«Офе­ни — народ зага­доч­ный. Зна­ем мы о них, кажет­ся, нема­ло: пра­ро­ди­те­ли совре­мен­ной уго­лов­ной «фени» ходи­ли по дерев­ням и сёлам, пред­ла­гая кре­стья­нам товар на любую потре­бу — от була­вок до запре­щён­ных ста­ро­об­ряд­че­ских икон. На самом деле в исто­рии бро­дя­чих тор­гов­цев и сей­час есть белые пят­на. Про­ис­хож­де­ние боль­шин­ства слов из офен­ско­го язы­ка до сих пор не уста­нов­ле­но, а науч­ных тру­дов, рас­ска­зы­ва­ю­щих о появ­ле­нии, жиз­ни и стран­стви­ях коро­бей­ни­ков напи­са­но немного.

VATNIKSTAN собрал всё, что извест­но сей­час о навсе­гда исчез­нув­шем рус­ском биз­нес-фено­мене, и попы­тал­ся разо­брать­ся в слож­ном, но неве­ро­ят­но инте­рес­ном офен­ском языке.

Греки, скоморохи и христиане: кое-что о происхождении и жизни офень

Этих энер­гич­ных пред­при­ни­ма­те­лей, кото­рые быто­ва­ли на тер­ри­то­рии совре­мен­ной Рос­сии и за её пре­де­ла­ми в XVI–XIX веках, мож­но срав­нить с чел­но­ка­ми 1990‑х годов, кото­рых зна­ет каж­дый, кто в созна­тель­ном воз­расте мерил спор­тив­ные брю­ки с тре­мя полос­ка­ми на кар­тон­ке за хилой зана­вес­кой. И чел­но­ки, и офе­ни запа­са­лись недо­ступ­ны­ми рядо­во­му поку­па­те­лю това­ра­ми, пере­во­зи­ли их сво­и­ми сила­ми, ста­но­ви­лись жерт­ва­ми гра­би­те­лей, всту­па­ли в стыч­ки с блю­сти­те­ля­ми поряд­ка и, нако­нец, уме­ли сбыть прак­ти­че­ски любую вещь бла­го­да­ря уме­нию заго­во­рить зубы даже само­му при­жи­ми­сто­му поку­па­те­лю. Раз­ни­ца меж­ду тор­го­вы­ми сооб­ще­ства­ми далё­ко­го и близ­ко­го про­шло­го заклю­ча­ет­ся не толь­ко во вре­ме­ни их суще­ство­ва­ния и осо­бен­но­стя­ми веде­ния биз­не­са. Мы зна­ем, отку­да взя­лось сло­во «чел­нок» — посто­ян­ные пере­ез­ды от места закуп­ки до места сбы­та и обрат­но напо­ми­на­ли бег ткац­ко­го чел­но­ка от одно­го края полот­на к дру­го­му. А что с офенями?

По пово­ду эти­мо­ло­гии сло­ва «офе­ня» суще­ству­ют раз­ные вер­сии. Самая рас­про­стра­нён­ная — про­ис­хож­де­ние сло­ва от иска­жён­но­го топо­ни­ма «Афи­ны». В XV сто­ле­тии в свя­зи с раз­граб­ле­ни­ем кре­сто­нос­ца­ми Кон­стан­ти­но­по­ля и после­ду­ю­щим наше­стви­ем турок-сель­д­жу­ков про­изо­шло боль­шое пере­се­ле­ние гре­ков-визан­тий­цев на Русь. «Афин­ские» бежен­цы нача­ли актив­но зани­мать­ся тор­гов­лей и пре­вра­ти­лись в «офен­ских», а поз­же — в «офень» (имен­но так это сло­во зву­чит в роди­тель­ном и вини­тель­ном паде­жах во мно­же­ствен­ном чис­ле, хотя в сети и кни­гах часто встре­ча­ет­ся фор­ма «офе­ней». — Прим.). Эту тео­рию под­твер­жда­ют и иссле­до­ва­ния линг­ви­стов: око­ло 20% слов офен­ско­го сло­ва­ря про­изо­шли из гре­че­ско­го язы­ка. Напри­мер: «пса­ла́», «псалу́га» — рыба (греч. — ψάρι [пса́ри]), «дека́н» — десять (греч. — δέκα [дэ́ка]), «хирь­га́» — рука (греч. — χέρι [хэ́ри]) и «нахи­рёж­ник» — пер­стень. Вла­ди­мир Ива­но­вич Даль, кото­рый зани­мал­ся состав­ле­ни­ем сло­ва­ря офень, выска­зы­вал дру­гую вер­сию: он выяс­нил, что в их язы­ке есть сло­во «офе́ст» — крест, из чего сде­лал вывод, что «офе­ня» — про­сто кре­щё­ный чело­век, христианин.

Теперь сле­ду­ет обра­тить­ся к вопро­су про­ис­хож­де­ния самих офень. Соглас­но кни­ге Сер­гея Мак­си­мо­ва «Волх­вы, ско­мо­ро­хи и офе­ни», уже в XVI веке офе­ни из Шуи (сей­час — город в Ива­нов­ской обла­сти. — Прим.) вели тор­гов­лю раз­ны­ми мелоч­ны­ми това­ра­ми и таба­ком, путе­ше­ствуя по Цен­траль­ной Рос­сии и Укра­ине. Мас­со­вая офен­ская тор­гов­ля заро­ди­лась в XVII веке и начи­на­лась пре­иму­ще­ствен­но в дерев­нях Шуй­ско­го, Ков­ров­ско­го, Вяз­ни­ков­ско­го и Суз­даль­ско­го уез­дов (одно из назва­ний бро­дя­чих тор­гов­цев — суз­далá), отку­да рас­про­стра­ни­лась по России.

Рабо­та боль­шин­ства офень была сезон­ной. С мая по конец июля мно­гие из них тру­ди­лись на сво­ём поле как обыч­ные кре­стьяне, а в авгу­сте-сен­тяб­ре запа­са­лись това­ром и отправ­ля­лись тор­го­вать. Офе­ни заку­па­ли това­ры на круп­ных ярмар­ках — Ниже­го­род­ской и Холуй­ской, — а так­же на скла­дах и в лав­ках. Офен­ская тор­гов­ля охва­ты­ва­ла прак­ти­че­ски всю Рос­сию и про­ни­ка­ла даже в Евро­пу — напри­мер, в Поль­шу. Поль­ские заим­ство­ва­ния в офен­ском язы­ке неред­ки: напри­мер, «кима́ть» — спать (польск. kimać), кото­рое в совре­мен­ном раз­го­вор­ном язы­ке пре­вра­ти­лось в «кема­рить». При­пи­сы­ва­ет­ся офе­ням и сло­во «халя­ва», кото­рое, по мне­нию неко­то­рых иссле­до­ва­те­лей, про­изо­шло от cholewa — голе­ни­ще. Бед­ные шлях­ти­чи, в том чис­ле слу­жив­шие или вое­вав­шие в Рос­сии, «бра­ли на голе­ни­ща» — то есть закла­ды­ва­ли в сапо­ги мел­кие подар­ки, еду или про­сто то, что мож­но взять бесплатно.

Офе­ни избе­га­ли круп­ных горо­дов и ходи­ли по дерев­ням и сёлам, где обыч­ные для горо­жан това­ры были ред­ко­стью. При состав­ле­нии марш­ру­та помо­га­ли ново­сти об уро­жае, кото­рые мож­но было узнать у бро­дяг и содер­жа­те­лей посто­я­лых дво­ров. Это явля­лось важ­ным кри­те­ри­ем: от того, насколь­ко хоро­шим был уро­жай, зави­се­ла пла­тё­же­спо­соб­ность потен­ци­аль­ных покупателей.

Жизнь бро­дя­чих тор­гов­цев была нелёг­кой. Офень жда­ли, но отно­си­лись к ним с подо­зре­ни­ем, опа­са­ясь (и весь­ма обос­но­ван­но), что про­да­вец обма­нет с ценой или про­даст нека­че­ствен­ный товар. Офе­ню мог­ли обру­гать, побить и выгнать из дерев­ни. В доро­ге на них часто напа­да­ли раз­бой­ни­ки, кото­рые мог­ли в луч­шем слу­чае огра­бить, в худ­шем — убить. Печаль­ный исход встре­чи двух офень и жад­но­го до денег лес­ни­ка опи­сан в поэ­ме Нико­лая Алек­се­е­ви­ча Некра­со­ва «Коро­бей­ни­ки»:

Коро­бей­ни­ки отпрянули,
Бог поми­луй — смерть пришла!
Почи­тай что разом грянули
Два ружей­ные ствола.
Без сло­веч­ка Вань­ка валится,
С кри­ком пада­ет старик…

В каба­ке бур­лит, бахвалится
Тем же вече­ром лесник:
«Пей­те, пей­те, православные!
Я, ребя­туш­ки, богат;
Два бека­са нын­че славные
Мне попа­ли под заряд!»

О нелёг­кой жиз­ни коро­бей­ни­ков рас­ска­зы­вал и вла­ди­мир­ский кра­е­вед Иван Алек­сан­дро­вич Голы­шев. В 1874 году газе­та «Вла­ди­мир­ские губерн­ские ведо­мо­сти» опуб­ли­ко­ва­ла его ста­тью, где говорилось:

«Начи­на­ют офе­ни с мало­лет­не­го воз­рас­та; едва маль­чик успе­ет достиг­нуть вось­ми, девя­ти, деся­ти лет, его уже отец тас­ка­ет с собой в доро­гу… Мно­го они тер­пят горя, холо­да и голо­да с ран­них лет жиз­ни… бро­дяж­ни­че­ство из дерев­ни в дерев­ню, из села в село, из мест­но­сти в мест­ность, пин­ки, толч­ки, тас­ка­ние за воло­сы, побои сып­лют­ся в изоби­лии, и таким обра­зом мало-пома­лу офе­ня ко все­му тако­му при­вы­ка­ет, черст­ве­ет, креп­нет и дела­ет­ся спо­соб­ным пере­не­сти вся­кие лишения».

Религиозная «запрёщенка»: как заработать на опиуме для народа

В тех зем­лях, где заро­ди­лась офен­ская тор­гов­ля — меж­ду Вла­ди­ми­ром и Нов­го­ро­дом, — рас­по­ла­га­лись целые сёла ико­но­пис­цев, чей про­мы­сел кор­мил не толь­ко самих худож­ни­ков, но и офень. В сере­дине XVII века рефор­ма пат­ри­ар­ха Нико­на при­ве­ла к цер­ков­но­му рас­ко­лу. Про­тив­ни­ки рефор­мы были пре­да­ны ана­фе­ме как ере­ти­ки. Из-за пре­сле­до­ва­ний со сто­ро­ны вла­стей и церк­ви ста­ро­об­ряд­цам при­хо­ди­лось скры­вать­ся в лесах и отда­лён­ных селе­ни­ях. Разу­ме­ет­ся, под запре­том ока­за­лись и ста­ро­об­ряд­че­ские ико­ны, чем вос­поль­зо­ва­лись я пред­при­им­чи­вые торговцы.

В кон­це XIX века эко­но­мист Вла­ди­мир Пав­ло­вич Без­об­ра­зов под­счи­тал, что в толь­ко в посел­ке Мстё­ра Вла­ди­мир­ской губер­нии в то вре­мя изго­тав­ли­ва­лось пол­то­ра мил­ли­о­на ста­ро­об­ряд­че­ских икон в год. Исхо­дя из этих цифр, мож­но толь­ко пред­ста­вить, каки­ми были мас­шта­бы тор­гов­ли рели­ги­оз­ной «запре­щён­кой» по Рос­сии в целом не толь­ко в XIX, но и в XVII-XVIII веках.

Боль­шие объ­ё­мы про­из­вод­ства не мог­ли не ска­зать­ся на каче­стве това­ра, при­чём каса­лось это не толь­ко ста­ро­об­ряд­че­ских, но и «легаль­ных» обра­зов, кото­ры­ми так­же часто тор­го­ва­ли офе­ни. Об этом крас­но­ре­чи­во сви­де­тель­ству­ет выдерж­ка из «Трак­та­та об ико­но­пи­са­нии» одно­го из круп­ней­ших цар­ских ико­но­пис­цев XVII века Иоси­фа Владимирова:

«Вез­де по дерев­ням и по сёлам пере­куп­щи­ки и щепе­тин­ни­ки ико­ны коро­ба­ми тас­ка­ют, а писа­ны они так сквер­но, что иные похо­дят не на чело­ве­че­ские обра­зы, а на диких людей. И что все­го бес­чест­нее, пере­куп­щик их заку­па­ет как щеп­ку по сто и по тыся­че куча­ми; шуяне, холу­яне и пале­шане на рын­ках про­да­ют их и раз­во­зят по глу­хим дерев­ням, на яйца и на луко­ви­цы, как дет­ские дуд­ки, про­да­ют, а боль­шей частью на кожи обрез­ки и на вся­кую рух­лядь народ обо­льща­ют, гово­ря, буд­то от доб­ро­пи­са­ния спа­се­ния не быва­ет; а, услы­шав это, сель­ские жите­ли икон хоро­шо напи­сан­ных не соби­ра­ют, а ищут дешёвых…»

В XIX веке на фоне рас­ту­ще­го инте­ре­са к рус­ской древ­но­сти мошен­ни­че­ство с ико­на­ми при­об­ре­ло ещё боль­шие мас­шта­бы. Офе­ни заку­па­ли дешё­вые ико­ны с окла­дом из фоль­ги («фолеж­ные») и выме­ни­ва­ли бле­стя­щие образ­ки на потем­нев­шие от вре­ме­ни доро­го­сто­я­щие ста­рин­ные ико­ны, кото­рые потом пере­про­да­ва­ли кол­лек­ци­о­не­рам. Иные и вовсе не утруж­да­ли себя слож­ны­ми схе­ма­ми пере­про­да­жи: ико­но­пис­ные мастер­ские, делив­шие барыш с тор­гов­ца­ми, уме­ли изго­тав­ли­вать каче­ствен­ные подделки.

Нажи­ва­лись офе­ни не толь­ко на обмане наив­ных веру­ю­щих. Они тор­го­ва­ли тка­ня­ми, кни­га­ми, лубоч­ны­ми кар­тин­ка­ми, кос­ме­ти­кой и даже «люб­чи­ка­ми» — при­во­рот­ны­ми талис­ма­на­ми. В «Коро­бей­ни­ках» читаем:

Есть у нас мыла пахучие —
По две грив­ны за кусок,
Есть румя­на нелинючие —
Моло­дись за пятачок!
Видишь, кам­ни самоцветные
В пер­стень­ке как жар горят.
Есть и люб­чи­ки заветные —
Хоть кого приворожат!
Нача­ли­ся тол­ки рьяные,
Посре­ди села базар,
Бабы ходят слов­но пьяные,
Друг у друж­ки рвут товар…

Вни­ма­ние поку­па­те­лей при­вле­ка­ли все­воз­мож­ны­ми пес­ня­ми и при­ба­ут­ка­ми. Отго­лос­ки офен­ско­го сло­вес­но­го твор­че­ства зву­чат в филь­ме «Опе­ра­ция Ы»: «Нале­тай! Торо­пись! Поку­пай живопи́сь!» Кос­но­язы­чие про­дав­ца в дан­ном слу­чае дела­ет неук­лю­жий реклам­ный сло­ган замет­ным сре­ди рыноч­но­го мно­го­го­ло­сья. А вот при­мер ста­рин­но­го ярма­роч­но­го фольк­ло­ра — шуточ­ная пес­ня о бога­том ассор­ти­мен­те торговца:

Пери­на ежо­во­го пуха, раз­би­ва­ют каж­ное утро в три обуха.
Шляп­ка из навоз­но­го пуха, носить дамам для духа.
Сорок каду­шек солё­ных лягушек.
Мате­рия маре­мор с Воро­бьи­ных гор.
Шкап крас­но­го дере­ва, и тот в заклад­ке у поверенного.
Крас­но­го дере­ва диван, на кото­ром око­ле­вал дядюш­ка Иван.
Два ухва­та да четы­ре пога­ных ушата.
Пять коз да мусо­ру воз…

Или:

«Вот моя кни­га-раз­дви­га. В этой кни­ге есть мно­го чего, хотя не вид­но ниче­го. Тут есть дико­вин­ная птич­ка, не сне­гирь и не синич­ка, не петух, не воро­бей, не щегол, не соло­вей, — тут есть порт­рет жены моей. Вот я про её рас­ска­жу и порт­рет вам покажу».

В офен­ских пес­нях и при­ба­ут­ках живёт тра­ди­ция рус­ско­го ско­мо­ро­ше­ства, запре­та кото­ро­го в сере­дине XVII века добил­ся пат­ри­арх Никон. Мно­гие улич­ные арти­сты пере­ква­ли­фи­ци­ро­ва­лись в тор­гов­цев, что неуди­ви­тель­но: при­выч­ка к бро­дя­че­му обра­зу жиз­ни и уме­ние быст­ро завла­деть вни­ма­ни­ем про­хо­жих — каче­ства, необ­хо­ди­мые хоро­ше­му коро­бей­ни­ку. Инте­рес­но, что в ста­рин­ных доку­мен­тах встре­ча­ют­ся упо­ми­на­ния о ско­мо­ро­хах, кото­рые зани­ма­лись тор­гов­лей и до появ­ле­ния офень. В кни­ге Пету­хо­ва «Све­де­ния о ско­мо­ро­хах в пис­цо­вых, пере­пис­ных и тамо­жен­ных кни­гах XVI–XVII вв.» читаем:

«В горо­де Можай­ске в 1595 году два струн­ни­ка име­ли: один полок в Соло­дя­ном ряду, дру­гой в Боль­шом ряду ска­мью; целую лав­ку имел струн­ник в горо­де Коломне (1578 год) в Боль­шом щетин­ном ряду, лицом к Соло­дя­но­му; два дом­ра­чея, один струн­ник и два весё­лых в 1583 году в Нов­го­ро­де име­ли лавки…»

Здесь же мож­но вспом­нить героя рус­ских былин Сад­ко, кото­рый из бед­но­го гус­ля­ра пре­вра­тил­ся в бога­то­го нов­го­род­ско­го куп­ца. Несмот­ря на то что эта мета­мор­фо­за про­изо­шла толь­ко бла­го­да­ря рас­по­ло­же­нию Мор­ско­го Царя, при­мер всё рав­но показателен.

Пердяк и мурляло: офенский для начинающих

Офен­ский «биз­нес» все­гда был тес­но свя­зан с пре­ступ­ным миром. Это­му спо­соб­ство­ва­ло про­цве­та­ю­щее сре­ди коро­бей­ни­ков мошен­ни­че­ство, укло­не­ние от упла­ты нало­гов, стыч­ки с гра­би­те­ля­ми и недо­воль­ны­ми поку­па­те­ля­ми. Одним из спо­со­бов обой­ти закон и защи­тить себя от «лихих людей» стал осо­бый язык, кото­рый, впро­чем, был не един­ствен­ным тай­но­ре­чи­ем, быто­вав­шим тогда на тер­ри­то­рии Рос­сии. Свой язык был у шер­сто­би­тов (скуп­щи­ков и валя­те­лей шер­сти) и мазу­ри­ков (петер­бург­ских мошен­ни­ков), но эта тема настоль­ко обшир­на, что заслу­жи­ва­ет отдель­ной статьи.

Появ­ле­нию само­го извест­но­го офен­ско­го сло­ва­ря мы обя­за­ны Вла­ди­ми­ру Ива­но­ви­чу Далю. Прав­да, суще­ствен­ная часть руко­пи­сей лек­си­ко­гра­фа дол­гое вре­мя не пуб­ли­ко­ва­лась, и пол­ное собра­ние офен­ских слов вышло срав­ни­тель­но недав­но — в 2001 году. К изу­че­нию язы­ка коро­бей­ни­ков Даля при­ве­ла не толь­ко любовь к рус­ско­му сло­ву. Этой рабо­той он занял­ся по зада­нию пра­ви­тель­ства, кото­рое в 1853 году сфор­ми­ро­ва­ло Осо­бый сек­рет­ный коми­тет, зани­мав­ший­ся дела­ми о ста­ро­об­ряд­цах. При обыс­ках у офень нахо­ди­ли пись­ма на непо­нят­ном язы­ке, кото­рый, как каза­лось вла­стям, и являл­ся тай­ным ста­ро­об­ряд­че­ским. Свою рабо­ту Даль доб­ро­со­вест­но выпол­нил, но полу­чен­ный резуль­тат разо­ча­ро­вал чле­нов коми­те­та: слов, свя­зан­ных с жиз­нью и сек­ре­та­ми рас­коль­ни­ков, в сло­ва­ре не оказалось.

Здесь сто­ит сде­лать неболь­шое отступ­ле­ние и рас­ска­зать, что име­ли в виду блю­сти­те­ли поряд­ка, когда гово­ри­ли о тай­ном ста­ро­об­ряд­че­ском язы­ке. Пояс­не­ние мож­но най­ти в кни­ге Пав­ла Ива­но­ви­ча Мель­ни­ко­ва-Печер­ско­го «Очер­ки попов­щи­ны». Раз­го­вор меж­ду ста­ро­об­ряд­ца­ми обыч­но был «двух­слой­ным» и пред­став­лял собой соче­та­ние тара­бар­ско­го и ино­ска­за­тель­но­го язы­ков. Тара­бар­ский в дан­ном слу­чае — не про­сто набор про­из­воль­ных букв и зву­ков, а слож­ная систе­ма, понят­ное опи­са­ние кото­рой Мель­ни­ков-Печер­ский дать так и не смог. Автор пытал­ся объяснить:

«Это тот же рус­ский язык, но соглас­ные бук­вы в каж­дом сло­ве заме­ня­ют­ся одним дру­ги­ми, глас­ные оста­ют­ся те же. Вот ключ тара­бар­ско­го язы­ка: б, в, г, д, ж, з, к, л, м, н, щ, ш, ч, ц, х, ф, т, с, р, п. Надо брать б вме­сто ш, щ вме­сто б и так далее».

Луч­шее пред­став­ле­ние о прин­ци­пе заме­ны букв даёт один из при­ме­ров пере­во­да. Пере­во­дить фра­зу сле­ду­ет в два при­ё­ма. Сна­ча­ла рас­шиф­ро­вы­ва­ем тарабарский:

Ры туни­си лось ца лымую, нмо­лу­ви­си па мочох­таж и ллы­на­си ш лулет — мы купи­ли соль, да сырую, про­су­ши­ли на рогож­ках и ссы­па­ли в сусек.

Даль­ше слож­нее: нуж­но разо­брать­ся в язы­ке ино­ска­за­тель­ном. Чело­ве­ку, незна­ко­мо­му с язы­ко­вой сим­во­ли­кой ста­ро­об­ряд­цев, это вряд ли удаст­ся. По сло­вам Мель­ни­ко­ва-Печер­ско­го, на ста­ро­об­ряд­че­ском «соль» — свя­щен­ник, «сырая» — неис­прав­лен­ный (здесь — пред­ста­ви­тель поре­фор­мен­ной пра­во­слав­ной церк­ви) «сушить» — испра­вить (веро­ят­но, обра­тить в ста­ро­об­ряд­че­скую веру), «рогож­ка» — Рогож­ское клад­би­ще в Москве, «ссы­пать» — поме­стить, «сусек» — часов­ня. Таким обра­зом фра­за озна­ча­ет: «Мы доста­ли попа, но не исправ­лен­но­го, испра­ви­ли его в Москве на Рогож­ском клад­би­ще и поме­сти­ли при часовне». Вполне понят­но, поче­му вла­сти сочли офень ста­ро­об­ряд­че­ски­ми «свя­зи­ста­ми» — их язык тоже казал­ся бес­смыс­лен­ной тара­бар­щи­ной, хотя суще­ство­вал отдель­но и стро­ил­ся по иным прин­ци­пам. Ино­гда он упо­треб­лял­ся ста­ро­об­ряд­ца­ми, но толь­ко в пись­мен­ной речи, что­бы ещё боль­ше затруд­нить рабо­ту рас­шиф­ров­щи­ков с пере­хва­чен­ны­ми посланиями.

Если тема свя­зи ста­ро­об­ряд­че­ско­го и офен­ско­го до сих пор оста­ёт­ся прак­ти­че­ски не иссле­до­ван­ной, то «наслед­ни­ца» сло­ва­ря бро­дя­чих тор­гов­цев — феня — извест­на, пожа­луй, каж­до­му выход­цу из пост­со­вет­ско­го про­стран­ства. Ино­гда феню назы­ва­ют «музы­кой», но это поэ­тич­ное назва­ние вряд ли свя­за­но с бла­го­зву­чи­ем уго­лов­но­го жар­го­на. Веро­ят­но, оно про­изо­шло от сло­ва «мазы́ки» — ещё одно­го назва­ния офень, эти­мо­ло­гия кото­ро­го до сих пор неиз­вест­на. По одной из вер­сий, «мазы́ки» — это и есть иска­жен­ное «музы­ка», что под­твер­жда­ет тот факт, что пра­ро­ди­те­ля­ми офень, веро­ят­но, были ско­мо­ро­хи. Так­же это сло­во мог­ло про­изой­ти от «бого­маз» — ико­но­пи­сец (мазать — рисо­вать), ведь офе­ни часто тор­го­ва­ли обра­за­ми. Ещё одна вер­сия про­ис­хож­де­ния — заим­ство­ван­ное из гре­че­ско­го μας [мас] — наш, то есть один из наших, свой чело­век. «Мы» по-офен­ски — «масы́», «масы́ги».

Самые извест­ные заим­ство­ва­ния из офен­ско­го язы­ка, кото­рые зву­чат в раз­го­вор­ной речи сей­час, — «клё­вый» — хоро­ший, «хай­ло» — рот (так же у офень — «зева́ло»), «бухать» (от офен­ско­го «буса́ть») — пить алко­голь. Из офен­ско­го про­изо­шло и совре­мен­ное «сте­бать» — насме­хать­ся. На офен­ском «стебуня́ло» — порт­ной, «стебу́нька» — игла. То есть мож­но ска­зать, что «сте­бать­ся» дослов­но пере­во­дит­ся с офен­ско­го как «колоть иглой». Отсю­да же — «под­ка­лы­вать», «при­ка­лы­вать­ся».

Офе­ням при­над­ле­жит и сло­во «лох» (в офен­ском — мужик, кре­стья­нин). Гово­ря о послед­нем, часто вспо­ми­на­ют помор­ское «лох» — так назы­ва­ли рыб из рода лосо­сей. «Из озе­ра сон­ли­вых лохов про­бил в Оне­гу воро­та» — чита­ем у поэта Фёдо­ра Нико­ла­е­ви­ча Глин­ки в сти­хо­тво­ре­нии «Каре­лия, или Зато­че­ние Мар­фы Иоан­нов­ны». Веро­ят­но, совре­мен­ное руга­тель­ство дей­стви­тель­но было заим­ство­ва­но из помор­ско­го диа­лек­та, но мож­но так­же пред­по­ло­жить, что оно про­изо­шло от поль­ско­го loch, одно из зна­че­ний кото­ро­го — малень­кий скуч­ный горо­док. Дере­вен­ско­го мужи­ка было лег­ко обма­нуть, так что со вре­ме­нем сло­во «лох» при­об­ре­ло нынеш­нее зна­че­ние — глу­пый, про­сто­душ­ный чело­век, иде­аль­ная жерт­ва для мошенника.

Есть в язы­ке офень сло­ва, транс­фор­ми­ро­ван­ные по прин­ци­пу дет­ско­го тай­но­го язы­ка, кото­рый изве­стен вырос­шим в 1990‑е как «солё­ный». Каж­дый слог дуб­ли­ро­вал­ся с заме­ной глас­ной: «при­си­ве­сет» — при­вет, «маса­ма­са» — мама. У офень: «здебе́сь» — здесь, «нескуль­зя́» — нель­зя, «нешупра́вда» — неправда.

Ино­гда тор­гов­цы при­ду­мы­ва­ли новые сло­ва, назы­вая пред­ме­ты исхо­дя из их качеств — при­ём, харак­тер­ный не толь­ко для дет­ской речи (язык — «лизык», лопат­ка — «копат­ка»), но и народ­ной эти­мо­ло­гии в целом. В офен­ском сло­ва­ре чита­ем: «скрипо́та» — дверь, «гры́зики» — зубы, «теплу́ха» — лето. Заме­ча­тель­но зву­чит сло­во, озна­ча­ю­щее жен­скую грудь — «обня́тки». Менее при­вле­ка­тель­ный сино­ним — «висля́ки» (види­мо, от «висля́к» — арбуз).

В дру­гих слу­ча­ях бук­вы в корне сло­ва пере­став­ля­ли или заме­ня­ли дру­ги­ми: «ропа́» — пора, «бот­ве́» — тебе, «люши́ть» — любить, «ущави́ть» — уда­вить, «уерд» — уезд.

Неко­то­рые сло­ва в язы­ке офень, воз­мож­но, воз­ник­ли по прин­ци­пу реду­пли­ка­ции — повто­ра сло­ва, в дан­ном слу­чае с неболь­ши­ми изме­не­ни­я­ми. Ана­ло­гич­ные при­ме­ры из совре­мен­но­го язы­ка — «шаш­лык-маш­лык», «тан­цы-шман­цы» или «йогур­ты» и «сни­кер­сы» из извест­ной пес­ни груп­пы «Жуки». У офень: кар­ман — «шурма́н», рабо­та — «ширбо́та», вед­ро — «куд­ро́», дурак — «смура́к». Ино­гда уда­ре­ние меня­лось: желе­зо — «куре­зо́». Похо­жий при­мер из совре­мен­но­го пре­ступ­но­го жар­го­на: золо­то — «шоло­то» (у офень — «ку́золото»).

Ещё несколь­ко инте­рес­ных слов, пере­ко­че­вав­ших в воров­ской язык из сло­ва­ря офень:

кан­ды­ба — хро­мой (отсю­да «шкан­ды­бать» — ходить), веро­ят­но, про­изо­шло от офен­ско­го «ханды́рить» — ходить, что, в свою оче­редь, заим­ство­ва­но из цыган­ско­го диа­лек­та: kxandiri — цер­ковь, в более широ­ком смыс­ле — ходить по церк­вам, побираться;
цар­ги — руки, у офень — хирь­ги́. В неко­то­рых сло­ва­рях мож­но най­ти так­же «хирю­тер» — поло­тен­це и «нахи­реж­ни­ки» — перстни;
коцать — бить, у офень — коса́ть;
сара — день­ги, у офень — са́ры;
пахан — авто­ри­тет, у офень — поха́ня (хозя­ин);
ломы­га — пяти­де­ся­ти­ко­пе­еч­ная моне­та, у офень — лами́ха (пол­тин­ник);
хаза — при­тон, дом, ана­ло­гич­но у офень;
хезать — испраж­нять­ся, у офень — хе́зить (при этом «прохе́зить» — потерять);
Кое-что из обыч­но­го совре­мен­но­го языка:
сты­рить — украсть, у офень — стю́рить;
дрю­чить — бить, ругать, совер­шать поло­вой акт, у офе­ней — дрюка́ть (бро­сать, кидать);
вля­пать­ся — попасть в затруд­ни­тель­ное поло­же­ние, у офень — вло́паться (попасть­ся на воровстве);
мусо­лить — пач­кать, сма­чи­вать слю­ной, у офень — муслова́ть (лобы­зать, здесь же: помуслу́й — поце­луй, мусле́нь — муж).

Неко­то­рые сло­ва, при­шед­шие из офен­ско­го в нынеш­ний язык, со вре­ме­нем изме­ни­ли зна­че­ние. При­чи­ны это­го неяс­ны, зато при­ме­ры таких слов дают бога­тую пищу для раз­мыш­ле­ний. Так, «скес» у офень — бес, в уго­лов­ном жар­гоне — трус; «мару́ха» — грив­на, сей­час — подру­га, любов­ни­ца. Нынеш­нее «шуше­ра» — сброд, ник­чём­ные люди, веро­ят­но, про­изо­шло от офен­ско­го «шушар» — базар или «шу́шер» — вор. Далё­ким род­ствен­ни­ком совре­мен­но­го гла­го­ла «шебур­шить­ся» — копо­шить­ся, шур­шать может являть­ся «шибаршу́ха» — свинья.

Несколь­ко забав­ных при­ме­ров офен­ских слов:

мотафо́нница — кошка;
мурля́ло — повар;
виля́ть охода́рами — танцевать;
буси́льническая ша́ва — чай­ная чашка;
пердя́к — шёл­ко­вый платок;
объ­еп­тýрить — обвенчать.
У послед­не­го есть одно­ко­рен­ные сло­ва, отли­ча­ю­щи­е­ся по смыс­лу. При­чи­ны этих рас­хож­де­ний неизвестны:
наеп­тýр­щик — наём­ный работник;
наеп­тýри­хи — юбки.

И, нако­нец, для более пол­но­го пред­став­ле­ния о том, как выгля­де­ла речь бро­дя­чих тор­гов­цев, при­ве­дём при­ме­ры обрат­но­го пере­во­да с совре­мен­но­го рус­ско­го на офен­ский. Вот как зву­чат на нём извест­ные поговорки:

пехаль кин­дри­ков куравь, пехаль кин­дри­ков луз­нись — сму­ря­ком отем­не­ешь — век живи, век учись — дура­ком помрёшь;

про­х­лил дря­бу, дулик и филь­ные фош­ни­цы — про­шёл огонь, воду и мед­ные трубы.

Фра­зы:

клё­вый фока — хоро­ший табак;

масен спна­ет в кон­дурс и прина­чу пол-арши­на тор­гаш­ки — я сбе­гаю в кабак и при­не­су пол-лит­ра водки.

Отры­вок из народ­ной песни:

Ой, про­иор­дыш­ныи, ой усё разванщики
Да у хрут­ку клё­ву бату­су иордали.
А при­и­ор­дам­ши, по тур­ли­цам турлили,
По тур­ли­цам тур­ли­ли, кле­вень­ко вершали…
Ой при­ез­жие, ой всё разносчики
Да в мать хоро­шую Моск­ву приезжали.
А при­е­хав­ши по ули­цам гуляли,
По ули­цам гуля­ли, хоро­шень­ко смотрели…

Важ­ное заме­ча­ние — сло­ва, при­ве­дён­ные выше, взя­ты не толь­ко из сло­ва­ря Даля, но и из дру­гих, собра­ний: вышед­ше­го в 1839 году сло­ва­ря фило­ло­га Ива­на Ива­но­ви­ча Срез­нев­ско­го и сло­ва­ря совре­мен­но­го иссле­до­ва­те­ля офен­ско­го язы­ка Андрея Вла­ди­ми­ро­ви­ча Коло­то­ва. Эти рабо­ты менее извест­ны, но позна­ко­мить­ся с ними опре­де­лен­но сто­ит — как мини­мум пара часов при­ят­но­го вре­мя­про­вож­де­ния гарантированы.

В кон­це XIX века дело офень нача­ло поти­хонь­ку уми­рать. Нала­жи­ва­лись тор­го­вые пути, про­кла­ды­ва­лись желез­ные доро­ги, това­ры ста­но­ви­лись доступ­нее и дешев­ле. Тор­гов­цы побо­га­че смог­ли поз­во­лить себе оста­вить бро­дя­чий образ жиз­ни и открыть соб­ствен­ную лавоч­ку, а их менее состо­я­тель­ные кол­ле­ги пере­еха­ли в город или заня­лись дру­гим ремеслом. Мно­гие офе­ни — мошен­ни­ки, скуп­щи­ки кра­де­но­го или про­сто разо­рив­ши­е­ся — свя­за­ли жизнь с пре­ступ­ным миром. Дело бро­дя­чих ком­мер­сан­тов про­дол­жа­ет жить: в СССР 80‑х их сме­ни­ли фар­цов­щи­ки, в лихие 90‑е — чел­но­ки, сей­час — неко­то­рые про­дав­цы на мар­кет­плей­сах, заку­па­ю­щие това­ры на китай­ских онлайн-пло­щад­ках с тем, что­бы пере­про­дать их втри­до­ро­га. Жива и самая заме­ча­тель­ная часть офен­ско­го насле­дия — стран­ное тай­но­ре­чие, кото­рое про­дол­жа­ет зву­чать в нашей речи, при­чуд­ли­во соче­та­ясь с мно­го­чис­лен­ны­ми англи­циз­ма­ми и сукон­ным новоязом.

Читай­те так­же «Вол­шеб­ный еди­но­рог и голые ама­зон­ки: как раз­вле­ка­лась боге­ма Сереб­ря­но­го века».