш­ни раз­жа­лись, закле­щи­ли руки Ада­ма пре­крас­ной леди Ябло­ко — и Адам, пых­тя, забил­ся в кап­кане. Мистер Краггс улыбался.

— Вы — пой­дё­те — со мною — на бли­жай­шую — поли­цей­скую стан­цию. Вы и ваша дама, — я очень сожа­лею. Вы объ­яви­те там име­на — своё и вашей дамы. И мы встре­тим­ся потом на суде: мне очень жаль гово­рить об этом. О, вы ска­жи­те леди, что­бы она пере­ста­ла пла­кать: за нару­ше­ние нрав­ствен­но­сти в обще­ствен­ном месте — нака­за­ние вовсе не такое большое.

— Послу­шай­те… ч‑чёрт! Вы отпу­сти­те мои руки? Я вам говорю…

Но мистер Краггс дер­жал креп­ко. Леди Ябло­ко сто­я­ла теперь в пес­ке на коле­нях, при­кры­ва­ла лицо коле­ня­ми и, всхли­пы­вая, несвяз­но умо­ля­ла. Мистер Краггс улыбался.

— Мне, пра­во, очень жаль вас, моя доро­гая леди. Вы так ещё моло­ды — и фигу­ри­ро­вать на суде…

— О, всё что хоти­те — толь­ко не это! Ну хоти­те — хоти­те… — Руки леди лебе­ди­но беле­ли в лох­ма­той темноте.

— Ну, хоро­шо: толь­ко — ради вас, оча­ро­ва­тель­ная леди. Обе­щай­те, что вы боль­ше ни-ког-да…

— О, вы такой .. мило­серд­ный… как Бог. Обе­щаю вам — о, обещаю!

Одной клеш­нёй всё ещё дер­жа обмяк­ше­го, уби­то­го Ада­ма, дру­гою — Краггс выта­щил сви­сток и вло­жил в рот:

— Вот види­те: один шаг — и я свист­ну… — Он отпу­стил плен­ни­ка. Огля­дел его с шёл­ко­вых нос­ков до голо­вы, при­ки­нул на глаз — и корот­ко бросил:

— Пять­де­сят гиней.

— Пять­де­сят… гиней? — сде­лал тот шаг на Краггса. Сви­сток Краггса заве­ре­щал — ещё пока чуть слыш­но, но сей­час… Плен­ник остановился.

— Ну? У вас чеко­вая книж­ка с собой? Я вам посве­чу, — любез­но пред­ло­жил мистер Краггс, выта­щил кар­ман­ный элек­три­че­ский фонарик.

Вильерс-стрит, Чаринг-кросс. Кон­стан­тин Гор­ба­тов. 1930‑е годы

Плен­ник, скри­пя зуба­ми, писал чек в Лон­дон-Сити-энд-Мид­ланд-Бэнк. Леди остол­бе­не­лы­ми гла­за­ми плы­ла со сво­им зон­ти­ком: зон­тик мед­лен­но и наве­ки исче­зал в лох­ма­той тем­но­те. Мистер Краггс, дер­жа сви­сток в зубах, улы­бал­ся: два меся­ца были обес­пе­че­ны. Пять­де­сят гиней! Так вез­ло мисте­ру Крагг­су не часто.

6

Тем­но. Дверь в сосед­нюю ком­на­ту при­кры­та неплот­но. Сквозь двер­ную щель — по потол­ку поло­са све­та: ходят с лам­пой, что-то слу­чи­лось. Поло­са дви­жет­ся всё быст­рей, и тём­ные сте­ны — всё даль­ше, в бес­ко­неч­ность, и эта ком­на­та — Лон­дон, и тыся­чи две­рей, мечут­ся лам­пы, мечут­ся поло­сы по потол­ку. И может быть — всё бред…

Что-то слу­чи­лось. Чёр­ное небо над Лон­до­ном — трес­ну­ло на кусоч­ки: белые тре­уголь­ни­ки, квад­ра­ты, линии — без­молв­ный, гео­мет­ри­че­ский бред про­жек­то­ров. Куда-то про­нес­лись стрем­глав ослеп­шие сло­но-авто­бу­сы с поту­шен­ны­ми огня­ми. По асфаль­ту топот запоз­да­лых пар — отчёт­ли­во — лихо­ра­доч­ный пульс — замер. Всю­ду захло­пы­ва­лись две­ри, гас­ли огни. И вот — выме­тен­ный мгно­вен­ной чумой, опу­сте­лый, гул­кий, гео­мет­ри­че­ский город: без­молв­ные купо­ла, пира­ми­ды, окруж­но­сти, дуги, баш­ни, зубцы.

Секун­ду тиши­на вспу­ха­ла, истон­ча­лась, как мыль­ный пузырь, и — лоп­ну­ла. Загу­де­ли, зато­па­ли изда­ли бом­ба­ми чугун­ные ступ­ни. Всё выше, до неба, бре­до­вое, обруб­лен­ное суще­ство — ноги и брю­хо — тупо, сле­по выто­пы­ва­ло бом­ба­ми по куби­че­ским мура­вьи­ным коч­кам и мура­вьям вни­зу. Цеппелины…

Лиф­ты не успе­ва­ли гло­тать: муравьи сыпа­лись вниз по запас­ным лест­ни­цам. Вис­ли на под­нож­ках, с гро­хо­том нес­лись в тру­бах — всё рав­но куда, выле­за­ли — всё рав­но где. И тол­пи­лись в бре­до­вом под­зем­ном мире с навис­шим бетон­ным небом, пере­пу­тан­ны­ми пеще­ра­ми, лест­ни­ца­ми, солн­ца­ми, киос­ка­ми, автоматами.

— Цеп­пе­ли­ны над Лон­до­ном! Экс­т­ра-экс­трен­ный выпуск! — шны­ря­ли меха­ни­че­ские, завод­ные мальчишки.

Мистер Краггс нёс­ся в вагоне стоя, дер­жась за ремень, и не поды­мал глаз от экс­трен­но­го выпус­ка. Цилин­дры и шля­пы всё при­бы­ва­ли, сдви­ну­ли его с пье­де­ста­ла — впе­рёд — к чьим-то коле­ням — коле­ни дро­жа­ли. Мистер Краггс взгля­нул: леди Яблоко.

— Ах, вот как? И вы здесь? Очень при­ят­но, очень… Про­шу изви­не­ния: так тес­но… — Мистер Краггс снял цилиндр с улыбкой.

Леди Ябло­ко была одна. Леди Ябло­ко отве­ти­ла мисте­ру Крагг­су улыб­кой, тупо-покорной.

В левом внут­рен­нем кар­мане мисте­ра Краггса лежал чек на пять­де­сят гиней и грел серд­це мисте­ра Краггса. Мистер Краггс любез­но шутил.

— Мы, как древ­ние хри­сти­ане, вынуж­де­ны спа­сать­ся в ката­ком­бах. Не прав­да ли, мисс, очень забавно?

Мисс долж­на была сме­ять­ся — и не мог­ла. Изо всех сил — и нако­нец засме­я­лась, вышло что-то неле­пое, непри­лич­но-гром­кое, на весь вагон. Со всех сто­рон обо­ра­чи­ва­лись. Мистер Краггс, при­под­няв цилиндр, тороп­ли­во про­дви­гал­ся вперёд…

— Хам­мер­смит! Поезд ней­дёт даль­ше! — кон­дук­тор звяк­нул две­рью, поли­лись из вагона.

Свер­ху, сквозь колод­цы лиф­тов и лест­ниц, был слы­шен глу­хой чугун­ный гул. Цилин­дры и огром­ные, наис­кось наде­тые, шля­пы — оста­лись на плат­фор­ме, влип­ли в осле­пи­тель­но белые сте­ны, сли­лись с мали­но­вы­ми и зелё­ны­ми пла­ка­та­ми, с непо­движ­но мча­щи­ми­ся лица­ми на авто­мо­би­ле «роллс-ройс», с «Авто­ма­ти­че­ским солн­цем». В белых кафель­ных ката­ком­бах спа­са­лась тол­па стран­ных пла­кат­ных христиан.

Леди Ябло­ко поте­рян­но огля­де­лась, заце­пи­лась гла­за­ми за един­ствен­ную зна­ко­мую фигу­ру — со сло­жен­ны­ми на живо­те клеш­ня­ми и вышлё­пы­ва­ю­щи­ми лапа­ми — и меха­ни­че­ски, во сне, вошла в лифт вме­сте с Крагг­сом. Лифт понёс их наверх, на улицу.

Там, в чёр­ном небе, мель­ка­ли белые тре­уголь­ни­ки линии, нес­лись с топо­том и гулом глу­хие чере­па­хи-дома, дере­вья. Леди Ябло­ко догна­ла Краггса.

— Послу­шай­те… Про­сти­те. Не може­те ли вы меня, ради Бога, куда-нибудь. Мне надо было в Лэй­стер-скве­ре, я ниче­го не понимаю.

Вид на Лестер-сквер. Кон­стан­тин Гор­ба­тов. 1930‑е годы

Чугун­ный мону­мен­тик оста­но­вил­ся устой­чи­во на секун­ду, века. Из-под опу­щен­ных век в тем­но­те — лез­вия глаз:

— Пра­во, я очень сожа­лею. Но я тороп­люсь домой. И кро­ме того… — мистер Краггс неслыш­но сме­ял­ся, это было про­сто смеш­но — толь­ко поду­мать, он — и… и… какая-то…

Пер­пен­ди­ку­ляр­но над голо­вой, в истон­ча­ю­щей­ся тишине, стре­ко­тал гро­мад­ный шер­шень. Мистер Краггс торо­пил­ся. Лори была одна. Он быст­ро вышлё­пы­вал лапа­ми по асфаль­ту. Пока­за­лось, чек пере­стал шеве­лить­ся в кар­мане, мистер Краггс при­оста­но­вил­ся пощу­пать — и услы­шал дроб­ные, дро­жа­щие шаж­ки сза­ди изда­ли к нему бежа­ла тень, как поте­рян­ная, бес­хоз­ная собач­ка, роб­ко, униженно.

Ста­ло ясно: эта… эта жен­щи­на пой­дёт за ним до самых две­рей, будет сто­ять всю ночь или сидеть на сту­пень­ках, и вооб­ще — что-то неле­пое, как во сне.

Мистер Краггс вытер плат­ком лоб, через пле­чо поко­сив­шись назад, — юрк­нул в пер­вый тём­ный пере­уло­чек попасть в дом со двора.

Ощу­пью, по выщерб­лен­ным в верее кир­пи­чам, мистер Краггс разыс­кал свою калит­ку и стук­нул. В тём­ном окне спаль­ни неяс­но про­бе­ле­ло лицо — это было явно лицо мис­сис Лори. Мис­сис Лори раз­мах­ну­лась и что-то бро­си­ла из окна. Что бы это всё значило?

Ман­сард­ная ком­на­та. Уильям Рэт­клифф. 1918 год

Мистер Краггс дол­го сту­чал, сту­чал всё гром­че — на всю Аббат­скую ули­цу — но калит­ка не откры­ва­лась. Мистер Краггс обсуж­дал поло­же­ние и ста­рал­ся выта­щить из голо­вы хоть что-нибудь удо­бо­по­нят­ное, как вдруг топ­ну­ли совсем рядом, тут, чугун­ные ступ­ни, задре­без­жа­ли вереш­ки стё­кол, сва­лил­ся цилиндр мисте­ра Краггса, и, ловя цилиндр, мону­мен­тик упал на асфальт.

7

По вос­кре­се­ньям, когда мисте­ра Краггса не было дома, мис­сис Лори при­ни­ма­ла у себя мать и сестру.

В сумер­ках — они при­хо­ди­ли из Уайт-Чепе­ля, сту­ча­ли тихонь­ко в зад­нюю калит­ку и через кух­ню шли в сто­ло­вую. В метал­ли­че­ской сто­ло­вой они сади­лись на кра­е­шек сту­ла, в шля­пах пили чай, съе­да­ли по одно­му кусоч­ку кекса.

— Ну, пожа­луй­ста, милые, бери­те: у меня в буфе­те — дру­гой такой же, целый… — мис­сис Лори тор­же­ству­ю­ще откры­ва­ла буфет.

— Нет, спа­си­бо. Пра­во же… — гостьи гло­та­ли слю­ну и, сидя на кра­еш­ке, одним ухом вслу­ши­ва­лись за окош­ко, что­бы не про­зе­вать зна­ко­мо­го вышлё­пы­ва­нья лап и вовре­мя исчез­нуть в кух­ню. Но слы­шал­ся толь­ко шорох по асфаль­ту бес­чис­лен­ных пле­тё­ных колясочек.

— Счаст­ли­вая вы, Лори… — взды­ха­ли гостьи, любу­ясь. — Пом­нишь, как ты, быва­ло, с нами на рын­ке… А теперь…

Мра­мор мис­сис Лори розо­вел: это так нуж­но — извне полу­чить под­твер­жде­ние, что ты — счастливая…

Втро­ём шли в спаль­ню. Мис­сис Лори зажи­га­ла свет, сия­ли хру­сталь­ные под­вес­ки, бле­сте­ли гла­за. На кро­ва­ти, на сту­льях — нево­об­ра­зи­мо-кру­жев­ное, и белое, и паутинное.

— Ну, Лори, пожа­луй­ста. В белом вы, долж­но быть, пря­мо — королева.

Мис­сис Лори раз­де­ва­лась за шир­мой. Вышла — в чёр­ных чул­ках, и в туф­лях, и в тон­чай­шем белом: тёп­лый мра­мор мис­сис Лори чуть-чуть розо­вел сквозь белое, пере­ли­ва­лись, розо­вея, хру­сталь­ные под­вес­ки, и быст­ро колы­ха­лась розо­вая зана­весь на губах мис­сис Лори: вот-вот раз­ду­нет­ся ветром.

— Счаст­ли­вая вы, Лори, — взды­ха­ли гостьи, любуясь.

Вни­зу кто-то сту­чал в дверь. У всех трёх — одно: Краггс.

— Гос­по­ди, уж тем­но, дав­но пора домой, — вско­чи­ли гостьи.

Мис­сис Лори наспех наки­ну­ла утрен­ний белый халат, про­во­ди­ла мать и сест­ру через чёр­ный ход и откры­ла дверь.

Но это был не Краггс: в две­рях сто­ял со сверт­ком бело­во­рот­нич­ко­вый маль­чиш­ка, и буд­то наив­но так — шму­ры­гал носом, но один мыши­ный глаз хит­ро прищурен.

— Вам, мадам, — подал он свёрток.

В свёрт­ке, как и про­шлое вос­кре­се­нье, был букет чай­ных роз, с отто­пы­рен­ны­ми, ото­гну­ты­ми по кра­ям лепестками.

Мис­сис Лори вспыхнула.

— Отдай­те назад, — сер­ди­то ткну­ла она букет мальчишке.

Маль­чиш­ка при­щу­рил глаз ещё больше:

— Ну‑у, куда же: мага­зин не при­мет, день­ги уплочены.

Мис­сис Лори побе­жа­ла с буке­том в спаль­ню. Розы были очень спе­лые, лепест­ки сыпа­лись по лест­ни­це, мис­сис Лори рас­те­рян­но огля­ды­ва­лась. Суну­ла букет под кру­жев­ной ворох на сту­ле и, соби­рая по пути лепест­ки со сту­пе­ней, пошла вниз. Про­тя­ну­ла три пен­са маль­чиш­ке, ста­ра­ясь гля­деть вверх — мимо пони­ма­ю­ще-при­щу­рен­но­го мыши­но­го глаза.

Там, ввер­ху, было чёр­ное моза­ич­ное небо — из белых пол­за­ю­щих тре­уголь­ни­ков и квадратов.

— Ну, да, конеч­но: зэп­пы летят, — весе­ло отве­тил маль­чиш­ка под­ня­тым бро­вям мис­сис Лори. — То и гля­ди нач­нут. Спа­си­бо, мáдам… — и ныр­нул в темноту.

Мис­сис Лори спу­сти­ла жалю­зи в сто­ло­вой и — вся в метал­ли­че­ском сия­нье — торо­пи­лась уло­жить зна­ме­ни­тые лож­ки, каж­дую в соот­вет­ству­ю­щий футляр­чик: надо было ско­рей, пока ещё не нача­ли. На шестой ложеч­ке, с тре­мя зáм­ка­ми — герб горо­да Нью­кас­ла — ухну­ло глу­хо. Ложеч­ка с тре­мя зáм­ка­ми оста­лась лежать на сто­ле, рядом с пустым футляром.

Тупые чугун­ные ступ­ни с гро­хо­том выто­пы­ва­ли — по домам, по людям — всё бли­же. Ещё шаг — и мир мис­сис Лори рух­нет: Краггс, ложеч­ки, невообразимо-кружевное…

Жить — ещё пять минут. И надо — самое главное.

«Букет… Самое глав­ное — выки­нуть букет…» — очень торо­пи­лась ска­зать себе мис­сис Лори.

В спальне — выхва­ти­ла букет из-под кру­жев­ной груды.

«Ну да, во двор. К нему же во двор, что­бы он…»

Она высу­ну­лась в окно, раз­мах­ну­лась. Про­нес­лось совсем близ­ко бре­до­вое гео­мет­ри­че­ское небо — и чёр­ная, выре­зан­ная из кача­ю­ще­го­ся кар­то­на фигу­ра на сосед­нем дво­ре. Мис­сис Лори со зло­стью бро­си­ла пря­мо в лицо ему букет и услы­ша­ла — может быть в бре­ду — такой смеш­ной, дет­ский, хлю­па­ю­щий плач.

Топ­ну­ло тут, рядом; задре­без­жа­ли вереш­ки стё­кол, вали­лось; рушил­ся мир мис­сис Лори, ложеч­ки, кружевное.

— Бэй­ли! Бэй­ли! — раз­ру­шен­ная мис­сис Лори стрем­глав лете­ла по лест­ни­це вниз во двор.

Мельк­ну­ло бре­до­вое небо. Мельк­ну­ла под забо­ром чёр­ная, неле­по-тон­кая фигу­ра. И неж­ные, как у жере­бён­ка, губы раз­дви­ну­ли зана­весь на губах мис­сис Лори. Жить ещё минуту.

На асфаль­те, усе­ян­ном уголь­ной пылью, жили мину­ту, век, в бес­смерт­ной мали­но­вой все­лен­ной. В калит­ку сту­ча­ли, сту­ча­ли. Но в дале­кой мали­но­вой все­лен­ной не было слышно.

* * *
Элек­три­че­ские лам­пы потух­ли. Запи­на­ясь лапа­ми в лох­ма­той тем­но­те и раз­дав­ли­вая вереш­ки стё­кол, мистер Краггс дол­го бро­дил по ком­на­там и звал:

— Лори! Да где же вы, Лори?

Чугун­ные ступ­ни, ухая, ухо­ди­ли к югу, зати­ха­ли. Мистер Краггс нашёл нако­нец свеч­ку, побе­жал наверх, в спальню.

И почти сле­дом за ним на поро­ге яви­лась мис­сис Лори.

— Гос­по­ди! Где вы были? — повер­нул­ся на пье­де­ста­ле мистер Краггс. — Цилиндр, пони­ма­е­те, сби­ло цилиндр… — Мистер Краггс под­нял све­чу и рас­крыл рот белый утрен­ний халат мис­сис Лори — рас­стёг­нут, и тон­чай­шее белое под ним — изо­рва­но и всё в уголь­ной пыли. На рес­ни­цах — слё­зы, а губы…

Зана­ве­си не было.

— Что с вами? Вы… вы не ране­ны, Лори?

— Да… То есть нет. О нет! — засме­я­лась мис­сис Лори. — Я толь­ко… Вый­ди­те на минут­ку, я сей­час пере­оде­нусь и спу­щусь в сто­ло­вую. Кажет­ся, уже всё кончилось.

Мис­сис Лори пере­оде­лась, тща­тель­но собра­ла лепест­ки с полу, уло­жи­ла их в кон­вер­тик, кон­вер­тик — в шка­тул­ку. Чугун­ные ступ­ни затих­ли где-то на юге. Всё кончилось.

1918

Пуб­ли­ка­ция под­го­тов­ле­на авто­ром теле­грам-кана­ла CHUZHBINA.

Читай­те также:

— «Кня­ги­ни, бале­ри­ны, актри­сы. Десять кра­са­виц Лон­до­на с рус­ски­ми кор­ня­ми»;

— «Париж XX века кисти рус­ских худож­ни­ков-эми­гран­тов»;

— «„Страх“ С. Юра­со­ва: побег совет­ско­го офи­це­ра из ГДР». 

Александр Невзоров*. Спектакль длиной в жизнь

От
Семён Извеков
-

На VATNIKSTAN не один раз выхо­ди­ли мате­ри­а­лы, где упо­ми­на­лась звез­да оте­че­ствен­ной жур­на­ли­сти­ки Алек­сандр Невзо­ров*. В его карье­ре было очень мно­го пово­ро­тов и изме­не­ний, и сто­ит знать о ней не толь­ко по совре­мен­ным выступ­ле­ни­ям на youtube, но и по мате­ри­а­лам ста­ро­го ТВ. Наш ретро­те­ле­кри­тик Семён Изве­ков про­дол­жа­ет гале­рею совре­мен­ных жур­на­ли­стов на при­ме­ре хариз­ма­тич­ной пер­со­ны «Гле­бы­ча».

Невзо­ров — это спек­такль длин­ною в жизнь. Пом­нит­ся, Фред­ди Мер­кью­ри звал себя «вели­ким при­твор­щи­ком». Но Алек­сандр Гле­бо­вич кажет­ся мне не мень­шим лице­де­ем, неже­ли вели­чай­ший рок-музы­кант. Всё своё бытие он пре­вра­тил в спек­такль име­ни себя, где он в цен­тре вни­ма­ния, у всех на устах, а осталь­ные — лишь под­тан­цов­ка. Он пре­крас­но игра­ет роли иппо­ло­га и кас­ка­дё­ра, репор­тё­ра и писа­те­ля, либе­ра­ла и депу­та­та, пра­во­слав­но­го и ате­и­ста, лиде­ра и изгоя, вои­на и бур­жуа, роман­ти­ка и учё­но­го. Что бы он ни делал — сра­жа­ет сво­ей игрой.


Невзо­ров — Сатана

В общем-то, о нём и так мно­го все­го ска­за­но. Но мы пого­во­рим о мало­из­вест­ном. Маль­чик был мажо­ром, вну­ком гене­ра­ла КГБ, сыном зна­ме­ни­той ленин­град­ской жур­на­лист­ки Гали­ны Невзо­ро­вой. Отец его — то ли инде­ец, то ли аме­ри­ка­нец, то чуть ли не аван­гард­ный живо­пи­сец Глеб Бого­мо­лов, и это тоже часть леген­ды. С мамой он не общал­ся с юно­сти, так как она яко­бы отверг­ла люби­мо­го дедушку-гэбиста.


Моло­дой и красивый

Пат­ри­от Саш­ка даже косил под шизи­ка. По све­де­ни­ям «Ком­мер­сан­та», в 1975 году юный Саша косил от армии на мед­ко­мис­сии как шизофреник:

«Невзо­ров Алек­сандр… не рабо­та­ет, не учит­ся… В направ­ле­нии [воен­ко­ма­та] отме­ча­ют­ся три совер­шен­ные в про­шлом демон­стра­тив­ные суи­цид­ные попыт­ки, увле­кал­ся нар­ко­ти­ка­ми и дру­ги­ми меди­ка­мен­тоз­ны­ми сред­ства­ми… Во вре­мя осмот­ра на мед­ко­мис­сии… крив­лял­ся, предъ­яв­лял галлюцинации».

И добил­ся сво­е­го! Глав­ное, ведь потом ездил на вой­ну, был бра­вым сол­да­том! Но это потом, тогда слу­жить ему не хоте­лось, да и дед гене­рал, кто тако­го тронет.


Про армию

Пытал­ся учить­ся на фил­фа­ке, в семи­на­рии, теат­раль­ном, но не доучил­ся нигде. Но надо было рабо­тать, рано женил­ся, роди­лась дочь. Тогда он носил длин­ные воло­сы аки Лен­ский, ходил в ста­рой дол­го­по­лой шине­ли в мод­ное кафе «Сай­гон», где тусил весь рок-клуб (Цой, БГ, Башла­чёв, «пол­ков­ник Васин»).

Рабо­тал где при­дёт­ся: в музее Пуш­ки­на, на конюшне, объ­ез­жал низ­ко­рос­лых казах­ских лоша­дей в сов­хо­зе «Ручьи». Потом нани­мал­ся кас­ка­дё­ром, бла­го им пла­ти­ли щед­ро. 14 пере­ло­мов и куча паде­ний. Во вре­мя сабель­но­го боя жере­бец про­тив­ни­ка вне­зап­но вывер­нул­ся и уда­ром зад­них копыт раз­дро­бил ногу, но Алек­сандр остал­ся в сед­ле и носил­ся гало­пом на коне, про­дол­жая руб­ку с противником.


Бес­печ­ный ездок во всей кра­се своей

Кас­ка­дёр­ство и при­ве­ло его на ЛенТВ, где он обна­ру­жил в себе сце­нар­ный талант: он пишет сце­на­рии к музы­каль­ным роли­кам, пере­да­че «Сказ­ка за сказ­кой» (её смот­рел весь Вар­шав­ский блок). Звёзд­ный час слу­чил­ся, когда по его скрип­там были сня­ты доку­мен­тал­ки о дири­жё­ре Мра­вин­ском. Мэтр и вели­кий мастер, будучи суе­вер­ным, запре­щал съём­ки сво­их репе­ти­ций и кон­цер­тов. Невзо­ров, сумев одна­жды задер­жать вели­ко­го дири­жё­ра в кори­до­ре теле­цен­тра, про­го­во­рил с ним око­ло часа.

Так ста­ло ясно, что надо ему в кадр, он гораз­до актив­нее чекан­ных слу­жак ЛенТВ. Тогда ему пред­ла­га­ют помо­гать в рабо­те над новой новост­ной пере­да­чей «360 секунд» (поз­же 600). Пред­по­ла­га­лось сде­лать про­грам­му о город­ских ново­стях, новую и пере­стро­еч­ную, как заве­ща­ла глас­ность. Веду­щий пере­да­чи — имя его неиз­вест­но — то ли забу­хал, то ли опоз­дал, и Невзо­ро­ва поса­ди­ли в кадр. Пошло хоро­шо — и понеслась.

На самом деле, «600 секунд» в раз­ные годы вёл не толь­ко Гле­быч, но и Свет­ла­на Соро­ки­на, и дру­гие. Но кто это пом­нит. Невзо­ров изоб­ре­та­ет новый жанр: кол­лаж «тру­пи­ка, попи­ка и филар­мо­нии», так это нарёк сам автор. Полу­чи­лась безум­но инте­рес­но, как толь­ко он мог делать. Репор­та­жи — все как на под­бор — крайне яркие, 10 минут ста­но­ви­лись целым кино, с дра­ма­тур­ги­ей и эмо­ци­я­ми over 9000. Воз­дей­ствие на пси­хи­ку пере­да­чи изу­ча­ла сама ака­де­мик Бехтерева!


Если вы не запла­че­те после это­го — у вас нет сердца!

Чер­ну­ха без мини­маль­ной цен­зу­ры и мора­ли пере­ме­жа­лась со слез­ли­вы­ми репор­та­жа­ми о бедах и горе­стях ста­ри­ков и детей, мате­рей-оди­но­чек и инва­ли­дов, а так­же с осве­ще­ни­ем куль­тур­ной жиз­ни Ленин­гра­да и воз­рож­де­ни­ем свя­той Церк­ви. Невзо­ров был пер­вым лиде­ром рей­тин­гов СССР, зане­сён­ным в Кни­гу Гин­не­са (при­мер­но 90% теле­ви­зо­ров РСФСР смот­ре­ли его).

Это Питер — здесь шлю­хи, грязь дво­ров и парад­ных, алка­ши и бом­жи рядом с шедев­ра­ми миро­во­го искус­ства. Бед­ня­ки и попро­шай­ки в тря­пье здесь лежат воз­ле колонн бир­жи де Томо­на, а из «Шме­ля» уби­ва­ют воз­ле Ака­де­мии Худо­жеств на набе­реж­ной. Не вери­те? Смот­ри­те «600 секунд»!


Фильм япон­ско­го теле­ви­де­ния о Ленин­град­ском ТВ, где пока­за­ны закад­ро­вые момен­ты съё­мок «Секунд»

Вес пере­да­чи рос, и Невзо­ров из вла­сти­те­ля дум пре­вра­тил­ся в насто­я­ще­го поли­ти­ка — после его сюже­тов пода­ва­ли в отстав­ку чинов­ни­ки Лен­со­ве­та, его аги­та­ция помог­ла Соб­ча­ку стать мэром горо­да и отча­сти Ель­ци­ну пре­зи­ден­том. И он решил стать вла­стью, поли­ти­че­ской силой в реа­ле, в пику демо­кра­там его взгля­ды сно­ва меня­ют­ся — теперь он за СССР и про­тив Ель­ци­на. Выс­шей точ­кой его аги­та­ции ста­ли серии «Наши» — о сол­да­тах, бро­шен­ных стра­ной, но про­дол­жа­ю­щих слу­жить, об окру­жён­ных в Виль­ню­се и Риге, обре­чён­ных на смерть или тюрь­му. Невзо­ров был с ними, на линии огня и на гра­ни, не боял­ся, про­кли­нал Гор­ба­чё­ва и всех, кто оста­вил на рас­тер­за­ние фаши­стам рус­ских людей в Прибалтике.

В общем-то, де-факто он был одним из лиде­ров анти­ли­бе­раль­ных сил в 1991–1993 годах, пер­вым, кто пуб­лич­но защи­щал ГКЧП и Союз, когда народ обо­жал Ель­ци­на. Он созда­ёт дви­же­ние «Наши», реаль­ную пар­тию с десят­ка­ми тысяч людей. Но не смог он спа­сти ГКЧП, хотя бороть­ся про­дол­жал, шель­муя либе­ра­лов в «Секун­дах». Толь­ко эта пере­да­ча и даёт пол­но­цен­ную три­бу­ну анти­ель­цин­ско­му флан­гу — обще­ству «Память», Про­ха­но­ву, Мака­шо­ву и Баркашову.

Вокруг него соби­ра­ет­ся реаль­ная сила, штаб актив­ной крас­ной оппо­зи­ции. Власть демо­кра­тов сла­ба, Соб­чак и Ель­цин не зна­ют: а может, зав­тра сто­рон­ни­ки «Наших» захва­тят мэрию и теле­центр, у них вро­де даже есть ору­жие и сла­ва геро­ев Риги и Виль­ню­са. «Секун­ды» закры­ты, вза­мен ста­вят уны­лые выпус­ки за Ель­ци­на. Такая вот цен­зу­ра от либе­ра­лов… Алек­сандр не жела­ет под­чи­нить­ся, посы­ла­ет кас­се­ты из под­по­лья, но увы, увы, увы. Он рвёт­ся защи­щать Вер­хов­ный Совет, но ему уже не помочь, и он сно­ва меня­ет амплуа.


Алек­сандра отклю­чи­ли от эфира!

Аки хаме­ле­он, он пере­кра­ши­ва­ет­ся в слу­гу капи­та­ла. Види­мо, разо­ча­ро­вал­ся в крас­ной идее. И надо ска­зать, что уже в декаб­ре 1993 года он стал депу­та­том и четы­ре каден­ции там оттру­бил, осо­бо ниче­го не делая. Более того, он рабо­та­ет теперь ана­ли­ти­ком у Бере­зов­ско­го, про­дол­жа­ет рабо­тать на ТВ, сни­мая всё боль­ше чер­ну­ху, при­бе­гая к откро­вен­но­му под­ло­гу. Яркий при­мер — сюжет о лес­би­ян­стве в коло­нии, кото­рый был выдум­кой от А до Я.

Не остав­ля­ет его и вой­на в Чечне, где он на пере­до­вой и не жалея себя бичу­ет без­дар­ность коман­до­ва­ния, геро­изи­ру­ет «наших». Он сно­ва раз­ры­ва­ет созна­ние сво­им филь­мом «Ад», где про­кли­на­ет чечен­цев и геро­изи­ру­ет наших ребят, кла­ду­щих жизнь из-за без­дар­но­сти поли­ти­ков. Фильм тро­га­ет сво­ей чест­но­стью — всё здесь как есть, жесто­ко, но искренне, гряз­но и жут­ко, при этом без лиш­них жестов и намё­ков. Насто­я­щие мужи­ки здесь, они поло­жат жизнь за роди­ну, даже если ей коман­ду­ет «про­пив­ший всё хам».

После всех бата­лий в нуле­вые он пре­кра­тил свои жур­на­лист­ские опы­ты, и рево­лю­ци­он­ный пыл угас. Вза­мен же теперь — лоша­ди, толь­ко им он и посвя­ща­ет своё вре­мя в сво­ей шко­ле Nevzorov Haute École. Он живёт как насто­я­щий бур­жуа в шикар­ном особ­ня­ке в сти­ле ампир, вокруг лати­фун­дии для кон­но­го клу­ба и цен­тра обу­че­ния. Свя­зи с вла­стью и оли­гар­ха­ми теперь он исполь­зу­ет во бла­го себе. Лева­че­ство забы­то и пре­зи­ра­ет­ся. Теперь Невзо­ров — лорд.


Лошадь научит нас читать и писать

Он созда­ёт свой мир, свою систе­му, где ты будешь вра­щать­ся вокруг это­го явле­ния, что бы оно не испол­ня­ло. Виной тому недю­жин­ная вера в себя и фено­ме­наль­ный талант, хариз­ма и уме­ние про­дать себя так, что­бы все мучи­лись, что пред­ло­жи­ли мало.

Невзо­ров — это бренд, целая эпо­ха и явле­ние, насы­щен­ное всем от чер­ну­хи до блес­ка сверх­но­вой. Он все­гда про­тив всех, на экс­т­ри­ме и в коль­це вра­гов. Когда все были ате­и­сты — он пел в церк­ви и рато­вал за РПЦ, ныне он воин­ству­ю­щий ате­ист и глав­ный бого­хуль­ник. Ско­ро, может, уве­ру­ет в саен­то­ло­гию, кто зна­ет. Но и это лишь часть его обра­за, мира, кото­рый он выстро­ил, зата­щив в орби­ту кучу людей. Но как рус­ский из При­бал­ти­ки, хочу ска­зать ему спа­си­бо за то, что он защи­щал нас, когда Рос­сия о нас забы­ла. Спасибо!

* при­знан иноагентом

Читай­те так­же «Вор дол­жен сидеть. На ТВ?». 

Дореволюционный Тифлис в фотографиях Дмитрия Ермакова

От
Виктор Кириллов
-

Дмит­рий Ерма­ков — рус­ский фото­граф и путе­ше­ствен­ник, чьи рабо­ты до сих пор выстав­ля­ют­ся в гале­ре­ях и музе­ях как при­мер каче­ствен­ной доре­во­лю­ци­он­ной фото­гра­фии и как визу­аль­ный источ­ник по этно­гра­фии прошлого.

Ерма­ков родил­ся на Кав­ка­зе, пред­по­ло­жи­тель­но в Нахи­че­ва­ни или Тифли­се, там же про­шёл обу­че­ние на кур­се воен­ных топо­гра­фов, а в кон­це 1860‑х годов открыл в Тифли­се вме­сте с худож­ни­ком Пет­ром Кол­чи­ным ате­лье «Фото­гра­фия худож­ни­ка Кол­чи­на и Ерма­ко­ва» на Двор­цо­вой улице.

Впо­след­ствии основ­ной темой его фото­гра­фий ста­ли этно­гра­фи­че­ские типы Восто­ка — Кав­ка­за, Сред­ней Азии, Тур­ции, Пер­сии. Тем не менее и в Тифли­се он сде­лал мно­го снимков. 

VATNIKSTAN про­дол­жа­ет серию исто­ри­че­ских фото­под­бо­рок горо­дов и пред­ла­га­ет посмот­реть на доре­во­лю­ци­он­ный Тифлис кон­ца XIX — нача­ла XX века через объ­ек­тив Дмит­рия Ермакова.

Въезд в Тифлис
Вид на раз­ва­ли­ны кре­по­сти и сер­ные ванны
Вер­блю­ды в Тифли­се — обыч­ное дело
Тащат брев­но, отде­лён­ное от плота
Рыб­ная лавка
Вид на Барон­скую улицу
Геор­ги­ев­ская и Колу­бан­ская церкви
Памят­ник гене­ра­лу Арза­су Тер­гу­ка­со­ву, герою рус­ско-турец­кой вой­ны 1877–1878 годов
Рыб­ная ловля
Цер­ковь Свя­то­го Дави­да. Вид с северо-запада
Сион­ский собор
Запад­ная часть горо­да. Вид с Дави­до­вой горы. В пра­вой части — цер­ковь Свя­то­го Давида
В пра­вой части с колон­на­ми — зда­ние Тифлис­ской духов­ной семинарии
Армян­ский мона­стырь в Тифлисе
Май­дан­ский мост
Ули­ца и мечеть Бота­ни­че­ско­го сада
Вид на город
Тор­гу­ют­ся?
Сце­на покупки
На сол­дат­ском базаре
Вид на город­ской музей
Вид на Голо­вин­ский проспект
Михай­лов­ская улица
Мону­мент Миха­и­лу Ворон­цо­ву, в 1844–1854 годах — намест­ни­ку на Кавказе

Анжелика Варум – Трёхкокосовая песня

От
Александр Морсин
-

На зака­те СССР в эфир стре­ми­тель­но меняв­ше­го­ся теле­ви­де­ния хлы­нул поток бюд­жет­ных оте­че­ствен­ных кли­пов, спо­соб­ных впе­чат­лить зри­те­ля и в наше вре­мя. Пости­ро­ния, трэш, паро­дии, мемы и про­чие про­из­вод­ные интер­нет-куль­ту­ры — всё это было задол­го до выхо­да «Цве­та настро­е­ния синий».

Спе­ци­аль­но для VATNIKSTAN музы­каль­ный кри­тик Алек­сандр Мор­син рас­ска­зы­ва­ет о самых замет­ных образ­цах пост­со­вет­ской поп-музы­ки, съе­хав­шей с кату­шек не без потерь. Сего­дня — о «Трёх­ко­ко­со­вой песне» Анже­ли­ки «Ля-ля-фа» Варум.

Как это было

В 1991 году у 22-лет­ней Анже­ли­ки Варум вышел пер­вый аль­бом «Good Bye, мой маль­чик», цели­ком сочи­нен­ный её отцом, ком­по­зи­то­ром Юри­ем Вару­мом, и начи­на­ю­щим поэтом и актё­ром теат­ра «Совре­мен­ник» Кон­стан­ти­ном Крас­то­шев­ским. Через пару лет они при­ду­ма­ли и запи­са­ли все хиты ран­ней Варум, вклю­чая узна­ва­е­мый с пер­вых нот «Горо­док», но тогда, за пол­го­да до пут­ча, они дела­ли лишь пер­вые шаги в соав­тор­стве. Одним из резуль­та­тов ста­ла «Трёх­ко­ко­со­вая пес­ня» — самая стран­ная, необъ­яс­ни­мая и мало с чем срав­ни­мая вещь за всю карье­ру Варум.

Что происходит

Анже­ли­ка Варум сидит меж­ду ног двух полу­го­лых муж­чин, оде­тых и разу­кра­шен­ных под афри­кан­ских або­ри­ге­нов. В их руках — на уровне лица Варум — спе­лые бана­ны; рядом — бас­сейн с утка­ми. Мизан­сце­ну вымыш­лен­но­го филь­ма для взрос­лых с эро­ти­че­ски­ми фан­та­зи­я­ми ним­фет­ки и уча­сти­ем тем­но­ко­жих гро­мил завер­ша­ет один про­стой жест. Варум опус­ка­ет голо­ву и хва­та­ет­ся за банан. Пока муж­чи­ны спеш­но рас­чех­ля­ют вздёр­ну­тые пло­ды, Варум доста­ёт из ниот­ку­да ана­нас и бьёт­ся об него.

И тут начи­на­ет­ся история:

Как-то утром под Там­бо­вом, выпив мёрз­ло­го кефира,

Оку­нув­шись с голо­вою в трёх­руб­лё­вые дела,

Я беру кусок кар­то­на, ржа­вый гвоздь и высекаю

«Трёх­ко­ко­со­вую песню».

Чего-чего высе­ка­ет, спро­си­те вы? Не зна­е­те такой пес­ни? Варум ни на что дру­гое и не рас­счи­ты­ва­ла, а пото­му про­дол­жи­ла так:

Пти­цы роди­ны не зна­ют «Трёх­ко­ко­со­вую песню»,

Их былин­ное созна­ние не при­ем­лет компромисс.

Им бы что-нибудь попро­ще типа сжи­жен­но­го газа

Или целую неде­лю пови­сеть баш­кою вниз.

Веро­ят­но, речь о неде­ле под кокосом.

Даль­ше будет про тузем­цев, эква­тор в сне­гу и шалаш, но понят­нее не ста­нет. Текст пес­ни никак не соот­но­сит­ся с обра­зом Варум или сюже­том кли­па. Даром что ров­но поло­ви­ну вре­ме­ни певи­ца не поки­да­ет кро­хот­но­го пяточ­ка воз­ле ног упи­тан­ных муж­чин в мас­ках. Под конец к ней на сце­ну воз­ле всё того же бас­сей­на выбе­га­ет тёп­лая ком­па­ния ста­рых зна­ко­мых в надеж­де на шабаш и кон­курс мок­рых маек. Надеж­ды оправдались.

В какой-то момент закад­ро­вый голос сооб­ща­ет: «Конеч­но». Без комментариев.

Как жить дальше

Име­ет смысл немед­лен­но пере­смот­реть ролик, и луч­ше не раз. Для него слож­но най­ти ана­лог, но ещё слож­нее сфор­му­ли­ро­вать, что про­ис­хо­дит с лири­че­ским геро­ем и как усле­дить за ходом его мыс­ли. Поче­му его бро­са­ет то в жар, то в холод? Поче­му «под Там­бо­вом» вдруг нашлись ман­го, бана­ны, коко­сы, в кон­це кон­цов? Не гово­ря о том, что ника­ко­го «былин­но­го созна­ния» не суще­ству­ет (в луч­шем слу­чае есть «мифи­че­ское»). Тем не менее оче­вид­но, что Крас­то­шев­ский и Варум сочи­ни­ли эпос с непри­выч­но боль­ши­ми по мер­кам совре­мен­ни­ков про­пор­ци­я­ми, рас­сто­я­ни­я­ми и про­бе­ла­ми в истории.

Такой одис­сеи по глу­би­нам абсти­нент­но­го син­дро­ма рус­ские лите­ра­то­ры не зна­ли со вре­мён Венич­ки Еро­фе­е­ва. И не зна­ли ещё дол­го: до «Чапа­е­ва и Пусто­ты» Вик­то­ра Пеле­ви­на оста­ва­лось по мень­шей мере пять лет, и, кажет­ся, никто в стране не мог тогда похва­стать­ся таким воображением.

Или Варум, сидя в позе лото­са воз­ле ног «тузем­цев», про­сто меди­ти­ро­ва­ла и вхо­ди­ла в транс? А что, если это «вак­хи­че­ское» исступ­ле­ние из сло­ва­ря Чуди­но­ва? Хочет­ся при­звать на помощь кол­лек­тив­ное бес­со­зна­тель­ное, но вряд ли оно помо­жет. «Трёх­ко­ко­со­вая пес­ня» фик­си­ру­ет рас­пад созна­ния авто­ра, а за ним и смерть авто­ра, толь­ко не в бар­тов­ском, а бар­дов­ском смыс­ле, когда испол­ни­тель соб­ствен­ных сочи­не­ний выжи­ва­ет из ума бук­валь­но на гла­зах слушателей.

Как это раз­ви­деть? Ска­за­но же: неде­лю пови­сеть баш­кою вниз.

Постсоветский поп-трэш-обзор от Александра Морсина
Комбинация — Когда в 17‑м году

Главный полёт перестройки. Авантюра Матиаса Руста в фото

От
Виктор Кириллов
-

28 мая в СССР отме­чал­ся День погра­нич­ни­ка в свя­зи с учре­жде­ни­ем в этот день в 1918 году Погра­нич­ной охра­ны РСФСР. 28 мая 1987 года свое­об­раз­ный пода­рок к это­му празд­ни­ку всем совет­ским погра­нич­ни­кам при­нёс моло­дой пилот-люби­тель из ФРГ Мати­ас Руст. Имея лицен­зию пило­та, он арен­до­вал в аэро­клу­бе само­лёт, поле­тел на нём в Ислан­дию на место встре­чи Гор­ба­чё­ва и Рей­га­на, и там его осе­ни­ло — он дол­жен про­рвать «желез­ный зана­вес» само­сто­я­тель­но. Доле­тев до Хель­син­ки, Руст, нару­шив гра­ни­цы Совет­ско­го госу­дар­ства, устре­мил­ся пря­ми­ком на Крас­ную площадь.

Эта исто­рия была бы анек­до­том или, ока­жись воен­ные пожёст­че, тра­ге­ди­ей. В ито­ге полу­чи­лось крайне запо­ми­на­ю­ще­е­ся про­ис­ше­ствие, став­шее сим­во­лом пере­строй­ки в СССР, сим­во­лом дей­стви­тель­но­го паде­ния гра­ниц, когда про­стой немец из враж­деб­но­го ранее капи­та­ли­сти­че­ско­го лаге­ря может при­ле­теть на част­ном само­лё­те в серд­це Совет­ско­го Союза.

Мы не будем подроб­но пере­ска­зы­вать извест­ную исто­рию Мати­а­са Руста, а луч­ше про­сто пока­жем её на фото­гра­фи­ях того времени.

На момент полё­та Мати­а­су Русту было 18 лет. На этом фото он в мото­цик­лет­ном шле­ме, кото­рый будет сопро­вож­дать его во вре­мя полё­та в Москву.
Это тоже Руст, но ещё совсем маленький.
Когда сде­ла­на эта фото­гра­фия роди­те­лей Мати­а­са (Кар­ла-Хайн­ца и Мони­ки), по откры­тым источ­ни­кам уста­но­вить не уда­лось. Забав­но, если это — их тури­сти­че­ская поезд­ка до аван­тю­ры Руста, ведь кто зна­ет: может, уви­ден­ная в дет­стве фото­гра­фия каким-то неве­до­мым обра­зом поро­ди­ла у маль­чи­ка непре­одо­ли­мое жела­ние попасть на Крас­ную пло­щадь в Москве?
Но хва­тит о семье, пер­вым делом — само­лё­ты. На этой фото­гра­фии Мати­ас Руст полу­чил лёт­ную лицен­зию и доволь­но пози­ру­ет на фоне само­лё­та. Впро­чем, это не «тот самый» само­лёт — у него не сов­па­да­ет бор­то­вой номер.
Фото­гра­фий во вре­мя само­го полё­та никто, конеч­но, не делал — Мати­ас Руст летел один и был занят управ­ле­ни­ем. Зато на Крас­ной пло­ща­ди фото­гра­фы нашлись.
Со всех сто­рон Крас­ной пло­ща­ди. Мно­го раз­ных кад­ров посад­ки полу­чи­лись, веро­ят­но, из-за того, что Русту уда­лось при­зем­лить­ся дале­ко не сра­зу — он сде­лал несколь­ко кругов.
Совсем вбли­зи.
Жела­ю­щих погла­зеть на само­лёт было немало.
Фото в цве­те. Фак­ти­че­ски Руст поса­дил само­лёт не на Крас­ную пло­щадь, и даже не на Васи­льев­ский спуск, как мы видим на фото­гра­фии, а на Боль­шой Моск­во­рец­кий мост, отку­да он уже дое­хал до Васи­льев­ско­го спус­ка. Впро­чем, услов­но счи­та­ет­ся, что он достиг цели и сел имен­но на Крас­ной площади.
После при­зем­ле­ния Мар­тин Руст скром­но сто­ял у сво­е­го само­лё­та, воз­мож­но, думая: «Что же я наделал?»
Фото изда­ле­ка.
Руст при­зем­лил­ся око­ло семи вече­ра. Судя по встре­ча­ю­щим­ся «ноч­ным» фото­гра­фи­ям, само­лёт ото­гна­ли в ангар дале­ко не сразу.
А само­го Руста отпра­ви­ли под суд — всё-таки он не толь­ко неза­кон­но нару­шил гра­ни­цы и пра­ви­ла полё­тов, но ещё и попал под ста­тью «Хули­ган­ство». Как ещё рас­це­ни­вать воз­душ­ные про­гул­ки над Крас­ной площадью?
Над суд при­е­ха­ли роди­те­ли Руста. Ну и мно­же­ство жур­на­ли­стов тоже.
Офи­ци­аль­но это назы­ва­лось «откры­тое засе­да­ние судеб­ной кол­ле­гии по уго­лов­ным делам Вер­хов­но­го суда СССР по делу граж­да­ни­на ФРГ Мати­а­са Руста».
Фото: РИА Ново­сти / Юрий Абрамочкин
В цве­те.
Фото: РИА Ново­сти / Юрий Абрамочкин
А это Мати­ас Руст уже после суда рядом с тем же само­лё­том. Его лиши­ли лицен­зии пило­та, но даль­ней­шая судь­ба нем­ца была пол­на при­клю­че­ний и без это­го: кра­жи, псих­боль­ни­цы, путе­ше­ствия, обра­ще­ние в инду­изм, игры в покер и мно­гое другое.
Спор­тив­ный само­лёт «Сесс­на-172 Скайх­ок» с бор­то­вым номе­ром D‑ECJB после совет­ско­го «аре­ста» каким-то стран­ным обра­зом ока­зал­ся в руках у про­ныр­ли­во­го япон­ско­го биз­не­сме­на.
Фото: РИА Ново­сти / Юрий Абрамочкин
Но в 2008 году его выку­пил Немец­кий тех­ни­че­ский музей в Бер­лине, где он и поныне раду­ет глаз посетителей.

P. S. Напо­сле­док — сло­во Лео­ни­ду Пар­фё­но­ву из клас­си­че­ских «Намед­ней»:

В мате­ри­а­ле исполь­зо­ва­ны фото­гра­фии из пуб­ли­ка­ции на сай­те «Ком­со­моль­ской прав­ды» и дру­гих источников.

Семь литров древнегреческого в Крыму. Чем на самом деле причащался князь Владимир?

От
Drinkrussian
-

Про­гре­ме­ла новость о том, что в Кры­му вос­со­зда­ли по антич­ной тех­но­ло­гии про­из­вод­ство вина, кото­рым при­ча­щал­ся в Кор­су­ни Вла­ди­мир Свя­то­сла­вич. Прав­да ли это то самое вино? Теле­грам-канал Drinkrussian по прось­бе VATNIKSTAN нашёл пять крым­ских автох­то­нов, кото­рые могут пре­тен­до­вать на место в чаше киев­ско­го князя.

«В Кры­му вос­со­зда­ли антич­ное вино вре­мён Визан­тии», — пишут жур­на­ли­сты. «Есть все осно­ва­ния пола­гать, что имен­но из это­го сор­та было про­из­ве­де­но вино, кото­рым при­ча­щал­ся рав­ноап­о­столь­ный князь Вла­ди­мир», — гово­рил на Ялтин­ском фору­ме крым­ский вино­дел Вале­рий Заха­рьин, добав­ляя, что вос­со­зда­ли не толь­ко вино­град, но и «антич­ную про­из­вод­ствен­ную технологию».

Так что же на самом деле воссоздали?

Весь сыр-бор раз­го­рел­ся из-за почти утра­чен­но­го крым­ско­го автох­тон­но­го сор­та вино­гра­да Хер­со­нес­ский. Его воз­рож­де­ние ста­ло воз­мож­ным бла­го­да­ря уси­ли­ям глав­ной фаб­ри­ки крым­ской вин­ной мыс­ли — инсти­ту­та «Мага­рач» и одно­го очень целе­устрем­лён­но­го вино­де­ла. Спе­цы «Мага­ра­ча» не позд­нее 1966 года обна­ру­жи­ли в рай­оне руин гре­че­ско­го Хер­со­не­са кусты дико­рас­ту­ще­го вино­гра­да, опи­са­ли их, при­ду­ма­ли назва­ние сор­та и сохра­ни­ли в саду при инсти­ту­те до луч­ших времён.

При этом у инсти­ту­та нет воз­мож­но­сти само­сто­я­тель­но про­из­во­дить пар­тии сажен­цев для мас­штаб­ной высад­ки, поэто­му для раз­ви­тия про­из­вод­ства из мест­ных сор­тов полу­ост­ро­ву нуж­ны круп­ные част­ные питом­ни­ки. Такой питом­ник для автох­то­нов созда­ло, к при­ме­ру, близ­кое к руко­вод­ству ВТБ хозяй­ство Alma Valley. Целую кол­лек­цию соби­ра­ет­ся зало­жить Сбербанк.

Но все­рьёз занять­ся раз­ви­ти­ем имен­но Хер­со­нес­ско­го пер­вым решил­ся част­ный вино­дел — упо­мя­ну­тый выше Вале­рий Заха­рьин. В 2016 году он выса­дил лозу — и три года спу­стя полу­чил проб­ную пар­тию вина. Кра­си­вую тео­рию о том, что это вино мог­ло быть исполь­зо­ва­но в обря­де пер­во­го при­ча­стия киев­ско­го кня­зя и его дру­жи­ны, запу­стил в оби­ход имен­но Заха­рьин. Глав­ным аргу­мен­том явля­ет­ся тот факт, что кусты были най­де­ны в окрест­но­стях руин Хер­со­не­са (Кор­су­ни), где Вла­ди­мир при­нял кре­ще­ние у гре­че­ских священников.

С точ­ки зре­ния мар­ке­тин­га, такое пред­по­ло­же­ние было гени­аль­ным ходом. Тем более, что про­дук­то­вая линей­ка Заха­рьи­на вклю­ча­ет в том чис­ле и обря­до­вое вино.

Цер­ков­ное вино про­из­вод­ства Вале­рия Захарьина

Мы же попы­та­лись про­ве­рить науч­ную обос­но­ван­ность теории.

Античное вино при Владимире?

Отме­тим неко­то­рую пута­ни­цу в тер­ми­нах: киев­ский князь, есте­ствен­но, ника­ко­го антич­но­го вина пить не мог, посколь­ку пери­од, назы­ва­е­мый антич­но­стью, закон­чил­ся за пол­ты­ся­чи лет до его рождения.

Одна­ко вино­град­ни­ки Хер­со­не­са дей­стви­тель­но име­ют антич­ную исто­рию. Город был осно­ван гре­ка­ми ещё в V веке до нашей эры и имел одно суще­ствен­ное отли­чие от дру­гих коло­ний, как рас­ска­зал нам вино­дел и вин­ный архео­лог Алек­сей Акчурин:

«Были и в Кер­чи гре­ки, но то были вои­ны. А Хер­со­нес был пол­но­цен­ным посе­ле­ни­ем. Насе­ле­ние его состав­ля­ли не толь­ко герак­лей­цы, но и дорий­цы. Послед­ние в рам­ках дей­ство­вав­шей демо­кра­ти­че­ской систе­мы долж­ны были после про­иг­ры­ша на выбо­рах… убрать­ся со всем скар­бом из род­но­го поли­са и искать сча­стья где-то ещё.

Имен­но эти посе­лен­цы и зало­жи­ли на новой родине лозу, с кото­рой нача­лось всё куль­тур­ное вино­де­лие полу­ост­ро­ва. К тем вино­град­ни­кам так или ина­че вос­хо­дит зна­чи­тель­ная часть совре­мен­ных крым­ских автох­то­нов, кото­рых инсти­тут „Мага­рач“ насчи­ты­ва­ет более ста».

А что за античная технология производства?

Вале­рий Заха­рьин пояс­нил Drinkrussian, что речь идёт об одном из эле­мен­тов орга­ни­че­ско­го вино­де­лия — бро­же­нии вина по клас­си­ке на диких дрожжах.

Напом­ним, что чистая куль­ту­ра дрож­жей была выве­де­на в Дании в 1881 году. Поэто­му воз­врат к исполь­зо­ва­нию диких дрож­жей мож­но с рав­ным пра­вом назвать антич­ной тех­но­ло­ги­ей, сред­не­ве­ко­вой, тех­но­ло­ги­ей пуш­кин­ских вре­мён или же, напро­тив, при­ве­том нью-эйджа или вин­ным хипстерством.

При этом пока не обсуж­да­ет­ся воз­мож­ность вклю­че­ния в тех­но­ло­гию и дру­гих эле­мен­тов, при­су­щих антич­но­му вино­де­лию: к при­ме­ру, густо­ты напит­ка, из-за чего его при­хо­ди­лось раз­бав­лять, а так­же раз­лич­ных доба­вок типа олив­ко­во­го мас­ла или… золы сожжён­ной вино­град­ной лозы.

На что похоже новое вино и можно ли его попробовать?

Попро­бо­вать нель­зя будет ещё дол­го. Заха­рьин рас­ска­зал нам, что пока рано гово­рить о сор­то­вых осо­бен­но­стях, ведь речь идёт все­го лишь о пер­вом урожае:

«Все­го полу­чи­лось семь лит­ров. Будем срав­ни­вать с буду­щим годом, что­бы дать одно­знач­ную харак­те­ри­сти­ку. Пока это эксперимент».

Вино­град Херсонесский

Сева­сто­поль­ский вино­дел Павел Швец ещё четы­ре года назад срав­ни­вал Хер­со­нес­ский с Пино-нуар, но про­ве­рить это до сих пор нель­зя даже в рам­ках дегу­ста­ций. Вино­град пока даже не успе­ли вне­сти в реестр сор­тов, допу­щен­ных к использованию.

А Владимир точно причащался именно Херсонесским?

Нет, есть и дру­гие веро­ят­ные кандидаты.

Крым­ское вино как явле­ние — родом из Хер­со­не­са, где вино­град­ни­ка­ми было заса­же­но 10 тысяч гек­та­ров! После паде­ния горо­да в XIV веке на этой тер­ри­то­рии люди фак­ти­че­ски боль­ше не про­жи­ва­ли вплоть до при­со­еди­не­ния к Рос­сии, но вино­де­лие про­дол­жа­ло суще­ство­вать в дру­гих частях полу­ост­ро­ва, тра­ди­ции хер­со­не­си­тов твор­че­ски пере­осмыс­ли­ва­лись. При­чём не толь­ко сила­ми гену­эз­ких коло­ний, кото­рые сыг­ра­ли важ­ную роль в судь­бе мест­но­го вино­де­лия в XIII–XV веках, но и в рам­ках Крым­ско­го хан­ства. И это несмот­ря на одно­знач­ный запрет вина по шариату.

Наци­о­наль­но-рели­ги­оз­ный состав Кры­ма был тогда доста­точ­но пёст­рым: от армян и пра­во­слав­ных гре­ков-уру­мов до испо­ве­ду­ю­щих иуда­изм кара­и­мов. Поэто­му недо­стат­ка в цени­те­лях хоро­ше­го вина не было, даже если апри­о­ри исклю­чить из этой кате­го­рии всех мусуль­ман. Леген­да гла­сит так­же, что сол­да­ты хан­ско­го вой­ска пили крас­ное вино в каче­стве кро­ве­твор­но­го сред­ства, что поз­во­ля­ло обой­ти рели­ги­оз­ный запрет (в послед­нем, впро­чем, у нас есть сомнения).

Как бы то ни было, вино­гра­дар­ство в Крым­ством хан­стве про­цве­та­ло, а мест­ные сор­та (как и горо­да) полу­чи­ли тюрк­ские назва­ния. Неко­то­рые из них суще­ству­ют и по сей день.

Про­бле­ма сор­та Хер­со­нес­ский в том, что мы пока не зна­ем, насколь­ко хоро­шим полу­чит­ся новое вино, хотя и жела­ем уда­чи Вале­рию в его экс­пе­ри­мен­те. Зато зна­ем сра­зу несколь­ко вин, кото­рые мы можем попро­бо­вать и оце­нить уже сей­час. Алек­сей Акчу­рин рас­ска­зал Drinkrussian о четы­рёх автох­то­нах, кото­рые тоже ведут свою родо­слов­ную от древ­не­гре­че­ских вино­град­ни­ков и могут поспо­рить с Хер­со­нес­ским за сакраль­ный ста­тус вина кня­зя Владимира.

Конкурент 1. Кокур

Одно из самых мод­ных ныне крым­ских тихих вин, лёг­кий лет­ний Кокур. Вино­те­ка «Пер­вый нос» целый сет соста­ви­ла исклю­чи­тель­но на его осно­ве. Пра­ро­ди­тель Коку­ра так­же был гре­ком. Это вино кажет­ся пло­хо под­хо­дя­щим для при­ча­стия, посколь­ку оно белое…

Кокур Esse от ком­па­нии «Сате­ра»

Но даже тут не всё так одно­знач­но. В неко­то­рых пра­во­слав­ных церк­вях и сего­дня в риту­аль­ных целях исполь­зу­ет­ся белое вино. А кон­сер­ва­тив­ным раде­те­лям визан­тий­ских тра­ди­ций будет инте­рес­но узнать, что белое про­из­во­дят — а подо­зре­ва­ем, что и пьют — мона­хи на горе Афон!

Конкурент 2. Кефесия

Кефе — тюрк­ское назва­ние гре­че­ской Фео­до­сии. Как и по Коку­ру, гене­ти­че­ский ана­лиз под­твер­жда­ет древ­нее про­ис­хож­де­ние Кефе­сии. Надо отда­вать себе отчёт в том, что сорт пре­тер­пел зна­чи­тель­ные изме­не­ния. Совре­мен­ный вкус он при­об­рёл бла­го­да­ря вино­гра­да­рям, кото­рые очень мно­го зани­ма­лись селекцией.

Инте­рес­но, что одну из самых достой­ных Кефе­сий на полу­ост­ро­ве дела­ет зна­ко­мый нам Вале­рий Заха­рьин, кото­рый ещё до увле­че­ния Хер­со­нес­ским сде­лал став­ку на уни­каль­ные мест­ные сорта.

Конкурент 3. Чёрный доктор или Эким-Кара

Чёр­ный док­тор, или по-татар­ски Эким-Кара, — это клон Кефе­сии, отли­ча­ю­щий­ся боль­шим раз­ме­ром гроз­ди. По этой при­чине он так­же попал в наш список.

Чёр­ный док­тор от «Сол­неч­ной доли­ны» — купаж из клю­че­вых крым­ских сор­тов: Эким-Кара, Дже­ват-Кара и Кефесия

Самый заме­ча­тель­ный Чёр­ный док­тор, кото­рый нам дове­лось попро­бо­вать, дела­ет хозяй­ство «Сол­неч­ная доли­на» в купа­же с автох­то­на­ми Дже­ват-Кара и Кефесия.

Конкурент 4. Крона

Акчу­рин счи­та­ет сорт Кро­на иде­аль­ным кан­ди­да­том для про­ек­та серьёз­ной рекон­струк­ции антич­но­го вина:

«Вино из Кефе­сии немно­го жидень­кое, не хва­та­ет фено­лов тани­нов, а вот Кро­на… Кро­ну делать проще».

Гене­ти­че­ский ана­лиз это­го вино­гра­да помог боль­ше узнать о пер­вых веках гре­че­ской коло­ни­за­ции Кры­ма. Акчу­рин рас­ска­зы­ва­ет следующее:

«Сорт Кро­на из древ­них автох­то­нов — есте­ствен­ный гибрид меж­ду Vitis vinifera и sylvéstris (лес­ным вино­гра­дом). Потом с учё­ны­ми я понял, как это получилось».

Вино­дел объ­яс­ня­ет, что у гре­ков в пер­вое вре­мя часто вымер­за­ли лозы, а един­ствен­ны­ми сосе­дя­ми, кото­рые мог­ли чем-то помочь, были кизил-кобин­цы — осед­лая груп­па тав­ров. Они жили в уще­льях гор, где рос дикий вино­град. За пла­то Сапун-горы, в долине меж­ду кизил-кабин­ца­ми и гре­ка­ми, про­во­ди­лись база­ры. Имен­но там коло­ни­сты мог­ли полу­чить более устой­чи­вую к мест­ным погод­ным усло­ви­ям лозу, гибрид с кото­рой ока­зал­ся доста­точ­но устой­чи­вым, что­бы дожить до наше­го вре­ме­ни (то есть боль­ше двух тысяч лет!).

Един­ствен­ное хозяй­ство в Кры­му, кото­рое сего­дня выра­щи­ва­ет сорт Кро­на, — это «Сол­неч­ная доли­на». Одна­ко сор­то­во­го вина из него не дела­ют, а добав­ля­ют в купа­жи с тем же Чёр­ным док­то­ром. Что­бы испра­вить эту ситу­а­цию, Акчу­рин пла­ни­ру­ет созда­вать вина из Кро­ны самостоятельно:

«Надо попро­бо­вать сде­лать из них вино типа ама­роне, кото­рые оста­ют­ся на кусте и под­вя­ли­ва­ют­ся. Готов­люсь этим заняться».

Алек­сей Акчурин

У Акчу­ри­на, как и у его крым­ско­го кол­ле­ги, есть амби­ци­оз­ные пла­ны, свя­зан­ные с антич­но­стью. Он пред­ла­га­ет рекон­стру­и­ро­вать одну из трёх древ­них вино­де­лен, обна­ру­жен­ных при рас­коп­ках Хер­со­не­са. Может полу­чить­ся отлич­ный вин­но-исто­ри­че­ский аттрак­ци­он, но что за вино там будет пода­вать­ся — боль­шой вопрос.

Так чем же причащался Владимир?

Это­го никто не зна­ет навер­ня­ка. Зато вы, попро­бо­вав пять уни­каль­ных сор­тов, точ­но при­ча­сти­тесь к исто­рии Кры­ма. А если хоро­шо нальют, то почув­ству­е­те себя как мини­мум киев­ским кня­зем, а может, и древним греком.

Читай­те так­же дру­гую ста­тью Drinkrussian «Алко­голь­но-исто­ри­че­ская амне­зия. Утра­чен­ные доре­во­лю­ци­он­ные напит­ки». И под­пи­сы­вай­тесь на теле­грам-канал Drinkrussian.

Пасквили, контрабанда и воздушный шар. История московской дуэли 1844 года

От
Анна Лаврёнова
-

В исто­ри­че­ской памя­ти леген­дар­ное Тре­тье отде­ле­ние запом­ни­лось в первую оче­редь как орган поли­ти­че­ско­го сыс­ка. Одна­ко же неред­ко, осо­бен­но до раз­ви­тия мас­со­во­го рево­лю­ци­он­но­го дви­же­ния, Тре­тье отде­ле­ние зани­ма­лось рас­сле­до­ва­ни­ем крайне забав­ных и совсем не пре­ступ­ных по сего­дняш­ним мер­кам исто­рий. Эти про­ис­ше­ствия непло­хо харак­те­ри­зу­ют без­за­бот­ную свет­скую жизнь сере­ди­ны XIX века, инци­ден­ты кото­рой, по мне­нию вла­стей, всё же мог­ли нару­шать обще­ствен­ное спокойствие.

В фон­де Тре­тье­го отде­ле­ния Соб­ствен­ной Его импе­ра­тор­ско­го вели­че­ства кан­це­ля­рии хра­нит­ся нема­ло дел, одни заго­лов­ки кото­рых зву­чат как назва­ния ста­рин­но­го аван­тюр­но­го рома­на. Вот, ска­жем, дело «О паск­ви­ле, появив­шем­ся в Москве в виде ката­ло­га, о дуэ­ли гра­фа Сали­а­са с отстав­ным пра­пор­щи­ком Фро­ло­вым; об Ели­за­ве­те Сали­ас и неко­ем Три­пе, зани­ма­ю­щих­ся кон­тра­бан­дой и о воз­душ­ном шаре». Мно­го­обе­ща­ю­ще, не прав­да ли?

А фабу­ла сей исто­рии тако­ва: в мае 1844 года появил­ся в Пер­во­пре­столь­ной паск­виль под назва­ни­ем «Под­бор­ка книг из боль­шой мос­ков­ской биб­лио­те­ки» («Extrait et choix de livres qui se trouvent à la grande librarie de Moscou»), име­ю­щий вид книж­но­го ката­ло­га. Назва­ния вымыш­лен­ных книг бой­ко и непри­стой­но высме­и­ва­ли мно­гих име­ни­тых пер­сон свет­ской Моск­вы. Напри­мер, «Мос­ков­ская дев­ствен­ни­ца. Лири­че­ская поэ­ма про­шло­го века. Боль­шой том автор­ства маде­му­а­зель Ели­за­ве­ты Нарыш­ки­ной» («La pucelle de Moscou — poème lyrique du siècle passé. Un gros volume par m‑lle Lize Narichkyne»).

Ката­лог этот гулял по рукам свет­ских зубо­ска­лов и воз­му­щён­ных жертв неиз­вест­но­го насмеш­ни­ка, пока, нако­нец, не был пред­став­лен само­му госу­да­рю. Впро­чем, как тот отнёс­ся к дан­но­му сочи­не­нию, нам неизвестно.

Есте­ствен­но, в све­те ста­ли гадать, кто же мог быть авто­ром ката­ло­га, и некто отстав­ной пра­пор­щик Пётр Ива­но­вич Фро­лов не раз про­зрач­но наме­кал сво­им собе­сед­ни­кам, буд­то это про­дел­ки фран­цуз­ско­го гра­фа Анри Сали­ас-де-Тур­не­ми­ра. Граф Сали­ас являл­ся супру­гом зна­ме­ни­той писа­тель­ни­цы Ели­за­ве­ты Сухо­во-Кобы­ли­ной (писа­ла под псев­до­ни­мом «Евге­ния Тур»), сест­ры скан­даль­но извест­но­го дра­ма­тур­га Алек­сандра Сухово-Кобылина.

Анри Сали­ас-де-Тур­не­мир

Весть о пред­по­ло­же­ни­ях Фро­ло­ва быст­ро достиг­ла ушей гра­фа Сали­а­са, и тот зата­ил оби­ду. Как-то раз, гуляя вер­хом в Пет­ров­ском пар­ке, граф запри­ме­тил сво­е­го обид­чи­ка, ехав­ше­го на дрож­ках, и решил выка­зать ему своё неудо­воль­ствие в весь­ма кол­ких выра­же­ни­ях. Фро­лов дер­жал себя вызы­ва­ю­ще, что вко­нец разо­зли­ло гра­фа, и он не нашёл ниче­го луч­ше, чем уда­рить Фро­ло­ва хлы­стом. Отстав­ной пра­пор­щик, в свою оче­редь, стал бить гра­фа пал­кой. Но и это ему пока­за­лось мало, и Фро­лов затем сочи­нил Сали­а­су пись­мо с оскор­би­тель­ны­ми выра­же­ни­я­ми, кото­рое зачи­тал мно­гим сво­им знакомым.

Есте­ствен­но, инци­дент при­вёл к дуэ­ли, в резуль­та­те кото­рой Сали­ас был ранен в ногу и впо­след­ствии отправ­лен восво­я­си, в Тулу­зу, что, воз­мож­но, было для него и не так уж пло­хо, посколь­ку граф силь­но поиз­дер­жал­ся в без­успеш­ных попыт­ках нала­дить в Рос­сии про­из­вод­ство шам­пан­ских вин. Что же до Фро­ло­ва, то он отде­лал­ся цара­пи­ной, а в нака­за­ние за дуэль был поме­щён в отда­лён­ное име­ние сво­ей матушки.

Таким обра­зом, глав­ные фигу­ран­ты дела на вре­мя поки­ну­ли поле зре­ния Тре­тье­го отде­ле­ния, и вни­ма­ния чинов тай­ной поли­ции удо­сто­и­лась супру­га гра­фа, Ели­за­ве­та Васи­льев­на, кото­рая при посред­стве быв­ше­го фран­цуз­ско­го вице-кон­су­ла Трип­пе бес­по­шлин­но полу­ча­ла от сво­е­го мужа посыл­ки из-за гра­ни­цы, в основ­ном, доро­гие вина, мод­ные туа­ле­ты и про­чие пред­ме­ты рос­ко­ши. И хотя в даль­ней­шем воль­но­дум­ная писа­тель­ни­ца сно­ва обра­тит на себя вни­ма­ние сыс­ка (уже по поли­ти­че­ским моти­вам), впер­вые сек­рет­ное наблю­де­ние за Ели­за­ве­той Сали­ас было уста­нов­ле­но по подо­зре­нию в контрабанде.

Ели­за­ве­та Сали­ас-де-Тур­не­мир (сле­ва) со сво­и­ми сёст­ра­ми
Худож­ник Пимен Орлов, 1847 год

И вы же не дума­ли, что бре­тёр Фро­лов так и будет без­вы­лаз­но сидеть в име­нии матуш­ки, вер­но? Да, вы не ошиб­лись. Уже спу­стя три года, летом 1847 года по всей Москве было объ­яв­ле­но, что вско­ре будут орга­ни­зо­ва­ны ката­ния на воз­душ­ном шаре, разу­ме­ет­ся, плат­ные. Более того, за удо­воль­ствие лице­зреть это дей­ство любо­пыт­ным так­же было пред­ло­же­но рас­ко­ше­лить­ся. Фро­лов не мог про­пу­стить такое уве­се­ле­ние и изъ­явил жела­ние быть одним из пас­са­жи­ров воз­душ­но­го шара. Некто Луи­за Раген­ти, пред­при­ни­ма­тель­ни­ца, долж­на была под­нять­ся в одной кор­зине с Фро­ло­вым, но в послед­ний момент испу­га­лась, и её согла­сил­ся заме­нить её супруг, одна­ко шар так и не взле­тел. Пуб­ли­ка была очень недо­воль­на, и пото­му шар было реше­но запу­стить без пас­са­жи­ров, но зри­те­ли реши­ли, что отда­ли свои день­ги зря, из-за чего в тол­пе про­изо­шли беспорядки.

Фро­лов был так оби­жен на то, что ему не дали под­нять­ся в шаре, что даже пожа­ло­вал­ся полиц­мей­сте­ру. И сно­ва по Москве пополз­ли эпиграммы:

Фро­лов на шту­ки раз пустил­ся
И так хва­лил­ся,
Что хочет на небо лететь
Вбли­зи на Бога посмотреть.

Страх обнял жите­лей Мос­ков­ской сей сто­ли­цы,
Летят ста­да­ми пти­цы
И зве­ри из лесов сбе­га­ют­ся смот­реть,
Как будет наш Фро­лов по воз­ду­ху лететь.

Щер­ба­тов сам пове­рив сей мол­ве
Про­сил: меня ты тем обя­жешь,
Коль Богу лич­но ска­жешь,
Что есть Щер­ба­тов на Москве.

Тол­пят­ся: чуду всяк зара­нее дивит­ся,
Мол­чит, и на него гла­за уста­вя, ждёт;
Лишь изред­ка иной шеп­нёт:
Вот поле­тит, вот тот­час он помчит­ся! —
Не тут-то было — не летится!

Хоть поды­ма­ет­ся ль? Ни чуть!
Хотел он на небо одним скач­ком прыг­нуть
И вывих­нул себе он ногу,
Все разо­шли­ся понемногу!..

При­мол­вить к речи здесь годит­ся;
Но ничье­го не тро­гая лица,
Что делом не све­дя кон­ца,
Не надоб­но хвалиться.

Или вот ещё:

До неба взвил­ся косо­ла­пый Фро­лов
И так умо­лял он бес­смерт­ных Богов:
«О, Вы, мило­серд­ные Боги,
Рас­правь­те кри­вые мне ноги»
Но Богов он не тро­нул моль­ба­ми
И остал­ся как преж­де с кри­вы­ми ногами.

Ну и совсем лаконично:

Замор­ских наду­вал рас­стро­и­лись ходу­ли,
Как пуб­ли­ке не дуть­ся тут,
Шар ими сквер­но был надут,
Зато уж слав­но пуб­ли­ку надули.

Послед­ствия ссо­ры и поедин­ка с гра­фом Сали­а­сом ниче­му не научи­ли Фро­ло­ва, и едва вер­нув­шись в Моск­ву, он сно­ва пустил­ся в бес­чин­ства и пытал­ся учи­нить новую дуэль, за что его сно­ва высла­ли в Архан­гель­скую губер­нию под поли­цей­ский над­зор. В 1852 году он был пере­ве­дён в там­бов­ское име­ние сво­ей мате­ри, и толь­ко ещё спу­стя три года осво­бож­дён от поли­цей­ско­го надзора.

Тако­вы были нра­вы свет­ских пер­со­на­жей Моск­вы сере­ди­ны поза­про­шло­го сто­ле­тия, зафик­си­ро­ван­ные чина­ми Тре­тье­го отделения.

При под­го­тов­ке ста­тьи исполь­зо­ва­ны архив­ные мате­ри­а­лы:
ГАРФ. Ф. 109. 1‑я экс­пе­ди­ция. 1844 г. Оп. 19. Д. 238.

О дуэль­ных нра­вах нача­ла XX века мож­но узнать в дру­гой ста­тье Анны Лав­рё­но­вой «Сатис­фак­ция и про­во­ка­ция дуэ­лян­та Гуч­ко­ва».

1...201202203...227Страница 202 из 227

Новости

29 августа в «Пивотеке 465» состоится лекция о жизни дореволюционных студентов

Редакция VATNIKSTAN - 0
Кандидат исторических наук Игорь Баринов расскажет о повседневности студентов рубежа XIX — XX веков. Учёба, досуг, быт.

15 августа писательница Олеся Кривцова расскажет о жизни Кубы при Фиделе Кастро

Редакция VATNIKSTAN - 0
Творческая встреча, приуроченная к столетию со дня рождения Фиделя Кастро.

Археологи нашли под Калининградом дирхамы Арабского халифата VIII–IX веков

Редакция VATNIKSTAN - 0
Всего было найдено 59 дирхамов, выпущенных в Арабском халифате между 746 и 815 годами.
Telegram VKontakte Yandex Youtube
© 2024, VATNIKSTAN
Познавательный журнал о русскоязычной цивилизации