Художника Василия Верещагина не надо представлять широкой публике — все мы и так прекрасно знаем его творчество. Некоторые его картины навсегда остаются в памяти, даже будучи увиденными в маленьких репродукциях из школьных учебников. Прошедшая в прошлом году в Третьяковской галерее ретроспективная выставка Верещагина показала, что военно-исторические и восточные полотна этого живописца привлекают зрителей XXI века не меньше, а то и больше, чем произведения современного искусства.
Некоторые ошибочно отождествляют Верещагина с передвижниками, хотя он никогда не входил в Товарищество передвижных художественных выставок, да и вообще сторонился разных объединений и творческих союзов. Тем не менее, с этим направлением его роднят очевидный реализм и историзм полотен, а также социальный подтекст. Он не воспевал войну, с которой связал своё творчество, а критиковал её. «Но фурия войны снова и снова преследует меня», — писал он на рубеже веков, за несколько лет до русско-японской войны, которую не смог обойти стороной. Именно там, в 1904 году, на подорвавшемся на мине броненосце «Петропавловск» Верещагин погиб вместе с экипажем.
Василий Верещагин в начале 1900‑х годов
VATNIKSTAN предлагает внимательно рассмотреть десять выбранных нами шедевров Верещагина и проследить по ним творческий путь выдающегося русского художника.
Богатый киргизский охотник с соколом (1871)
Поначалу молодой дворянин Верещагин получал типичное для своего положения образования — военное. Но склонность к искусству победила, и в 1860 году выпускник Морского корпуса поступил в Академию художеств. Так парадоксальным образом начали сплетаться воедино понимание и знание военной тематики и художественная страсть. Известный «бунт» передвижников, учившихся в той же Академии, Верещагин уже не застал — незадолго до него он совершил личный «бунт» и уехал на Кавказ, чтобы на месте узнавать и рисовать с натуры национальные типы и природу. Тогда начал формироваться и ориентализм Верещагина, его любовь к Востоку.
Творчество Верещагина исследователи подразделяют на «серии», поскольку подавляющее большинство полотен написано им на основе конкретных выездных экспедиций или же специально выбранных тем. Небольшая «Кавказская серия» принесла Верещагину первый полноценный опыт, и генерал-губернатор Туркестана Константин фон Кауфман пригласил перспективного художника к себе. Так с 1867 года началась огромная и, пожалуй, центральная в творчестве Верещагина «Туркестанская серия».
Интерес к восточным типажам воплощает одна из известных картин этого большого цикла. Встречается информация, что на ней изображён Байтик Канаев, киргизский вождь, поддерживавший российские власти в Средней Азии в их борьбе против Кокандского ханства. Но интереснее другое: картину Верещагин писал уже в 1871 году в Мюнхене, после поездок в Туркестан (как, впрочем, и большинство других известных работ «Туркестанской серии»). Конечно, при работе он использовал эскизы, которые были сделаны ещё в Средней Азии, но всё же отметим, что очень красочная и детализированная картина как будто написана с натуры, с охотника, позирующего перед художником прямо в данный момент.
У крепостной стены. «Пусть войдут!» (1871)
Во время туркестанских экспедиций Верещагин стал участником обороны Самарканда. Город с русским гарнизоном осадили восставшие местные жители, и Верещагину пришлось вспомнить своё военное образование. Хотя, когда Кауфман предлагал художнику приехать в «горячую точку» в чине прапорщика, тот поставил условие, что будет ходить в гражданском без всяких чинов и званий. Но во время осады Самарканда было не до пацифизма:
«С ружьём в руках, этот Василь Василич… всегда был примером для остальных: надо ли выбросить ворвавшихся в ворота или через пролом врагов — Василь Василич работает штыком впереди всех; надо ли очистить эспланаду (незастроенное место между крепостными стенами и городскими постройками. — Ред.) — и на вылазке он первый».
Так вспоминали участие Верещагина в войне простые солдаты. Да и сам художник честно принял орден Святого Георгия 4‑й степени за заслуги в обороне города. Представленная картина основана на эпизоде, в котором участвовал Верещагин, а фраза «пусть войдут» принадлежит офицеру Назарову, ожидавшему нападения на пролом в стене.
Последующие впечатления художника от тех событий были противоречивыми, поэтому картина даже получила продолжение — «У крепостной стены. „Вошли!“». Её Верещагин уничтожил, когда на него посыпались обвинения в отсутствии патриотизма и в попытках обесчестить русского солдата.
Эскиз картины «У крепостной стены. „Вошли!“» (1871)
Апофеоз войны (1871)
Самое известное полотно Верещагина стало метафорическим символом последствий войны. Оно вошло в мини-цикл «Варвары», который можно рассматривать как единую сюжетную эпическую поэму. Даже названия самих картин намекают на некоторую последовательность: «Высматривают», «Нападают врасплох», «Окружили, преследуют…», «Представляют трофеи», «Торжествуют», «У гробницы святого», «Апофеоз войны». Из этих картин «Нападают врасплох» чем-то напоминает «Пусть войдут!», а «Окружили, преследуют…» повторила судьбу уничтоженной «Вошли!».
«Нападают врасплох» (1871)
К счастью, радикальной самоцензуре «Апофеоз войны» не подвергся. Верещагин хотел назвать картину «Апофеоз Тамерлана» или «Торжество Тамерлана», но под влиянием известий о франко-прусской войне заголовок утратил конкретно-историческое значение. К новому названию художник добавил и подпись: «Посвящается всем великим завоевателям: прошедшим, настоящим и будущим». Так намёки на средневековые порядки в Средней Азии и даже рассказы очевидцев XIX века о пирамидах черепов, которые явно вдохновили художника, уступили место философскому размышлению о последствиях войны в целом.
Эта картина, вероятно, стала предметом многочисленных отсылок в русской и мировой культуре. «Вероятно» — потому что до конца понять, является ли «гора черепов» обязательной цитатой Верещагина или же совпадением, судить трудно. Например, вспомним кадр из фильма «Выживший» Алехандро Иньярриту 2015 года; в киноленте, кстати, можно увидеть и сцену, похожую на картину Верещагина «Развалины театра в Чугучаке» (1869−1870).
Сравнение кадров из фильма «Выживший» и картин Верещагина
Или, скажем, реклама с Тамерланом из знаменитого цикла банка «Империал». Есть ли здесь какое-то вдохновение Верещагиным или нет, непонятно, но выглядит очень похоже.
Двери Тимура (Тамерлана) (1872)
Историческое полотно из «Туркестанской серии» на первый взгляд не несёт в себе сильного сюжета. На картине ничего не происходит: два стража покоев Тамерлана просто стоят у дверей дворца. Однако этот выдуманный сюжет передаёт раболепную тишину, которая царит в данный момент на картине. «Двери Тамерлана» произвели хорошее впечатление на современников. Вот что писал художественный критик Владимир Стасов:
«Действительно, эти два древних среднеазиата из среды полчищ Тамерлановых, сторожащие в полном, живописном своём вооружении дверь своего страшного владыки, были написаны… до такой степени совершенно, что никогда не могли с ними равняться все лучшие подобного рода картины Жерома (Жан-Леон Жером, французский художник XIX века, как и Верещагин, увлекался темой Востока. — Ред.) и других талантливейших его товарищей. Чудесно-художественная скульптура двери, солнце, упавшие тени, рельефы человеческих фигур, правда живых, по-восточному пестрящих красок — всё это было несравненно».
Двери стали словно одушевлённым центральным героем картины, а два стража воспринимаются как будто приложение и дополнение к ним. Приведём слова другого современника Верещагина, художника Ивана Крамского:
«Эти тяжелые, страшно старые двери с удивительной орнаментацией, эти фигуры, сонные, неподвижные, как пуговки к дверям, как мебель какая-нибудь, как тот же орнамент, так переносят в Среднюю Азию… что напишите книг, сколько хотите, не вызовете такого впечатления, как одна такая картина».
Смертельно раненный (1873)
Завершит первую половину обзора ещё одна картина из богатой «Туркестанской серии». В ней вновь соединились жизненный вневременной сюжет и конкретная история, увиденная Верещагиным. Слово очевидцу-художнику:
«Пуля ударила в рёбра, он выпустил из рук ружьё, схватился за грудь и побежал по площадке вкруговую, крича:
— Ой, братцы, убили, ой, убили! Ой, смерть моя пришла!
— Что ты кричишь-то, сердечный, ты ляг, — говорит ему ближний товарищ, но бедняк ничего уже не слышал, он описал ещё круг, пошатнулся, упал навзничь и умер, и его патроны пошли в мой запас».
Новаторство подхода Верещагина заключалось в том, что очень редко умирающих солдат изображали именно так. На батальных картинах мы чаще увидим трагические позы, драму умирающего героя, которому хочется подражать. Здесь же какой-то нелепый мужик в странной позе, непонятно зачем и куда убегающий. Этим подчёркивается бессмысленность смерти и пацифистский пафос художника, и это, конечно, подливало масло в огонь обвинений в клеветнической антипатриотической пропаганде.
Многие картины «Туркестанской серии», написанные Верещагиным в 1871–1873 годах в Мюнхене, поначалу были показаны за рубежом, а затем в 1874 году в Петербурге на специальной выставке. Посетившие её император Александр II и его сын, будущий Александр III, были явно не в восторге. Это не помешало Павлу Третьякову выкупить показанные картины (в том числе все пять рассмотренных выше), и ныне до сих пор они хранятся в Третьяковской галерее в Москве.
Мавзолей Тадж-Махал в Агре (1874−1876)
«Индийская серия», связанная с поездкой Верещагина по этой экзотической стране в середине 1870‑х годов, может казаться добровольным изгнанием. Тем не менее, она подарила нам десятки красивых пейзажей, портретов и запечатлённых архитектурных достопримечательностей, которые в эпоху раннего становления фотографии было проще и интереснее наблюдать через живописные полотна современников.
Социальный подтекст, связанный с колонизаторской политикой Великобритании в Индии, в картинах Верещагина почти не заметен. Зато едва знакомая европейцам экзотика передана ярко и красочно, как, например, на запоминающемся изображении Тадж-Махала. Вернувшись из Азии в Париж, Верещагин занимался обустройством свой мастерской и написанием картин на основе индийских впечатлений. Ради исторических картин даже приходилось заказывать старые костюмы, чтобы точно воспроизвести восточный колорит.
Этот мирный период творчества длился недолго: с началом русско-турецкой войны Верещагин отправился на фронт.
Шипка-Шейново. Скобелев под Шипкой (1878−1879)
В картинах «Балканской серии» есть своя экзотика местности. Если война в Средней Азии показана Верещагиным на фоне яркой пустынной природы в чистым синим небом, то в русско-турецком конфликта на Балканах она сменилась серой зимой. Смерть на этой войне стала казаться унылой, лишь подчёркивая её бессмысленность. Даже в картине «Шипка-Шейново» нам не до радости победы.
Формально картина как раз о победе. «Белый генерал» Михаил Скобелев проносится перед солдатами, которые кидают над головами шапки — турки разгромлены, дорога на Стамбул открыта, теперь-то война пойдёт по плану и «щит на воротах Царьграда» не за горами… На убитых товарищей торжествующая армия словно не обращает внимание, но зритель картины пройти мимо просто не может — Верещагин намеренно показывает на первом плане именно мёртвые тела.
Художник не боялся изображать контрасты войны, даже если это было рискованно для его положения в обществе. Сегодня, без исторического контекста, мы, возможно, и не поймём, что же такого крамольного было в картине «Император Александр II под Плевной 30 августа 1877 года» (1878−1879). А на самом деле это было настоящей пощёчиной инициаторам атаки Плевны специально под именины императора. Штурм провалился, и русская армия перешла к блокаде крепости. И, кстати, на иностранных выставках картина экспонировалась под провокационным названием «Именины императора».
«Император Александр II под Плевной 30 августа 1877 года» (1878−1879)
Побеждённые (Панихида) (1878−1879)
Схожая по идее с «Апофеозом войны» картина из «Балканской серии» передаёт несколько иное настроение. И в отличие от выдуманного и более метафоричного «Апофеоза» «Панихида» отсылает к ситуации, которую видел лично Верещагин. Он подробно и весьма натуралистично описал её в своих воспоминаниях о русско-турецкой войне:
«Я съездил в Телиш, чтобы взглянуть на то место, где пали наши егеря. Отклонившись с шоссе влево, я выехал на ровное место, покатое от укрепления, покрытое высокой сухой травой, в которой на первый взгляд ничего не было видно. Погода была закрытая, пасмурная, неприветливая, и на тёмном фоне туч две фигуры, ясно вырисовывавшиеся, привлекли моё внимание: то были священник и причетник из солдат, совершавшие божественную службу.
Я сошёл с лошади и, взяв её под уздцы, подошёл к молившимся, служившим панихиду.
Только подойдя совсем близко, я разобрал, по ком совершалась панихида: в траве виднелось несколько голов наших солдат, очевидно, отрезанных турками; они валялись в беспорядке, загрязненные, но ещё с зиявшими отрезами на шеях. <…> Тут можно было видеть, с какою утончённою жестокостью потешались турки, кромсая тела на все лады: из спин и из бёдер были вырезаны ремни, на рёбрах вынуты целые куски кожи, а на груди тела были иногда обуглены от разведённого огня. Некоторые выдающиеся части тела были отрезаны и сунуты во рты, носы сбиты на сторону или сплющены, а у солдат, имевших на погонах отметку за хорошую стрельбу, были высечены крестообразные насечки на лбах».
Казнь заговорщиков в России (1884−1885)
Верещагин не был революционером и вообще старался держаться от прямого высказывания своих политических взглядов. Однако на него, как и на многих общественных деятелей в России в 1880‑е годы, оказало впечатление казнь народовольцев, убивших императора Александра II. Публичная смертная казнь, вне зависимости от отношения к деятельности самих революционеров, вызывала неодобрение у деятелей культуры.
Так сюжет народовольцев оказался вписан в так называемую «Трилогию казней», куда также вошли картины «Подавление индийского восстания англичанами» (ок. 1884) и «Распятие на кресте у римлян» (1887). Местонахождение первой картины неизвестно — возможно, она утеряна навсегда и уничтожена; «Распятие» находится в частном собрании. Художник, как можно догадаться, сочувствует всем казнённым, а их сравнение с библейским сюжетом словно «освящает» смерть любых несправедливо приговорённых.
«Подавление индийского восстания англичанами» (ок. 1884)«Распятие на кресте у римлян» (1887)
Такой же непростой была и судьба «Казни заговорщиков»: она заслужила звание самого «запрещённого» произведения Верещагина и не могла экспонироваться в России; её купил французский подданный в Европе и тайно провёз в Россию, пока однажды полиция не конфисковала крамольное произведение. После революции, ввиду описанного сюжета, она оказалась в питерском Музее революции. Там долгие годы картина не экспонировалась из-за плохого состояния, пока в прошлом году для выставки Верещагина в Третьяковке её не отвезли в Москву, где специалисты провели качественную реставрацию полотна. Теперь она находится на постоянной экспозиции в Петербурге, в том же самом Музее революции (ныне Музее политической истории России).
В покорённой Москве (Поджигатели, или Расстрел в Кремле) (1897−1898)
Масштабный цикл Верещагина об Отечественной войне 1812 года создавался около 15 лет. Вряд ли художник пытался оправдаться за якобы непатриотические взгляды, компенсировав их двумя десятками исторических полотен о героической военной странице русской истории. И без этого он был патриотом, с интересом изучавшим ради написания картин историю войны с Наполеоном.
Теперь по этим картинам мы и сами можем изучать историю. Где-то половина цикла — рассказ о наполеоновской армии и даже лично Наполеоне (перед входом в Москву, в Москве, во время зимнего отступления). Ещё несколько полотен — рассказ о партизанской борьбе русского народа. Большинство этих картин сегодня — экспонаты Музея Отечественной войны недалеко от Красной площади, где каждый посетитель может их увидеть и проследить сюжетно-тематическую последовательность верещагинского цикла.
«Не замай — дай подойти!» (1887−1895)
В качестве же выбранной картины предложен «Расстрел в Кремле», поскольку отсылает нас к предыдущим «казням» 1880‑х годов и частой теме Верещагина — смерти на войне. Кроме негативной реакции на бессмысленную и жестокую расправу интервентов, обвинивших в поджогах местных жителей, мы, конечно, чувствуем и гордость за мужественное принятие смерти: никто из связанных лиц не падает на колени перед врагом и не просит пощады.
Композиционно и тематически эта картина вписывает Верещагина в мировую традицию темы расстрела в живописи. Ещё в 1814 году Франсиско Гойя написал картину «Расстрел повстанцев в ночь на 3 мая 1808 года», где испанские партизаны похожим образом стояли перед наполеоновскими солдатами.
«3 мая 1808 года». Художник Франсиско Гойя, 1814 год
А в 1860‑е годы Эдуард Мане под впечатлением от картины Гойи изобразил расстрел мексиканского императора Максимилиана I, приговорённого к смерти военным судом правительства Хуареса в 1867 году.
«Расстрел императора Максимилиана». Художник Эдуард Мане, 1868 год
Таким образом, картины Верещагина можно считать не только национальным, но и мировым достоянием живописи.
Американские бомбёжки Югославии, продлившиеся с 24 марта до 10 июня 1999 года, спровоцировали четырёхдневные массовые акции протеста у московского посольства США. Это был единственный случай в новейшей истории, когда событие международной политики, напрямую никак не связанное с Россией, вызвало народный отклик. Футбольные фанаты, московские студенты, скульптор-террорист и пронатовская «Волга» в подробнейшем материале VATNIKSTAN.
После слома социалистической системы на территории Югославии разразилась война всех против всех. Искусственно созданное государство, детище Версальского договора, подытожившего Первую мировую войну, объединяло близкие этнически, но чуждые друг другу религиозно и культурно народы. С 1991 года происходили вооружённые столкновения между сербами, словенцами, хорватами, боснийцами. К 1995 году после кровопролитных конфликтов в качестве независимых государств утвердились Словения, Хорватия и Босния и Герцеговина. В 1998 году межэтнические столкновения начались уже непосредственно в малой Югославии на территории Косово, важном для сербской истории регионе, в котором при этом проживало значительное число албанцев. Власти Югославии были обвинены в этнических чистках. Американские ВВС, опираясь на инфраструктуру НАТО, 24 марта 1999 года в 22:00 по Москве начали бомбить Югославию.
Первые протестующие у американского посольства на Новинском бульваре появились уже вечером 24 марта. К полудню 25 марта собралось несколько сотен человек. Поначалу тон задавали футбольные фанаты. Впоследствии события у посольства назовут первой акцией, для которой объединились непримиримые соперники из околофутбольной среды. Газета «Коммерсант» озаглавит репортаж о демонстрации «„Спартак“ и ЦСКА напали на Америку». Спартаковский фэнзин Ultras News конкретизировал:
«…В десять часов утра около трёхсот фанатов „Спартака“ и ЦСКА при поддержке московских бритоголовых собрались на ст. м. „Баррикадная“ и маршем прошлись от метро к посольству».
Затем, после «зарядов в поддержку „югов“ и метания бутылок по стенам», произошла потасовка футбольных фанатов с милиционерами и ОМОНом. Футбольные хулиганы попали одному из милиционеров бутылкой в голову и пытались прорваться на территорию посольства. 14 фанатов было задержано. В здание, в принципе, что только ни летело, но в рамках мелкого хулиганства — бутылки, пузырьки с чернилами и зелёнкой.
На матче «Спартак» — «Локомотив». 1999 год
Среди демонстрантов много было сербов разных возрастов. Репортёры отмечали, что постоянно слышался сербский язык. Участвовали в демонстрации пожилые активисты левой оппозиции, в те годы особо популярной. К вечеру примкнули и члены радикальной националистической партии РНЕ. Первый день протестов запечатлён на видео.
Протестовать вышли в первый день митингов и студенты престижного МГИМО. По утверждению корреспондента «Коммерсанта», «студенты факультета международного права МГИМО на своём плакате написали: „Fucking americans! Get out to your fucking country!“ Державшие плакат Андрей и Илья сказали корреспонденту Ъ, что пришли к посольству, чтобы оказать поддержку братьям-славянам. „Пока только моральную, — уточнил Илья, — но когда будем работать в МИДе, сделаем всё возможное, чтобы помочь сербам материально и оружием!“»
Попиариться на действительно стихийном народном протесте решил Владимир Жириновский. Лидер ЛДПР дважды приезжал к посольству и вечером 25 марта произнёс воинственную речь. На следующий день он отправил протестовать активистов своей партии.
Всего в первый день протестов, согласно данным корреспондента «Коммерсанта», на Новинском бульваре собралось до 3 тысяч человек.
Протестующие у посольства. Из журнала «Коммерсант-Власть». 1999 год
Следующие два дня протестов были не столь яркими, но массовыми. Участвовали учащиеся многих вузов. Согласно публикации газеты «Известия», ректораты Бауманки, МАИ, Педагогического университета им. Ленина, Плешки, Сеченовки, МИФИ, РГГУ и некоторых других учебных заведений не возражали против участия своих студентов в протестах и даже отменяли пары под манифестации. По утверждению тех же «Известий» со ссылкой на милицию, 26 марта в акциях протеста против бомбёжек участвовало не менее 7 тысяч человек. Вечером демонстрация прервалась, возобновившись в виде митинга КПРФ на следующий день. Способствовали антиамериканской манифестации праведное негодование, атмосфера всеобщей поддержки, алкоголь и уикенд (25 марта — это был четверг).
Жившие по соседству с посольством горожане поначалу восприняли протестующих с симпатией. Однако градус ненависти среди манифестантов был запредельный. Автор «Новой Газеты», поддерживающий акцию против бомбёжки Югославии, утверждал, что он неоднократно сталкивался с проявлениями антисемитизма со стороны митингующих. Позволяли себе антисемитские высказывания и ораторы (в частности, генерал Альберт Макашов). Особо рьяные участники протестов причиняли ущерб домам, находящимся в соседних с посольством переулках.
Активная фаза протестов завершилась сюжетом из комедийного боевика. 40-летний московский скульптор, член Союза художников, участник творческого объединения «Русский пожар» Александр Сусликов вместе со своим подельником Мишей 28 марта в 13:40 забрался в стоящий в пробке у здания МИДа на Смоленской площади внедорожник «Опель», принадлежавший столичному ГУВД. Сусликов приставил к затылку управлявшему автомобилем полковнику Николаю Лебедеву пистолет и велел ехать к американскому посольству. Напротив здания на Новинском бульваре «Опель» остановился. Выскочивший подельник Миша попытался выстрелить из гранатомёта по посольству, но оружие не сработало. Террорист мигом вернулся в машину, откуда несколько раз выстрелил из автомата. Опешившие милиционеры ответили на огонь. Произошла погоня, но джипу удалось скрыться. В районе Малой Грузинской из автомобиля выкинули полковника Лебедева, а через два часа нашли угнанный «Опель». К счастью, никто не пострадал.
Арестовали Сусликова, по сути, за творчество через год после обстрела посольства. Скульптор слепил подельника Мишу с гранатомётом и надписью «Наш ответ НАТО». Сусликов получил шесть с половиной лет. Судьба стрелка Миши остаётся неизвестной, но судя по всему, незадачливый стрелок избежал наказания. В течение суток после попытки выстрела из гранатомёта демонстрация была рассеяна. К утру 29 марта уже никто не митинговал. Тем не менее протесты небольших группок были у посольства ещё в течение нескольких дней.
Были и те, кто поддержал НАТО. Экстравагантную акцию провели радикальные либералы также 28 марта.
«Вечером в воскресенье, вскоре после попытки обстрела американского посольства, лидеры правых радикальных партий Валерия Новодворская, Николай Храмов и Константин Боровой провели акцию солидарности с НАТО. Разрешения на демонстрацию у Борового и его товарищей не было, поэтому придумали обходной манёвр: сама акция представляла собой медленный проезд оснащённой мигалкой „Волги“ (машина принадлежит самому Боровому) с американским флагом и плакатом „НАТО — мы с вами“. Первый же милиционер на подъезде к посольству потребовал остановить машину и не проводить демонстрацию. Его убедили, что данная акция демонстрацией не является.
Участники акции говорят, что поддерживают действия НАТО „против этого безумного Милошевича, с которым можно говорить только с позиции силы“. То, что под натовскими бомбами гибнут мирные жители, а число беженцев из Сербии исчисляется уже десятками тысяч, российских западников не смущает. „Выпячивание гуманитарной проблемы именно сегодня я считаю безнравственной позицией, — объяснил Боровой, — между прочим, сожаления по поводу невинных жертв выражает и НАТО“».
Бомбёжки Югославии стали пиком российского народного антиамериканизма. Хоть в политической повестке противостояние США в 1990‑е не было приоритетной темой, но гражданское общество восприняло удары по Югославии очень болезненно — вплоть до записи добровольцев. Истеблишмент был вынужден принимать определённые меры. Марш-бросок в Приштину стал возможен в первую очередь благодаря общественному мнению в России.
Многие традиционные русские напитки не просто оказались забыты или в эмиграции, но даже их названия были экспроприированы. Иногда вполне достойными сменщиками, иногда не вполне. В результате наше общество так до сих пор толком и не осознало, что что-то потеряло. Авторы телеграм-канала Drinkrussian специально для VATNIKSTAN рассказывают, какие напитки с течением времени были утрачены.
Читать старые поваренные книги — это что-то вроде интеллектуальной игры, когда пытаешься догадаться о значении незнакомых терминов. Однако ещё сложнее — не ошибиться в словах вполне себе знакомых. Когда мы попытались разобраться в ингредиентах классического русского крепыша XIX века, выяснилось, что его невозможно воссоздать из знакомых нам продуктов. А дальше вся привычная нам алкогольная терминология посыпалась как карточный домик.
Шиповки — альтернатива наливкам — это целый исчезнувший пласт русской рюмочной культуры.
Мы наткнулись на них в издании 1868 года «Дешёвый русский стол или искусство есть вкусно, здорово и дёшево». Рецепт казался относительно простым: шиповки готовятся из свежих фруктов, сахара и старой водки (старки).
С последней никаких проблем быть не должно было, ведь это же ещё Высоцкий пел:
Старка, которую знает поколение наших отцов, производилась в СССР с 1931 года. Речь идёт о горькой настойке, в составе которой был ректифицированный спирт, вода, коньяк, портвейн, а также настои на яблоневых листьях. До сих пор в России производством подобной старки продолжает заниматься московский завод «Кристалл».
Однако при таком составе не очень понятно, что же в этой водке старого. И действительно, если копнуть чуть глубже, выясняется, что старка советская имеет слабое отношение к оригинальному одноимённому напитку.
Старой водкой в Российской империи называли выдержанные несколько лет в дубовых бочках дистилляты, главным образом ржаные, которые производились исключительно в западных, «малороссийских и новороссийских губерниях» страны. Напиток, который иногда называют восточноевропейским виски, придумали ещё в XV веке в Речи Посполитой, а в Российской империи география его распространения в общем совпадала с местами расселения зажиточных польских землевладельцев — в том числе Литвой, Украиной и Белоруссией.
Среди русских старка стала частью стереотипного образа польской знати. В одном из первых русских переводов «Гайдамаков» Тараса Шевченко польские конфедераты вламываются в корчму и требуют у еврейского владельца «магарыч». Русский переводчик Николай Гербель, недолго думая, перевёл это требование как «старой водки».
Старая иллюстрация к поэме «Гайдамаки»
Настоящая старка исчезла из советской ойкумены не столько по причине независимости Польши, сколько из-за слома традиционного уклада, при котором помещик из условной Витебской губернии мог у себя на хуторе гнать ржаной спирт и выдерживать его в собственном погребе в деревянных бочках.
Слишком сложной эта история была для домашнего производства, но слишком малым был масштаб для промышленного. Если Шустовский завод в Ереване вполне вписался в коммунистический проект, то производители старой водки в лучшем случае рисковали статьёй за самогоноварение, а в худшем — проходили как классовые враги.
При этом в социалистической Польше старку, как ни странно, удалось сохранить. Водка, ближе всего к той, что нужна нам для шиповок, до сих пор производится в Щецине, на местном отделении Польмоса (Польской спиртовой монополии), которое было приватизировано после перехода к рыночной экономике.
Этот напиток по вкусу и эстетике близок ржаному виски, например, канадскому Canadian Club, с некоторыми технологическими особенностями — скажем, использованием яблоневых листьев при дистилляции (вот почему их добавляли в советскую горькую настойку).
Альтернативный вариант — «Выдержанный полугар» от российского историка водки Бориса Родионова. Хоть слово «старка» в названии не используется, это, несомненно, та самая водка, которую мы искали для шиповок. К сожалению, этот замечательный русский бренд пока производится — для России — в той же Польше. Главным образом — по причине несовершенного законодательства.
Вышеупомянутые напитки, к сожалению, отличаются космическими ценами, зачастую превышающими стоимость аналогичного по возрасту виски. Не проще ли «состарить» обычную водку?
Обычная — необычная водка
Проблема в том, что нашу водку не состаришь, в отличие от рома, кальвадоса и коньяка. Уж слишком хорошо она очищена от примесей. Привычной нам водки не существовало до второй половины XIX века, когда появилась возможность в промышленных масштабах производить ректифицированный спирт и разбавлять его водой.
Основным напитком в кабаках до этого времени был 38-градусный зерновой дистиллят, который сохранял аромат исходного продукта (ржи, пшеницы). Тогда он назывался простым хлебным вином или полугаром. Его можно было пить в чистом виде или же готовить собственно водку, которой даётся следующее определение: «вино, содержащее примеси сахаристых или растительных веществ и перегнанное вторично через куб» («О хлебном вине и его подмесях» 1863 года).
Так, для старой водки к «простому хлебному вину» добавляли ароматические добавки (мы помним, какие), после чего отправляли в панский погреб в бочках из-под мадеры. Года через три можно было использовать получившийся продукт для изготовления шиповок.
В 2019 году нам для самостоятельного приготовления старки хлебное вино могут заменить воссозданные по старинным рецептам зерновые дистилляты. Например, саранский дистиллят «Самоваръ». Один из немногих, которые удалось произвести на территории России.
Фото современного воссозданного дистиллята
Вы так красиво всё рассказали. А откуда, простите, появилась Путинка?..
Современная нам водка — дочь промышленной революции. Она появилась в конце XIX века в результате сочетания двух факторов: новой технологии промышленной выработки ректифицированного спирта и государственной винной монополии.
Проверка перегонки спирта на казённом винном складе. Начало XX века
Промышленное изготовление ректифицированного спирта снижало себестоимость производства, гарантировало определённое качество и санитарные нормы, защищая от отравлений низкокачественным продуктом.
В 1894 году по инициативе Витте вводится четвёртая винная монополия, которая приводит в том числе и к унификации производства по единому стандарту. Стандартом оказалась знакомая нам по сей день формула C2H5OH+H2O или максимально чистый алкоголь, разбавленный водой.
Парадоксально, но и после появления привычного нам напитка он всё равно назывался не водкой, а казённым вином или столовым вином при двойной перегонке.
К революции 1917 года в народе уже успели отвыкнуть от зерновых дистиллятов (хотя у элиты по-прежнему была возможность пить ту же старку), но водками по-прежнему называли сложные крепкие напитки, теперь на базе ректифицированного спирта.
Перелом произошёл в советское время, когда одновременно исчезли домашние водки, равно как и массовый качественный импорт. Бывшая «казёнка» уже к концу 1920‑х осталась единственной претенденткой на звание собственно «водки». Отличная иллюстрация этого перелома — диалог Преображенского и Борменталя в «Собачьем сердце», в котором современный россиянин слышит совсем не то, что закладывал автор.
Все замечают только, что «настоящая водка должна быть 40 градусов» (отсылка к известному мифу), но не обращают внимание на неприятие профессором советского отождествления водки с разбавленным спиртом.
Дарья Петровна сама готовит водку для нужд Преображенского. То есть у профессора как минимум есть достаточно сложные ингредиенты, чтобы готовить водки из спирта. А как максимум — и подсобное помещение с небольшим «водочным» кубиком, где есть возможность делать вторую перегонку.
Для лучшего понимания эмоций профессора приведём рецепт одной из таких домашних водок с вторичной перегонкой из книги «Подарок молодым хозяйкам» Елены Молоховец (издание 1901 года):
«12 золотн. имбирю, калгану 12 зол., шалфею 12 зол., английской мяты 12 зол., анису 12 зол.; на всё это количество налить 1 штоф спирту и поставить настаиваться на 18 дней. По истечении этого времени прибавить в эту настойку 1 1/2 штофа ключевой воды, перегнать через кубик и употреблять».
«Собачье сердце» было написано в 1925 году, когда эта сцена уже была приветом уходящей эпохе. Дальше люди постепенно привыкли, что спирт без вкусовых добавок — это теперь тоже водка.
Характерно, что следующим шагом стало лишения статуса водки тех напитков, которые не так давно были главными её представителями. Так, производство старки сначала радикально упростили с 1931 года, затем объявили её горькой настойкой. Горькой настойкой оказалась в новой реальности и другая водка с польскими корнями — «Зубровка», которая, к слову, в самой Польше по-прежнему считается водкой.
Советские горькие настойки
Проделав эти хитрые манипуляции и оставшись в одиночестве, новая советская водка сумела стать мировым супербрендом. Авторы Drinkrussian, в отличие от некоторых обозревателей, не склонны посыпать голову пеплом, говоря о «стыдном» национальном напитке из спирта и воды.
Советское водочное застолье
Советская водка отвечала пафосу советского модернизационного проекта не меньше, чем электрификация или борьба за всеобщую грамотность. Самый демократичный, универсальный, честный, простой напиток и, вместе с тем, ориентированный на промышленное производство (вы не поставите в амбаре или гараже ректификационные колонны). Водка вписывалась в концепцию нового функционального эффективного мира, лишённого пережитков прошлого. Не СССР изобрёл новую водку, но именно он сделал её производство национальным проектом. И справедливо получил один из лучших своих экспортных брендов.
Главной проблемой советской и современной российской водки мы считаем поистине оруэлловскую манипуляцию с историей становления русского алкоголя. В застойные времена и даже больше — при Горбачёве — водка-ректификат внезапно стала позиционироваться не как напиток советского модернизма, а как… продолжатель традиций русского винокурения, начиная с XV века.
Впрочем, это хорошо вписывалось в процессы деконструкции досоветской России советским обществом. Вспомним празднование тысячелетия крещения Руси (даже монету выпустили!), повальное увлечение книгами Валентина Пикуля, а через пару лет восхождение Радзинского, моду на хождение в церковь и так далее. Новая водочная легенда давала простые (и неправильные) ответы на насущные вопросы о русской идентичности.
Для осознания масштаба надувательства предлагаем после прочтения нашей статьи посмотреть позднесоветскую рекламу «Столичной»:
Весь современный российский водочный маркетинг вырос из этого ролика.
Что печально: бояре и графья, появившиеся тогда в водочном нарративе, активно расплодились в 90‑е. А вот универсальность и стабильное качество советской водки тогда были потеряны — вспомним ларьки с палёной водкой. Новые водки 2000‑х типа «Путинки» как раз были попыткой частников использовать желание народа вернуть стабильные бренды с государственным авторитетом.
Подписывайтесь на телеграм-канал Drinkrussian.
Среди киевлян в начале XX века популярностью и спросом пользовалось фотоателье «Гудшон и Губчевский» по адресу Прорезная, 23. Создатели ателье привлекали посетителей не только качественной фотографией, но и «ориентированностью на клиента», как сказали бы сегодня — например, к павильону они пристроили лифт, чтобы капризные модели не утруждали себя хождением по лестнице.
Александр Михайлович Губчевский и два брата Гудшоны — Андрей Людвигович и Владимир Людвигович — нередко фигурируют как коллективные авторы известных фотографий, выпущенных под брендом их ателье. Так, на известном фотоснимке убитого Столыпина в Киеве в правом нижнем углу можно увидеть оттиск их фирмы:
Услугами известных киевских фотографов пользовались не только местные горожане. Среди «клиентов» можно встретить и представителей царской семьи — вот их снимок великой княгини Ольги Александровны, датированный 1908 годом:
В начале 1910‑х годов на основе фотографий Киева, сделанных фирмой «Гудшон и Губчевский», выпустили целый альбом. Какие-то архитектурные достопримечательности, запечатлённые на них, мы можем наблюдать и сегодня, а часть других стала историей: Десятинная церковь, Никольский военный собор и ряд других храмов были снесены, такую же участь постигли памятники Николаю I и Александру II.
Предлагаем окунуться в атмосферу вековой давности, прогулявшись по одному из самых крупных городов Российской империи начала XX века.
В архиве главного редактора VATNIKSTAN Сергея Лунёва обнаружена брошюра 1882 года, включающая речи московского раввина Соломона (также Залика, Залкинда, Залмана) Минора. Раввин высказывался о беспрецедентных погромах, которые последовали после убийства императора Александра II в результате покушения 1 марта 1881 года. Воспользуемся этим интересным документом и выясним, каким было положение евреев в Российской империи 1880‑х годов, кто такой Залкинд Минор и много ли вообще было евреев в то время в Москве.
Слово, произнесённое 25 января в молитвенном доме, что на Солянке, при совершении молебствия об охранении Богом русских евреев от дальнейших бедствий, З. Минором, московским общественным раввином.
Москва, 1882 год
Обложка брошюры
Страшные погромы повергли сотни тысяч евреев в неописанные бедствия, а на всё еврейское население вообще они произвели потрясающее влияние. Кто устраивал эти погромы? Наши противники, разумеется, утверждают, что эти погромы были плодом еврейской эксплуатации — но неужели во внутренних губерниях нет эксплуатации? Нет пьянства? Нет кулачества? Неужели вопрос переселенческий не был вызван крайне незавидным положением крестьянского сословия во внутренних губерниях больше, чем в западных? Где больше школ? Где больше свирепствуют разные болезни, особенно тайные? Где больше совершается уголовных преступлений между христианами? Где народ больше прививает себе оспу? Где жизнь дешевле? Пусть наши противники с цифрами — но истинными — в руках нам докажут, что во всех вышеизложенных отношениях положение христианского населения хуже в губерниях, населённых евреями, чем во внутренних, где нет евреев. Мы же имеем довольно оснований утверждать, что погромы были вызваны искусственно, издалека подготовлены, а не были невольной вспышкой народной; чтобы убедиться в этом довольно вспомнить, что для возбуждения народа прибегали к распространению ложных указов об избиении евреев, что бывали коноводы, управлявшие толпою, указывались дома, где жили евреи, да и само то обстоятельство, что толпа уничтожала только еврейское имущество, а не грабила и не посягала на жизнь евреев — как это утверждают наши противники, — всё это доказывает, что погромы были устроены и управляемы какой-то тайной рукой, но чьей?
Это надолго, а может быть, навсегда останется тайной, и русском историку при рассказе об этих погромах придётся прибегнуть к столь обычному в русских даже учебниках выражению «это событие до сих по не разгадано». Для нас только одно то, что наши враги, обвиняющие нас в эксплуататорстве, эксплуатируют сами эти погромы, чтобы побудить правительство к ограничению евреев во всех решительно правах и к низведению их на степень париев, так чтобы они сами выселялись и так кого плана. И зловещие слухи подобного рода навели и наводят панику на всё еврейское население в России, так что нет уголка, где бы евреи не устраивали постов и не молились бы о предотвращении дальнейших и нового рода бедствий от их головы.
Но не пора ли благоразумной части русского народа серьёзно и без предвзятых мнений вдуматься в те последствия, которые могут возникнуть для самой России от унижения трёхмиллионного населения евреев? Говорят: «евреи завладели всеми отраслями торговой и промышленной деятельности в Западном крае, так что христианскому населению нельзя ни торговать, ни заниматься ремёслами и прочее». Ну и уничтожат евреев, лишат их права торговать, владеть недвижимой собственностью и так далее. Что же из этого выйдет? Вместе с евреями уничтожат всю торговлю и промышленность, а с ней и земледелие во всём Западном крае: земли и дома падут в цене и пострадают тогда ни одни евреи, но всё государство и общество. «Но не станет евреев, их занятия перейдут тогда в руки русских».
Sancia simplicitas (искажённое «O sancta simplicitas» — с лат. «О, святая простота». — Ред.)! Из купцов и торгашей нельзя разом сделать земледельцев — это уже доказано, — а из земледельцев возникнет разом многомиллионное торговое и промышленное сословие! Подобных чудес и сами славянофилы не сумеют, думаем, сотворить. «Но из внутренних губерний переедут в Западный край великорусские купцы, ремесленники, промышленники, и они обрусят весь край через край!» — но люди переселяются из нужды, а не из одного только патриотизма. Меры правительства по водворению русского землевладения в Западном крае довольно, кажется, доказали, насколько фиктивны надежды на подобное передвижение народности из одной полосы государства в другую, даже при даровании обширных льгот. Скорее можно предполагать, что при выселении евреев из Западного края, их занятия, их имущества перейдут в руки всякой другой национальности, но не русской и даже не польской, а насколько это полезно для России, — это представляем судить нашим государственным людям.
Московскую Хоральную синагогу в 1882 году ещё не построили, её откроют через несколько лет. Тем не менее, в этом районе (около Солянского проезда и недалеко Зарядья) компактно проживали евреи, и примерно здесь находился молитвенный дом, где раввин Минор читал свою речь. На фото: синагога в 1911 году
Но что же сделать, когда русский народ не терпит евреев и особенно великороссы боятся, чтоб евреи, поселившись во внутренних губерниях, не забрали и там всю торговлю и промышленность? Но, во-первых, никакая отрасль человеческой деятельности, а тем менее торговля, не забирается ни силой, ни хитростью, а лишь умением и честностью, да, честностью — и то при лености и неумелости другой части населения; великороссы же сами в торговле люди опытные, трудолюбивые и честные и им нечего бояться конкуренции евреев. Во-вторых: Россия, кажется, довольно обширна, чтобы дать евреям возможность жить на её территории без всякого ущерба для великороссов. И в‑третьих: не пора ли, наконец, русскому человеку понять и разуметь, что, требуя от евреев исполнения всех повинностей, как от граждан такой необъятной империи, как Россия, и следует и давать им все права? Не пора ли, наконец, русским понять, что на территории России живут миллионы инородцев, которые проливают свою кровь за Россию, отбывают все повинности и что, следственно, «русским» должен называться всякий русский подданный, а не один православный? Да простят нам русские, если мы их обвиняем в некоторой гордости, той гордости, которая при известной дозе называется спесью и которая в древние времена погубила не один из великих народов мира. Бог благословил русский народ и расширил его землю до небывалых размеров, то неужели из этого следует, что он должен гордо и спесиво топтать ногами живущих на русской земле евреев и низвести их на степень париев? — «Русский не любит не терпит еврея!» На это есть один ответ: русский должен любить, должен терпеть евреев, потому что они такие же граждане Русской земли, как любой русский человек самой чистой, самой славянофильской крови. Не сегодня же пришли мы из дальней чуждой страны просить у русских гостеприимства, а мы живём в России сотни, а местами даже тысячи лет. (Впрочем, весь этот дипломатический аргумент, что русские не терпят будто евреев, основан на лжи, ибо и эта ненависть есть только плод преступной агитации юдофобов всех сортов и всех рангов — не будь той агитации, не будь Брафманов и Лютостанских и особенно тех, в чьих руках Брафманы и Лютостанские служили только орудиями, не было и ненависти русских к евреям).
Наконец нечто о видах политических. Урезывание прав евреев, их угнетение ни на волос не улучшит политического положения России? Неужели от этого уменьшится в России социализм? Поднимутся её финансы? Скорее, возвратится ко временам допетровским, чего так пламенно желают славянофилы? — Крайне сомневаемся: смуту смутами не излечишь, а преследование евреев также смута. Sapienti Sat (с лат. «Для понимающего достаточно». — Ред.).
Нашим же единоверцам мы можем напомнить в утешение, что Россия не Испания и что на её престоле сидят не Фердинанды Католики и Изабелы Кастильские, но Александры и Марии, и поэтому пусть не думают о каких-то эмиграциях, способных только навлечь беду на весь наш народ, — пусть не забывают, что Россия была и останется нашей родиной на зло всем нашим противникам.
Благочестивые мои собратья!
В Священном Писании рассказывается, как благочестивая Шунамит, видя своё милое, любимое, единственное дитя мёртвым перед собой, говорила мужу своему: «Пришли мне одного из отроков и одну из ослиц и я побегу к мужу Божьему и возвращусь!» И когда её муж ей говорил: «зачем тебе идти сегодня, ведь это ни день новолуния, ни день субботний», она ответила одним словом: «шалом — мир» (Кн. Царств гл. IV, 22–23). Что это за ответ? Но в этом одном слове «мир — спокойствие» заключается целый «мир — свет». Всякому из вас известно, что как день новолуния, так и день субботний были не только днями отдыха и покоя, но и днями покаяния, в каковые дни сын Израиля, принося Богу жертву очищения, примирялся с Богом, а вместе с тем обретал снова и внутренний мир своей души и внутренний мир сердца своего. Но что значит для нежной матери видеть мертвым пред собой своё любимое, слезами вскормленное, единственное дитя? После долгих, долгих ожиданий Бог даровал Шунамит сына, — но, увы, на короткое время — этот её любимый сын исчез из её души, из сердца её и в отчаянии своём, думала она, что не стало мира и между ней и Богом. Куда же было ей обратиться за этим миром, если не к Богу через мужа Божьего? Вот почему на вопрос мужа «Зачем идёшь ты сегодня, ведь это не день новолуния, не день субботний?» она ответила лаконически «мир», то есть «мира я ищу». Но, братья, в таком точно положении находимся и мы в настоящее, злополучное для нас время. И нас бессомненно спросят: «К чему этот пост? Что привело сегодня в Дом Божий для молитвы и покаяния? Ведь сегодня не Йом-Кипур (день всепрощения), не Тише Бе Ав (день разрушения храма)?» На сей вопрос есть один ответ: «Шалом — мир». Мы ищем мира! Мира ищем мы у Бога — О мир! Этот Божий дар, под сенью которого человек и работает спокойно, и отдыхает, мир — этот Божий дар, под крыльями которого возникает, развивается и расцветает всякое благое дело — о! этот мир, этот единственный Божий дар, которым мы доселе наслаждались, как добрая Шунамит своим единственным детищем, был украден, ухищен у нас злоумышленными людьми вот уже почти целый год!
Всё вокруг нас живёт и движется спокойно, спокойно работает, отдыхает, сеет, пожинает, веселится, подчас и плачет, и горюет, но всё правильно нормально под благотворной сенью мира — только мы, мы, братья, лишены этого спокойствия, этого Божьего дара — мира — вот уже почти целый год! С того момента, как в Бозе почивший Государь Александр II, движимый благородными чувствами человеколюбия, даровал нам некоторые льготы и права, особенно право, под известными условиями, жить во внутренней России, проснулась зависть и ненависть в сердцах злоумышленных людей, пробудился страшный, неугомонный фанатизм и почти сряду пятнадцать лет открытая злоба неутомимо разжигала страсти и раздувала против нас вражду и ненависть русского народа. Нашу религию они покрывали позором, а нас они выставляли постоянно неизмеримым злом для русских и России. С горечью в сердце, с израненной душой над нами мы слушали, читали эти бесчеловечные глумления над нами и над религией нашей, с сожалением смотрели мы, как этот убийственный яд широкой, отравливающей струёй вливался в здоровый организм русского народа, — мы горевали, плакали, но всё-таки не знали, не подозревали даже, какого рода будет пагубный для нас плод брошенного нашими врагами в почву русского народа злого семени.
Но вот страшное преступление 1 марта положило роковой предел священной жизни земной нашего монарха Александра II, «как вырос жезл, расцвёл произвол, хищение восстало жезлом бесчестия» (Иезекииль, VII, 11). Ураганом вырвалась злоба, из мрачной бездны вырвался фанатизм и разгром за разгромом обрушался над главой нашего народа среди всеобщего мира и спокойствия, и сотни тысяч наших собратьев, лишённые плодов труда рук своих, пущены без крова и пристанища по миру! А Дома Твои, Дома Твои, о Предвечный Боже! «О! подними шаги Твои к этим вечным развалинам! Всю свою злобу излил враг на Твою святыню!» (Псалтирь, 74, 3). О, сколько Домов Божьих разрушено! Сколько свитков Святого Писания изорвано, растоптано пьяной буйной толпой!.. Но венцом всех этих бедствий, излившихся над нами, остаётся горькое сознание, что все эти погромы служили и служат только как бы предисловием к ещё более грозной будущности, на челе которой зияет змеиное слово «Запад для вас открыт».
Итак, братья, землю, на которой мы живём вот уже сотни лет, землю, которую мы удобрили собственными костями, орошали своей кровью и слезами, землю, в создании которой мы участвовали своими трудами, мыслью своей, эту землю мы не имеем больше права назвать своим отечеством, родиной своей; ибо она говорила нам «Запад для вас открыт». Но, нет! Это не земля говорит — говорят это люди, умышленно или неумышленно сеявшие и сеющие раздор между нами и русской землёй — но земля, о земля! заговорила бы иное, если бы умела говорить. Никто, никто не вправе лишить нас права назвать Россию нашей родиной, ибо и мы её купили нашей кровью. «З, земля! — о Русская земля! — не закрывай моей крови!» (Иов, XVI, 18) — говорит тебе твой сын, сын Израиля, ибо где, где не проливалась кровь твоих еврейских детей в защиту твоей чести, твоей славы неприкосновенности, или расширения твоих границ? Раскройтесь же вы, могилы, там на полях брани, там на Кавказе, на Балканах, на славой увенчанных руинах Севастополя, раскройтесь вы, могилы, там на жгучих песках Ташкента, Самарканда и в хладных странах при-Амурских — и встаньте из гроба вы, наши братья, павшие там под картечью и пулями, под мечом, кинжалом и штыками врагов России или изнемогшие под стужей и зноем, от голода, холода и мучительных болезней на убийственных полях закавказских, забалканских, — встаньте из гроба, воздымайте ваши костлявые руки, обнажайте ваши кровью истекающие раны, подымайте ваши лица, изнеможённые от тифа, лихорадки и будьте вечным укором тем, которые со злобой или без злобы, а только, так себе, с легкомысленной иронией на устах, говорят вашим братьям и сёстрам, вашим жёнами и детям: «Вы не русские, Запад для вас открыт». О, если бы земля заговорила, она бы иное заговорила, она бы явилась наилучшим ходатаем пред благородной мыслью, благородным сердцем русского народа. Но, увы! — земля безмолвствует, она терпеливо переносит всякую людскую злобу и клевету, она безмолвствует, а за ней мелкие люди, но громадные хищные звери рыщут и воют, грабят, хохочут и со злорадством кричат во след ограбленным: «Россия для русских, а вам путь на Запад открыт». И осуществилось ныне над нами грозное слово Моисея: «ты сойдёшь с ума от зрелища, которое представится глазам твоим» (Второзаконие, XXVIII, 34).
Покушение на Александра II Цветная литография В. В. Пономарёва по рисунку А. Бальднигера. 1881 год
Да! Есть от чего с ума сойти. Живёшь, кажется, под защитой законов, в лоне благоустроенного общества и, доверяясь силе и власти этих законов, прочности этого общества, ты, подобно всем прочим, предаёшься неутомимому труду, сберегаешь копейку для твоих детей, которых воспитываешь в русских школах, в русских гимназиях, университетах — для кого? Для общества, для государства, для отечества — отечества! — но вот в тёмную, мрачную ночь или среди бела дня кидается на тебя, на труд твой буйная ватага — и ты, несчастный, лишённый всего, должен взять суму и посох страннический и скитаться по миру — благо тебе, говорят, Запад открыт! И вот с отчаянием в сердце, в душе ты сам себя вопрошаешь: «Где я? В Европе ли или в пустынях Африканских?» — Ты плачешь, рыдаешь, ломаешь руки при виде твоих маленьких детей, твоей жены, престарелых родителей твоих — а тебе в утешение шипят: «ведь Запад для тебя открыт!» И исчез мир и спокойствие из наших жилищ, и нет покоя ни нашему сердцу, ни души нашей, нет сна нашим веждам, нет сил нашим мышцам, ибо чувствуешь, как бы Дамоклов меч висит над твоей главой! Где же искать нам утешения? Где же искать нам ухищенного у нас мира — если не у Бога? Ибо «Я воздымаю мои очи к горам» — к высшим сферам русского общества — но оттуда нет ответа: там или всё молчит, или шепчет едва внятным полусловом, «откуда же появится моя помощь?» Моя помощь единственно от Бога, Творца неба и земли. Он не даст споткнуться твоей ноге! Не дремлет Страж твой — не дремлет и не спит Страж Израиля!» (Псалтирь, CXXI, 1–3) Дайте же нам возвратиться к Богу, пусть Он услышит молитву нашу и пусть Он пришёл нам мир и утешение! И посылает Он нам это утешение в пророчестве Исайи, которое нам только что читали: «Ищите, — говорит пророк — Бога, где он обретается, взывайте к Нему, где Он близок, — то есть в домах молитвы и домах учения — пусть грешный покидает путь свой и человек насилия — свои помыслы и пусть возвращается к Богу, и Он сжалится над ним — к Богу нашему, ибо Он велик в всепрощении!» (Исайя, CV, 6 — CVI 8). Да! Мы, глубоко в Бога, в Его правосудие, в милосердие Его, должны быть убеждены, что не даром и не бесцельно посылает Бог на нас такие страшные испытания, — Он хочет нашего исправления — и да исправимся!
Братья! Мы далеки от того, чтобы обвинять вас в тех пороках, в которых обыкновенно обвиняют нас наши враги, — в этом отношении мы, если не лучше, то и не хуже других смертных, однако же это сознание не освобождает нас от самоисправления, и поэтому долг каждого из нас стараться всеми силами исправить свои дела — и мы исправимся. Но мы также должны быть убеждены, что из этих страданий возникнет для нас раньше или позже новое благо — лучшая будущность. «Ибо — говорит Предвечный — Мои мысли не равны вашим мыслям и Мои пути не равны вашим путям. Ибо как небеса выше над землёй, так Мои пути выше над вашими путями и Мои мысли — над вашими мыслями» Да! Путь Божьего Промысла неисповедимы и мы ни коим образом не в состоянии вникнуть в тайный внутренний смысл Его предначертаний и Его путей. Для нас довольно Его слово: «Ибо подобно как падает дождь и снег с неба и не возвращается туда, пока он не насытил землю, чтобы она возродила, произростила и давала семя сеющему и хлеб едящему — так и Моё слово, исходившее из Моих уст, но возвратится ко Мне пустым, пока не исполнило того, чего Я желаю и успело в том, о чём Я послал его!» — А вслед за тем пророк намекает, и намекает многознаменательно как бы нашим несчастным переселенцам: «ибо с радостью вы выйдете и в мире вы будете приведены, горы и холмы навстречу вам возликуют пением, и все деревья пола восплещут вам руками!» — А нам Бог говорит: «храните Закон и творите благостыню, ибо близко Моё спасение — оно придёт — и Моя справедливость — она откроется!» Да! Только благотворительность и благотворительность всеобщая в состоянии нас спасти.
Всеобщая благотворительность спасительна не только в том отношении, помощью её можно оказывать помощь тысячам пострадавшим от погромов, но подобная всеобщая благотворительность окажется средством объединения нас в одно целое. О братья! Враги нас обвиняют в солидарности, в сплочённости — но, увы! К нашему величайшему бедствию в нас нет этого греха — солидарность, — в котором нас так настойчиво обличают. О! Если бы мы действительно были так стояли друг за друга, заботились друг о друге и все о целом, то, быть может, нас не постигали бы те бедствия, которых жертвой мы падали и падаем, или же эти бедствия, частью умерялись бы нашей же солидарностью, нашим же единством. Пусть же, по крайней мере, бедствия, нас уже постигшие и ещё более те, которых мы ещё так боимся, соединят, сплотят нас в одно целое, в один народ, которым мы быть должны и в состоянии быть, если только средством этого объединения появится всеобщая благотворительность. Мы не знаем, братья, что нас ожидает завтрашний день, но это знаем мы, что наша помощь должна быть всегда наготове. Представьте себе, братья, если бы каждый из нас, живущих в России евреев, е только богатый, но и бедный, откладывал ежедневно и бросал в кружку только по одной копейке, то из всех этих копеек в продолжении даже одного года собирался бы огромный капитал, которым можно было бы оказывать существенную помощь как тем, которые, внемля пагубному слову «на Запад!» действительно отправляются за моря искать спокойной хаты и законами обеспеченного труда, так и тем, кто остаётся дома и нуждается в поддержке для перемены образа своей жизни и занятий. А этих последних не то, что будет больше, чем первых, но будут все, или почти все, ибо мы не должны забыть, не вдаваясь ни в какие иллюзии, что нас в России миллионы, а миллионов нельзя ни переселить, ни изгнать, ни даже держать вечно в чёрном теле. А действовать мы можем только посредством всеобщей народной благотворительности. Основать всеобщую народную благотворительную кассу (разумеется, с разрешения правительства) — вот что нам нужно необходимо в настоящем нашем положении. А что подобная всеобщая народная благотворительность окажется самым неразрывным связующим звеном между всеми нашими собратьями — это всякому понятно. Пусть же первым нашим делом будет всеми силами заботиться о приведении в действительность подобной всенародной благотворительной кассы и тогда, как соединённые воедино звеном благотворения, мы будем достаточно сильны и материально, и нравственно, чтобы пережить вражду наших врагов и дождаться лучших дней. Богу же молитесь, не о возмездии нашим врагам, нет!
Не забудьте, что наша религия учит нас помогать даже врагам, не только не мстить и не злопамятствовать (Исход, XXIII, 4–5), но молитесь Богу, чтобы он озарил разум наших врагов, смягчил их сердце и расшевелил их совесть, и пусть звери обратятся снова в людей, одарённых сердцем и душой, и люди пусть обратятся в настоящих русских граждан — и тогда они поймут, что не следует отталкивать от себя и от России нас, бывших всегда верными своей родине. Но самое главное молитесь Богу: «О, Боже! Всели милосердие в сердце Царя и его сподвижников к народу твоему, Израилю!» Молитесь, братья, о благоденствии России — ибо в её благоденствии заключается и ваше благоденствие — молитесь о жизни и благоденствии Его Императорского Величества, нашего Государя Императора Александра Александровича, о жизни и благоденствии Её Императорского Величества, нашего Государя Императора Александра Александровича, о жизни и благоденствии Её Императорского Величества, нашей Государыни Императрицы Марии Фёдоровны, о жизни и благоденствии Его Императорского Высочества, Государя Цесаревича, Великого князя Николая Александровича и о благоденствии всего царственного Дома Августейшего Монарха нашего. И да услышит Предвечный Бог молитву нашу и да предотвратит Он от нашего народа дальнейшие бедствия, и да дарует он мир и спокойствие народу своему, Израилю. Аминь.
А теперь — наши комментарии.
Речь Залкинда Минора была произнесена после волны еврейских погромов, охвативших южную часть Российской империи в 1881–1882 годах. Данные погромы получили наименование в еврейской историографии как «бури на юге» и стали первыми масштабными антиеврейскими выступлениями с внушительной географией.
Еврейский погром в Киеве. 1881 год
Поводом для погромов стало убийство императора Александра II народовольцами. Среди участников покушения 1 марта 1881 года еврейское происхождение было только у Геси Гельфман, входившей в Исполнительный комитет «Народной воли». В целом, в революционном движении к 1881 году не было преобладания евреев. Автор монографии «Евреи и революция в Россия XIX века» Эрих Хаберер отмечал, что в 1878–1879 годах число евреев достигало 9 % от всего революционного движения. Более того, в историографии отмечаются случаи, что отдельные члены «Народной воли» участвовали в подготовке погромов, предполагая, что после евреев громить будут чиновников и дворян. Хаберер даже использует термин «революционный антисемитизм» касательно некоторых групп народников.
Царь-реформатор Александр II смягчил дискриминационную политику по отношению к еврейству. Купцы первой гильдии еврейского происхождения, а затем и выпускники университетов могли селиться по всей империи, евреи были уравнены в правах с другими народами в рекрутском вопросе — был ликвидирован институт кантонистов (служивших в армии несовершеннолетних). Ранее еврейские общины были вынуждены отправлять ежегодно в солдаты 12-летних подростков по 10 человек на каждую тысячу. В целом политика Александра II относительно евреев была сравнительно благоприятной. Однако агитаторы погромов уверяли, что именно евреи несут ответственность за гибель императора.
Молящиеся евреи. Художник Антони Козакевич
Современный исследователь В. Малахов пишет:
«…Началось всё с Елисаветграда Херсонской губернии, однако вскоре погромы распространились на остальные новороссийские губернии (исключая Бессарабию), Юго-Западный край и Левобережную Украину и продлились вплоть до июля 1881 г. В декабре погромы произошли в Варшаве и некоторых других городах Царства Польского. В 1882 г. погромы возобновились в городах Юго-Западного края, а в 1883 г. отголосок погромной волны достиг внутренних губерний империи, вызвав антиеврейские беспорядки в Нижнем Новгороде».
О социальном составе погромщиков можно судить по использованной другим историком Юлием Гессеном цитате из записки командированного расследовать беспорядки графа Кутайсова о событиях в Елисаветграде:
«Приказчики, служители трактиров и гостиниц, мастеровые, кучера, лакеи, казённые денщики, нестроевые солдаты — всё это примкнуло к движению».
По мнению Гессена, погромы 1881 года проходили по шаблону:
«Заранее пускали слух, что в такой-то именно день будет погром; когда евреи обращались к властям, им советовали держаться осторожно. И только. Никакие предупредительные меры не принимались. В назначенный день по железной дороге приезжала шайка оборванцев, напивалась и под предводительством полуинтеллигентных коноводов (вожаков), имевших заранее списки еврейских квартир и торговых помещений, начинала разгром; агитаторы читали статьи из антисемитской газеты, уверяя, что это указы, разрешающие бить евреев, не обнародованные благодаря подкупу со стороны евреев».
До Москвы еврейские погромы начала 1880‑х годов не докатились. Более того, в Великороссии, за исключением инцидентов 1883 года в Нижнем Новгороде, антиеврейских выступлений не было. Хоть центральная часть России находилась за пределами черты оседлости, еврейские общины появлялись в крупных городах. В Москве на момент 1880 года насчитывалось 16 тысяч евреев, из которых 8 тысяч проживало официально. Согласно однодневной переписи 1882 года, в Москве было 753 тысячи жителей. Социальный состав московских евреев был таким:
«Основную массу составляли ремесленники, торговцы, служащие. Еврейские ремесленники в Москве — это сапожники, портные, скорняки. Значительной была группа, в которую входили приказчики, делопроизводители, фельдшеры, зубные врачи. Большую часть торговцев составляли коробейники и старьёвщики. Вторая по численности группа евреев — отставные нижние чины».
Количество евреев, проживавших за пределами черты оседлости в Великороссии. Из книги Юлия Гессена
Религиозная община в Москве образовалась в 1865 году. Возглавлял общину казённый раввин. Вторым казённым раввином в Москве стал Залкинд Минор, проповедующий на русском языке. Подробно о его личности Минора нашему журналу рассказал раввин общины «Шират Ха-Ям Кармель» в Хайфе, создатель телеграм-канала «Иудаизм без фильтра» Биньямин (Олег) Минич:
«Честно говоря, я практически ничего не знал прежде о Залмане Миноре. Вероятно, это может свидетельствовать в некотором роде о его „известности“ в наши дни среди людей, не занимающихся профессионально историей еврейства Москвы и России вообще в XIX столетии. Тем не менее, это он был тем самым раввином, который обучал Льва Толстого читать на иврите.
Судя по его биографии, Минора вряд ли можно отнести к реформистам, в сегодняшнем понимании. Он был безусловно „казённым“ раввином, выпускник Виленского раввинского училища, просвещённый и образованный. Он был открыт к русской культуре, ввёл в московской синагоге проповедь на русском языке. Всего этого тогда было достаточно, чтобы прослыть „реформистом“. Но в те годы тогда ещё не существовало оформленного реформистского движения в иудаизме. Были общины, в основном в Германии, которые вводили в службу орган, отменяли перегородку, разделяющую женщин и мужчин в синагогах. Всего этого раввин Минор не сделал.
В отличие от Германии, в Российской империи евреи находились в угнетённом положении, и не было либерально настроенных организованных групп раввинов. В России тогда не могла повториться раввинская конференция, подобная конференциям в Брауншвейге, Франкфурте и Бреслау в 1844, 1845 и 1846 годах соответственно. Поэтому номинально Залик Минор не пересёк черты, но его новшества, образование и лояльность к власти (которая не помогла ему сохранить должность, его изгнали из Москвы вскоре после упомянутой речи, он скончался в Вильнюсе в 1900 году) свидетельствуют о его принадлежности к узкому кругу раввинов, имеющих светское образование и верящих в необходимость перемен».
Минор представлял собой ту часть еврейства, которая хотела интегрироваться в российское общество. После погромов 1881–1882 годов её влияние уменьшилось. Наоборот, стали формироваться первые сионистские организации, которые стремились к переселению в Палестину. Погромы стали толчком для Первой алии (волны репатриации), в результате которой в Палестину, тогда провинцию Османской империи, переселилось до 35 тысяч евреев с 1882 по 1903 год. Высланного в 1892 году Минора в качестве главного раввина Москвы сменил «палестинофил» Яков Мазе.
Учредительный съезд сионистского движения Ховевей Цион 1884 года — одной из первых сионистских организаций на территории Российской империи
Идеям эмиграции евреев из России способствовало и правительство. Как принято считать в современной историографии, власти ни на высшем уровне, ни на местах не стояли непосредственно за погромами. В 1883 году была учреждена Высшая комиссия для пересмотра действующих о евреях в империи законов, просуществовавшая до 1888 года. Но общий тренд политики Александра III был направлен на ограничение прав евреев. Временные правила, введённые сразу после погромов, запрещали евреям приобретать недвижимость вне черты оседлости, арендовать земельные угодья и торговать в дни христианских праздников и по воскресеньям. Были процентные ограничения для евреев при поступлении в высшие учебные заведения и в качестве врачей в армии. Некоторые ограничения обосновывались якобы заботой о безопасности евреев. Утверждалось на уровне правительственных записок: «необходимо, чтобы „народ был ограждён от еврея, а еврей от народа“».
Другим ощутимым последствием погромов стала гораздо большая вовлечённость евреев в революционное движение Российской империи. По оценкам Хаберера, ко второй половине 1880‑х годов евреев в революционном движении уже было 35–40 %. Антисемитизм, свойственный отдельным народовольцам, в революционной среде был искоренён. Показательно, что сын Залкинда Минора Осип стал видным социалистом-революционером, входил в состав ЦК партии эсеров, редактировал важную партийную газету «Труд», был избран в Московскую городскую думу.
Убийство Александра II 1 марта 1881 года стало поворотным моментом в истории России — в том числе и в еврейском вопросе. Тенденция к постепенной эмансипации еврейского населения — а в России на момент 1880 года проживало 67 % от всех евреев мира — была прервана. Именно в 1880‑е годы евреи окончательно утвердились в статусе наиболее угнетаемого народа Российской империи.
Благодарю за помощь в работе над материалом Леонида Сквирского и автора телеграм-канала «Pax Hebraica» Исраэля Одэма.
Александр Владимирович Кожев (настоящая фамилия — Кожевников), родившийся в 1902 году, принадлежал к выходцам из верхней прослойки московских средних классов и приходился племянником знаменитому художнику Василию Кандинскому. Когда только наступила Октябрьская революция, юный бунтарь-буржуа горячо приветствовал её, но скорое знакомство с органами ЧК остудило его пыл, и в 17 лет он покинул родные пенаты, навсегда уехав на Запад — сначала в Германию, а позже в Париж. Там он начал читать лекции по Гегелю, которые очень пришлись по душе французской интеллигенции, и ко второй половине 1930‑х годов он уже более-менее втёрся во французский интеллектуальный истеблишмент. В 1937‑м он получил французский паспорт, а в войну угадал, выбрав сторону будущих «победителей» — движение Сопротивления, куда он вступил.
После войны Кожев поступил на административную службу. В 1948 году его пригласили работать в Национальный центр международной торговли при французском министерстве иностранных дел, а в 1950‑х он перевёлся в департамент торговли министерства экономики Франции. Он был советником в торговых переговорах и одним из главных разработчиков Европейского общего рынка и Всеобщего Соглашения по тарифам и торговле будущего ЕС. Кожев, конечно, не играл первую роль в продвижении глобалистического проекта ЕС, но всё же важные вторые и третьи роли за ним были.
Русский глобалист-чиновник из дворян — Александр Кожевников, представляющий Францию на торговых переговорах в чилийском Сантьяго. 1961 год
Выходит, что глобалистский спрут в лице современного ЕС выстраивал в том числе и русский эмигрант. И я не лукавлю — одной из главных идей Кожева было продвижение сокращения торговых барьеров, которые в длинной перспективе и привели к тому, что английские или французские капиталисты вместо того, что держать фабрики и платить приличные зарплаты своим рабочим, закрыли производство у себя, оставляя свои рабочие классы безработными и переводя производства в какую-нибудь Польшу (и это в лучшем случае!). Или же, наоборот, оставляли производства Англии, но набирали туда работать за копейки иммигрантов из более бедных стран. В любом случае в проигрыше простой гражданин.
Несмотря на неприятный советский опыт, Кожев с интересом и уважением относился к Карлу Марксу и его идеям. Я хочу вас познакомить с его статьей 1957 года «Колониализм с европейской точки зрения». В работе автор через Маркса выводит, что западный мир, пусть уже без колоний, тем не менее остаётся колонизаторским режимом для третьего мира и что ему пора бы делиться прибылью с этим «бедняком» — третьим миром. Проблемы государств, подверженных экономическому колониализму, сейчас даже для России уже не чужие, поэтому статья читается свежо и сегодня.
Колониализм с европейской точки зрения
Перевод с немецкого Алексея Руткевича,
профессора НИУ ВШЭ
Слово «капитализм» возникло в XIX веке, Карл Маркс придал ему точный, специфически экономический смысл. Маркс понимал под «капитализмом» экономическую систему, которая характеризуется следующими чертами. Во-первых, «капиталистическое» хозяйство представляет собой экономику с развитой промышленностью. Во-вторых, индустриальные средства производства в этой системе принадлежат не физически работающему большинству населения, но политически и экономически «руководящему» и «направляющему» меньшинству или элите так называемых «капиталистов». В‑третьих, эта система устроена таким образом, что трудящееся большинство (так называемые «пролетарии») не имеют никаких преимуществ от технического прогресса, индустриализации или, если угодно, «рационализации» производства.
Прогресс промышленной техники увеличил производительность труда (или, как мы говорим сегодня, его «продуктивность»). Он сделал труд приносящим большую стоимость. Однако эта «прибавочная стоимость» не выплачивалась трудящейся массе, но удерживалась капиталистическим меньшинством. Так что, несмотря на технический прогресс, трудящиеся массы населения оставались на прежнем жизненном уровне, который был близок к минимальному (а потому его и нельзя было сделать ещё ниже). В то же самое время технический прогресс вёл к постоянному росту дохода капиталистического меньшинства.
Я преднамеренно говорю о «росте дохода», а не о подъёме уровня жизни. Если существует минимальный уровень жизни, то имеется и максимальный или, так сказать, оптимальный, который уже не перешагнуть. Этот «оптимум» был задолго до индустриализации достигнут «руководящим» меньшинством — это хорошо знал Маркс и писал об этом в одном из своих научных трудов.
Так что лишь незначительная часть капиталистической прибавочной стоимости фактически шла на потребление — почти всё «инвестировалось» и тем самым служило дальнейшему техническому прогрессу, то есть постоянному расширению и «совершенствованию», индустриализации или рационализации национальной экономики.
Однако, как уже было сказано, тот «капитализм», который имел в виду Маркс, был устроен таким образом, что трудящееся большинство не имело от этого прогресса ни малейших выгод. Хотя оно не становилось абсолютно беднее (да это было и невозможно), оно становилось относительно беднее: различие между ним и элитой по совокупному доходу становилось всё большим.
Из этой теории образования капитала и теории прибавочной стоимости Маркс и так называемые марксисты вывели в XIX веке известные социальные и политические следствия. Они пророчествовали о «социальной революции» как исторической необходимости. Ими говорилось следующее: основанный на прибавочной стоимости капитал разрушает социальное равновесие; вся эта система раньше или позже рухнет. Это насильственное низвержение капитализма называлось ими «социальной революцией».
Мы можем сразу сказать, что марксистские пророчества не оправдались — как раз в капиталистических странах не было «социальной революции». Сегодня ни один серьёзный человек не станет всерьёз утверждать, что в этих странах имеется хоть какая-то возможность подобной революции.
Но если сегодня уже нельзя всерьёз отрицать это фактическое положение дел, то можно ложным образом его интерпретировать. Скажем, можно предположить, что Маркс ошибался в своих предсказаниях потому, что ложными были их теоретические основания. Зачастую именно это и утверждалось. По-моему, такое истолкование не только ложно, но и опасно. На деле Маркс ошибся не потому, что он был не прав в теории, но именно потому, что он был прав.
Из набора советских открыток «Карл Маркс и Фридрих Энгельс»
В чём заключается эта ошибка и почему он пришёл к тому, что на сегодняшний день всеми признаётся ложным? Совсем не потому, что на Западе не дошло до революции, хотя сохранился описанный Марксом капитализм. Маркс ошибся и не потому, что описанного им капитализма вообще не существовало (как это часто и охотно повторяли в XIX веке). Маркс ошибся именно потому, что, во-первых, капитализм в его время был как раз таким, как он его описывал, и, во-вторых, поскольку этот капитализм сам сумел разрешить открытые Марксом и описанные им экономические недостатки или «противоречия». Причём сделал он это в том направлении, которое было указано самим Марксом, только не «революционным» или «диктаторским», но мирным и демократичным образом.
Собственно говоря, Маркс и марксисты ошиблись только в одном. Они полагали, что капиталисты останутся столь же наивными, поверхностными, непонятливыми и слепыми, как буржуазные политэкономы и интеллектуалы вообще, которые писали более или менее толстые книги и думали, что тем самым они «опровергают» марксистскую теорию. Если бы так и происходило, то Маркс ничуть не ошибся бы в своих предсказаниях. Но на деле всё происходило иначе. Капиталисты помогали публиковать «антимарксистские» книжки, иногда их даже читали (пока были студентами), но делали как раз нечто противоположное тому, что было в этих книжках написано. А именно: они по-марксистски перестраивали капитализм.
Коротко говоря, капиталисты сами видели в точности то же самое, что видел и что описывал Маркс (пусть независимо от него и с некоторым запозданием). А именно: они видели то, что капитализм не может развиваться и даже просто сохраняться в том случае, если обретённая с помощью промышленной техники «прибавочная стоимость» не будет перераспределяться между капиталистическим меньшинством и трудящимся большинством. Иначе говоря, капиталисты вслед за Марксом поняли, что современный капитализм с высоким уровнем развития промышленности и массовым производством не только делает возможным постоянный рост доходов (и жизненного уровня) работающей массы, но он его даже требует. И они стали соответствующим образом действовать.
Короче говоря, капиталисты стали делать именно то, что они и должны были делать по марксистской теории, а именно то, что делало «социальную революцию» невозможной и ненужной. Такое «марксистское» преобразование первоначального капитализма протекало более или менее анонимно. Тем не менее и тут имелся один великий идеолог. Его звали Генри Форд. Мы даже можем сказать, что Форд был единственным великим и подлинным марксистом ХХ столетия. А все так называемые теоретики марксизма были в большей или меньшей степени «романтиками», поскольку они искажали марксистские теории ради того, чтобы приспособить их к некапиталистическим отношениям, то есть к экономической системе, которая вовсе не подразумевалась Марксом.
После того, что совершенно сознательно делалось Фордом и более или менее бессознательно прочими капиталистами до или после него, пришли теоретики-интеллектуалы, которые, используя термины вроде Full Empolyment, перевели идеи Форда на учёный язык, недоступный нормальному среднему человеку, и развили этот язык столь успешно, что уже было трудно понять, что речь идёт именно об идеях Форда. Они-то были вполне марксистскими, а потому при их реализации оказались опровергнутыми всякого рода псевдомарксистские теории.
В любом случае фактом остаётся то, что сегодня описанный и раскритикованный Марксом капитализм старого стиля, то есть капитализм, создающий инвестируемый далее капитал за счёт искусственного ограничения дохода трудящихся слоёв населения вплоть до жизненного минимума, не сохранился ни в одной высокоразвитой стране — за исключением Советской России. Там он называется если не «коммунизмом», то «социализмом», но при всех социально-политических вторичных проявлениях (будь они полицейскими или революционными) остаётся тем же самым европейским капитализмом XIX века. И это целиком отвечает марксистской теории. Ведь с точки зрения этой теории совершенно всё равно, кем инвестируется прибавочная стоимость, частным лицом или государственным чиновником. Важно лишь то, что образующая капитал прибавочная стоимость рассчитывается так, что трудящимся массам остаётся лишь прожиточный минимум.
Сказанное мною совсем не ново — сегодня это просто банально. Можно даже спросить, зачем это вообще было мною сказано. Тем более что тема моего доклада обозначена как «колониализм», а не «капитализм».
Я говорил о Марксе и марксистском капитализме, равно как о мирном и «демократичном» преодолении первоначального капитализма, именно потому, что, по моему мнению, капитализм старого стиля не был полностью и окончательно преодолён, как это может показаться с первого взгляда. И не только потому, что он под более или менее верным названием «социализм» сохранился в Советской России (и её «сателлитах»). К сожалению, он сохранился и на Западе и называется сегодня «колониализмом».
Коллаж-размышление «Страна чудес» от автора рубрики «На чужбине»
Маркс рассматривал только Западную Европу, и в его время это было совершенно оправданно. Куда менее оправданно то, что и сегодня многие из его хвалящих или критикующих обладают той же перспективой и видят мир примерно так же, как какой-нибудь древнеримский «экономист». С тем единственным отличием, что в этот orbis terrarum включены ещё Соедиённые Штаты Америки.
Но в действительности так называемый «западный мир» — по крайней мере после Второй мировой войны — является отнюдь не только европейским или евро-американским. Он является также африканским и азиатским и ещё в большей мере станет таковым в длительной перспективе.
Если рассмотреть этот мир в целом и таким, как он есть в действительности, то не так уж трудно заметить, что марксистское определение капитализма к нему по-прежнему применимо, причём со всеми следствиями, вытекающими из этого определения «логически» (то есть не только «в действительности», но и со всей «необходимостью»).
В самом деле, мы видим, что важнейшие средства промышленного производства принадлежат в нем евро-американскому меньшинству, которое только и пользуется благами технического прогресса, увеличивая из года в год свои доходы, тогда как афро-азиатское большинство хотя и не становится беднее (это просто физически невозможно), но всё же делается относительно всё более бедным. Причем речь идёт не о каких-то двух раздельных экономических системах, поскольку между Евро-Америкой и Афро-Азией происходит оживлённый хозяйственный обмен. Только система эта устроена таким образом, что одна, меньшая, часть с каждым годом делается всё богаче, а другая, большая, часть нигде не поднимается выше прожиточного минимума.
Ни в одной высокоразвитой стране, за исключением России, сегодня нет «пролетариев», то есть тех действительно бедных слоёв населения, которые в состоянии только выживать и не имеют никакого избытка. В так называемых «капиталистических» странах все более или менее богаты, а не бедны, поскольку все живут в них в условиях пусть относительного, но изобилия. Но если взять мир в целом, то в глаза сразу бросается гигантский пролетариат, причём именно в марксистском смысле этого слова. А так как мы имеем единую экономическую систему, то можно сказать, что в ней имеется и «прибавочная стоимость» в марксистском смысле, которая идёт в целом во благо только тем странам, которые располагают промышленными средствами производства.
С экономической точки зрения совершенно всё равно, как эта «прибавочная стоимость» подсчитывается и как она удерживается. Важно здесь лишь то, что эта прибавочная стоимость способствует образованию капитала в промышленно развитых странах. А потому мы можем сказать, что современная западная система мирового хозяйства в целом является «капиталистической» в марксистском смысле этого слова.
Правда, имеется одно отличие — не только с психологической или политической, но и с экономической точки зрения — между системой, где прибавочная стоимость изымается у трудящихся масс в одной стране, и системой, где эта прибавочная стоимость уходит в другую страну. Это отличие можно терминологически зафиксировать, определяя понятия «капитализм», «социализм» и «колониализм» следующим образом. Капитализмом мы можем назвать классический европейский капитализм XIX века, то есть систему, в которой прибавочная стоимость изымается в рамках одной страны и инвестируется частными лицами. Под социализмом (я имею в виду не теоретический социализм, который нигде и никогда не существовал, но фактически существующую систему, то есть советский социализм) подразумевается та система, где прибавочная стоимость точно так же, как и при капитализме, изымается в рамках одной страны, но инвестируется она государством. Наконец, слово «колониализм» обозначает ту систему, где прибавочная стоимость, как и при капитализме, инвестируется частными лицами, а не государством, но изымается она не в пределах той же страны, но за её пределами.
Эти определения показывают, что капитализм в собственном смысле слова уже нигде не существует, равно как и то, что колониализм весьма близок этому исчезнувшему капитализму. Тогда понятно и то, что нынешние марксисты занимают по отношению к колониализму позицию, которая аналогична той, которую Маркс занимал по отношению к капитализму. С одной стороны, они указывают на то, что разрыв в доходах между афро-азиатским большинством и евро-американским меньшинством постоянно увеличивается; с другой стороны, они выводят из этого то, что подобная система рухнет, поскольку она лишена равновесия. При этом они, как и Маркс, предполагают, что лишь они одни способны установить это и вывести все следствия, тогда как нынешние колониалисты останутся столь же слепыми и недалёкими, как капиталисты во времена Маркса.
Если б это было действительно так, то неомарксисты были бы правы со своими предсказаниями относительно колониализма. Именно поэтому в начале моего доклада мною было сказано, что было бы в высшей степени опасно ложно интерпретировать факты, в частности тот факт, что предсказание Маркса относительно капитализма оказалось неверным. Мы видели, что капитализм не рухнул, несмотря на то, что обнаруженные Марксом «противоречия» сохранялись и в дальнейшем. На Западе не было социальной революции, но не было потому, что сам западный капитализм сумел устранить это противоречие мирным и демократическим путем, «по-фордовски» перестроив свою экономику. Из этого исторического факта можно логически вывести только одно следствие: для того чтобы избежать краха колониализма, нужно рациональным образом его перестроить — аналогично тому, как капиталисты во времена Форда и после него перестроили капитализм.
Нынешнее положение является довольно странным и даже тревожным. «Марксистское» противоречие старого капитализма было решено самими «фордовскими» капиталистами, решено их собственной практической деятельностью. Только затем пришла научная теория (Full Employment и тому подобное), государства тоже явились вослед и приспособились к уже возникшей экономической системе. С сегодняшним колониализмом ситуация выглядит как прямо противоположная. Уже имеется немалое число добротных теоретических работ по этой проблеме (скажем, в ООН), есть позитивные мероприятия и программы государств, но практики от экономики занимают пока выжидательную и скептическую позицию и действуют так, словно это их вообще не касается, поскольку это «политическая проблема».
Разумеется, это — политическая проблема, возможно, даже главная политическая проблема XX века. Этот аспект я сознательно не рассматриваю. Тем более что это и в огромной степени экономическая проблема. Если выразить её на обычном языке (а он всегда ближе к сути дела): бедный клиент — плохой клиент. Если большинство покупателей какой-то фирмы плохие клиенты, то и сама фирма плохая, несолидная, растущая из года в год, но лишь потому, что ей грозит крах. Никто тогда не удивится тому, что в один прекрасный день такая фирма действительно потерпит крах.
У разбитого корыта. Художники Кукрыниксы. 1942 год
Именно поэтому следует сегодня задать вопрос: как можно «по-фордовски» экономически перестроить колониализм? Для этого существуют три мыслимых метода, все они в том или ином виде уже предлагались.
Во-первых, можно оговорить знаменитые terms of trade, то есть дороже, чем ныне, оплачивать производимые в недоразвитых странах продукты, в первую очередь сырьевые ресурсы. Речь идёт о стабилизации цен на сырьё, что позволило бы вывозящим его странам не только выживать, но жить лучше и лучше, подобно тому, как живут ввозящие его страны. Иначе говоря, современный колониализм мог бы прийти к тому же, до чего дошел старый капитализм: понять, что не только политически, но и экономически выгодно то, что за работу платят не насколько можно мало, но насколько можно много. По этому поводу велись длительные переговоры (Commodity-agreements) на разных языках, все страны выказали свою готовность. Правда, при этом выяснилось, что в недоразвитых странах водятся и какие-то совсем недоразвитые люди, которые никак не могут понять, почему за производимую на Ближнем Востоке нефть платят чуть ли не вдвое меньше, чем за добываемую в Техасе; почему вообще при создании «мирового союза» сырьё будет покупаться за бесценок, тогда как цены на промышленные товары останутся столь же высокими, и так далее. Но всё же все страны в Женеве пришли к согласию, и только одна страна была против по «принципиальным соображениям». Но этого было достаточно для того, чтобы все эти разговоры закончились. Ведь имя этой «принципиальной» страны — США.
Во-вторых, возможны и прямые действия, а именно можно по-прежнему изымать прибавочную стоимость, но инвестировать её не в высокоразвитых и богатых странах, но на месте, в недоразвитых, бедных странах. Для этого можно создать какую-нибудь международную организацию типа SUNFED. Об этом также из года в год и на международном уровне произносилось немало речей. Только говорилось не о том, что развитые страны непосредственно придут на помощь бедным, а о создании некоего международного инвестиционного фонда. Наконец, после пяти лет исследований и речей на конференциях, согласились собрать… 250 миллионов долларов на все бедные страны, да и эту сумму никак не соберут, наверное, именно потому, что она столь незначительна. Да и ныне речи по этому поводу ведутся, и не где-нибудь, а в ООН!
В‑третьих, возможны прямые действия не на международном, а на национальном уровне. Некая высокоразвитая страна может правой рукой изымать прибавочную стоимость (что все эти страны и делают сегодня), но левой рукой её возвращать, даже с некоторой добавкой, и инвестировать в одну или несколько неразвитых стран. Если вся прибавочная стоимость уходит на это, да ещё с добавкой, то уже нельзя говорить о колониализме в привычном смысле слова. Ведь в таком случае берётся не больше (а то и меньше), чем отдаётся. Если же передаётся много больше, чем берётся, то такую страну следовало бы называть «антиколониалистской».
Насколько мне известно, этот третий метод практикуется сегодня только двумя странами, Францией и Англией. При самых высоких расценках изымаемой Францией прибавочной стоимости (с учётом наценки на французские товары, таможенные преференции и тому подобное) выясняется, что каждый послевоенный год Франция инвестировала в свои колонии и бывшие колонии в пять — шесть раз больше, чем изымала. Хотя соответствующие британские данные известны мне хуже, я всё же могу сказать, что Англия делала примерно то же самое.
Если кратко охарактеризовать нынешнюю ситуацию западного мира в этом отношении, то можно сказать следующее:
оплот «принципиального» колониализма находится в Вашингтоне;
все высокоразвитые страны являются de facto колонизаторами — за исключением Франции и Англии.
Карикатура из советского журнала «Крокодил»
Разумеется, сказанное мною следует принимать cum grano salis. Иначе говоря, это шутка, но из тех шуток, которые философы называют «сократической иронией» (конечно, как все шутки, она бывает удачной или неудачной). Но по существу сказанное мною в докладе было сказано всерьёз и с «педагогическими» целями.
Всерьёз утверждалось то, что подлинной проблемой нашего времени является не политический, но экономический колониализм. Поскольку от политического колониализма вообще почти ничего не осталось, сравнительно немногие страны и сегодня живут в условиях колониального «режима». И если из-за этого могут возникнуть какие-то местные затруднения, то весь западный мир от этого, конечно, не рухнет. Такого сорта колониализм перестал быть мировой проблемой. Напротив, экономический колониализм представляет собой не только мировую проблему, но и грозную опасность.
Всерьёз говорилось и о том, что колониализм вполне возможен и без наличия колоний и все высокоразвитые индустриальные страны фактически являются (пусть зачастую бессознательно) колонизаторами. Все они получают выгоды от технического прогресса, делаются с каждым годом всё богаче, тогда как отсталые страны остаются на прежнем месте и с каждым годом становятся (относительно) всё более бедными.
Наконец, всерьёз было указано и на то, что эту проблему не разрешить, пока за неё не взялись практики хозяйственной деятельности. Современный колониализм столь же настоятельно нуждается сегодня в коллективном «Форде», как нуждался во множестве спонтанно возникших «Фордов» старый капитализм. Я имею в виду тех людей, которые производят для масс и нуждаются в росте покупательной способности этих масс, которые создают эту способность, повышая по экономическим соображениям зарплату, не дожидаясь того, что это сделает государство по теоретическим или политическим соображениям.
Всё это кажется мне законом сегодняшнего мира. По-гречески закон — «номос», и речь идёт о номосе западного мира, охватившем всю Землю.
В одном из самых богатых мыслями и блестяще написанных эссе, какие мне доводилось читать, древнегреческий номос выводится из трёх корней: Брать, Делить и Радоваться (то есть употреблять или потреблять). Все это кажется мне совершенно верным. Правда, древние греки не ведали о том, что современный номос обладает ещё одним, четвёртым корнем, а именно — Давать. Таково корневище социально-политического и экономического закона современного западного мира, которое не было доступно грекам; быть может, потому, что они были языческим народцем, но никак не христианской державой.
Конечно, это не критика профессора Шмитта, поскольку его «Делить» безусловно включает в себя «Давать»; когда всё взять, то приходится затем распределять, и одни могут получать лишь после того, как другие отдали. Я обращу внимание только на то, что этимологически глагол «давать» иной раз звучит лучше, чем глагол «брать», несмотря на то, что фактически имеется в виду совершенно то же самое. Говорим же мы, что сами отдаем налоги в казну, а не «у нас их берут».
Слова вообще часто обладают большим значением, чем это принято считать. В конце концов, человек отличается от животного именно из-за наличия языка. И с этой лингвистической точки зрения наш западный мир выглядит далеко не лучшим образом. Старый берущий капитализм, дававший массам как можно меньше, был окрещён в России «социализмом» (после того как этот капитализм сделали государственным). Но и наш дающий капитализм, предоставляющий массам как можно больше, не нашёл себе никакого достойного имени. Правда, он остаётся и берущим, пока речь идёт о том, что он отбирает вовне, и тут он называется «колониализмом». Это его имя сегодня всем известно. Своего имени не получил пока новейший, дающий колониализм, который даёт отсталым странам значительно больше, чем берёт, — он пока анонимен. Но мы имеем дело с едва родившимся ребёнком, который ещё мал, слаб, да и не особенно красив. Однако, следуя нашим христианским обычаям, его следовало бы окрестить — это довольно здравый обычай.
Будь он поименованным или нет, номос современного западного мира заключается для меня в том, что я, импровизируя, назвал «дающим колониализмом». Он является «законом», а потому раньше или позже все промышленно развитые страны ему подчинятся. В особенности это относится к тем странам, у которых нет «колоний» (то есть некому давать), которые держатся берущего колониализма в его самой откровенной форме, причём чаще всего с совершенно спокойной совестью.
О жизни известных российских эмигрантов читайте на ресурсах автора:
Чтобы поддержать авторов и редакцию, подписывайтесь на платный телеграм-канал VATNIKSTAN_vip. Там мы делимся эксклюзивными материалами, знакомимся с историческими источниками и общаемся в комментариях. Стоимость подписки — 500 рублей в месяц.
Ценностные изменения второй половины ХХ века нашли своё отражение, в первую очередь, в культуре. Появлялись новые формы и течения. Тогда родился феномен контркультуры, характер которой заключается в противопоставлении доминирующим формам культуры, поощряемому властями официозу. Особенно ярко это видно в искусстве и литературе. В основе идей контркультуры лежит борьба за индивидуальность в эпоху господства масс.
Писатель-контркультурщик — зачастую маргинал, его произведения часто носят автобиографических характер, так как в их основе заложен собственный опыт. Герои выпадают из общества, не признают его норм и идут на конфликт с внешним миром. В каких-то случаях это выражено особенно ярко, а в каких-то, наоборот, конфликт может заключаться в самой форме произведения.
Писатели экспериментировали не только с содержанием, но и с формой. Основными особенностями контркультурной литературы являются грязь и мерзость бытия, гиперреализм, натуралистичность, абсурд и экзистенциальный ужас.
Явление контркультуры было особенно характерно для Запада, но, несмотря на существовавший идеологический контроль и железный занавес, контркультура смогла проникнуть в Советский Союз, где получила несколько иное выражение. Главным отличием советской контркультуры от западной являлось то, что она находилась в ещё большем подполье: литературные произведения писались в стол, а если и распространялись, то только путём самиздата.
Отличия заключались в характере и тематике литературных произведений. По сути, советской контркультурой можно считать всё искусство, которое не попадало и не могло попасть в публичное поле из-за расхождения с главенствующими установками соцреализма. Таким образом, все те, кто не принимал искусство соцреализма, автоматически становились представителями контркультуры. Но, говоря о заявленной теме, мы не будем касаться таких представителей советской литературы, как Аксёнов, Бродский, Евтушенко и Солженицын, а остановимся на тех авторах, чьё творчество более или менее соответствует контркультурной системе координат в целом.
Юрий Мамлеев (1931–2015)
Юрий Мамлеев лучше всего и ярко показывает суть советской контркультуры. На вид заурядный инженер, одетый в пиджак и брюки, преподающий математику в вечерней школе, на деле оказывается тем ещё демиургом, создавшим на страницах своих произведений мир, полный демонического ужаса, психоделии и яростной метафизики.
Началось всё в 1960‑х годах, когда на квартире Мамлеева в Южинском переулке организовался «Южинский кружок», в котором также состояли Евгений Головин, Леонид Губанов, Гейдар Джемаль, Александр Дугин и Генрих Сапгир. В неформальной среде кружок обладал культовым характером. Деятельность «южинцев» состояла из оккультных и мистических практик, основанных на северном традиционализме и идеях французского философа Рене Генона, что резко отличалось от риторики, присущей диссидентскому движению шестидесятников. Это всё послужило фундаментом мамлеевского мировоззрения, которое после отразилось в его творчестве.
Главным произведением Юрия Мамлеева является роман «Шатуны», написанный в 1966 году и распространявшийся путём самиздата. Об официальном издании не могло быть и речи. Полный текст автор смог опубликовать спустя 20 лет во Франции после того, как предыдущие попытки публикации в США были отвергнуты издателями. В России книга появилась ещё позже — в 1996 году, вызвав неоднозначную реакцию у читающей публики.
В «Шатунах» Мамлеев создал реальность, полную ужаса и хаоса, но при этом хорошо структурированную и имеющую сюжет. Писатель демонизировал действительность, ад для него — это обыденность, в которой мы вынуждены жить. Это произведение представляет собой вызов не только человеку, но и богу. Глубины человеческого сознания и изнанка бытия — основные темы прозы Мамлеева, которые он раскрыл в «Шатунах» и других произведениях. Писатель о своём творчестве говорил:
«Я не изображал „типичных людей“, „среднего человека“ и так далее, наоборот, я обычно описывал исключительных людей в исключительных обстоятельствах».
Юрий Мамлеев
В 1974 году Мамлеев вместе с женой эмигрировал в США, где занимался преподавательской деятельностью. В 1983 году перебрался в Париж, где у него наконец появилась возможность публиковать свои книги. На Западе он получил признание как писатель, когда как на родине оставался известным лишь в узких кругах. Ещё в конце перестройки, раньше других представителей третьей волны эмиграции Мамлеев вернулся в Россию. С начала 90‑х годов начинают публиковаться его статьи и книги, а также появляются первые исследования, посвящённые его творчеству.
Наконец-то Мамлеев смог получить признание на родине, что для него было немаловажным. Он выражал глубокую любовь к России, высоко ценил русскую литературу и считал своим учителем Достоевского. Помимо прозы, Мамлеев занимался философией и даже создал собственное философское учение, которое выразил в книгах «Судьба бытия» и «Россия вечная». Умер Юрий Витальевич Мамлеев 25 октября 2015 года. Александр Дугин, вспоминая своего давнего знакомого, охарактеризовал его творчество следующими словами:
«Могущество прозы Мамлеева и его стихов в том, что он не придумывает реальность, он её открывает нам. И если мы внимательно к ней присмотримся, то обнаружим её рядом с собой, вокруг себя, в нас самих».
Юрий Мамлеев в программе «Школа злословия». 2010 год
Венедикт Ерофеев (1938–1990)
При жизни Венедикт Ерофеев не был обделён вниманием. Этот высокий и голубоглазый, обаятельный и немногословный человек с лёгкостью оказывался в центре любой компании, в которой появлялся. Ерофеев был человеком полностью советской реальности, он, в отличие от своих коллег, Сергея Довлатова и Саши Соколова, не уехал на Запад. Судьба побросала его по стране, и он смог увидеть СССР во многих проявлениях.
В этом плане большой интерес представляет его трудовая биография: Ерофеев успел поработать разнорабочим, сторожем в вытрезвителе, грузчиком, бурильщиком в геологической партии, монтажником кабельных линий и лаборантом в паразитологической экспедиции научно-исследовательского института в Средней Азии. Это позволило писателю получить, как он говорил, «отличную фольклорную практику», что, в свою очередь, помогло ему в поисках нового литературного языка. Ерофеева с радостью принимали везде, где бы он ни появлялся, и в то же время он был изгнан отовсюду. Это взаимоотношение с окружающим миром обуславливает жизненную позицию писателя. Он не вписывался в социалистическую систему, диктуемую государством, отрицал социальный успех и предпочитал находиться на обочине жизни, живя без прописки и ночуя где придётся. Будучи свободным от условностей советского общества, Ерофеев абсолютно не интересовался политикой.
Венедикт Ерофеев
Главным, но не единственным произведением Венедикта Ерофеева является культовая поэма «Москва — Петушки», написанная в 1969–1970 годах. Изначально писалась она как забава, предназначенная сугубо для узкого круга знакомых писателя, однако Ерофеев всё равно вкладывал в неё всю свою гениальность, потому что по-другому писать он попросту не мог. Благодаря высокому интеллектуальному уровню и чуткости к человеческой жизни Ерофеев создал текст, аналогов которого в литературной традиции не существовало. Ярко выраженные библейские мотивы, многочисленные аллюзии и цитаты позволяют говорить о поэме как о зачатке постмодернизма в русской литературе.
Амбивалентность произведения — его главная характерная черта, отображающая состояние советского интеллигента в эпоху застоя. Лирический герой, имя которого Веничка, отожествляется в произведении с Христом, в финале он будет распят шилом в подъезде. Близость реального Венедикта Ерофеева и Венички до сих пор является предметом дискуссий на тему его биографии и творчества. Сложно уловить, где заканчивается Веничка и где начинается Венедикт Ерофеев. Слияние автора со своим персонажем лишь усложняет понимание, создавая поле домыслов и мифов.
Помимо поэмы «Москва — Петушки» Ерофеев написал, ещё будучи студентом, «Записки психопата» — эпистолярное произведение, в котором сливаясь в один поток, соседствуют реальность и вымысел, а также пьесу «Вальпургиева ночь, или шаги командора». Также, по словам самого автора, им был написан роман о Шостаковиче, который у него украли в электричке, что представляет собой — если брать во внимание с какой охотой Ерофеев мифологизировал всё вокруг себя — очередную байку.
Стоит сказать, что Ерофеев оставил после себя лишь множество интерпретаций, так и не дав чётких ответов. В этом, наверное, и заключается его культовый статус в литературе и неиссякаемый интерес к личности и творчеству.
Основные произведения: «Москва — Петушки».
Документальный фильм о Венедикте Ерофееве. 1990 год
Евгений Харитонов (1941–1981)
Незамеченный при жизни Евгений Харитонов и после смерти остался для многих неизвестным. Литература не была для него основным занятием, она шла параллельно его жизни, как и среда советского андеграунда, в которой он находился, шла параллельно советскому строю. За свою недолгую жизнь Харитонов написал лишь несколько рассказов и повестей, уместившихся в один сборник, вышедший в 1993 году, спустя более десяти лет после смерти автора.
В 1972 году Евгений Харитонов защитил кандидатскую диссертацию по пантомиме во ВГИКе, а после играл в Московском театре мимики и жеста. Если его спектакли в неформальной среде пользовались популярностью, то о литературной деятельности было известно небольшому числу знакомых, так как при жизни ничего опубликовано не было. Только после смерти в узком кругу советского андеграунда о Харитонове заговорили как об авторе, рассказы его начнут печатать в советском самиздате и в русскоязычных журналах за рубежом.
Евгений Харитонов
Язык произведений Евгения Владимировича такой же, каким был и сам Харитонов. Внешняя простота и невыразительность скрывала за собой едкость и глубину душевных терзаний. Самой известной повестью является «Духовка», название которой рифмуется с такими словами, как «дух» и «духовность». Повествование по своему характеру очень похоже на пантомиму, перенесённую со сцены театра на бумагу — ничего не значащие слепки сцен, обрывки слов, поток сознания и спрятавшийся между строк смысл.
Творчество Евгения Харитонова часто сравнивают с прозой Павла Улитина, который, опираясь на литературные традиции модернистов Джеймса Джойса и Марселя Пруста, привнёс в советскую литературу новый тип повествования, основанный на скрытом сюжете, потоке сознания и обильном использовании цитат. Также Харитонов известен как первый из советских авторов, кто запечатлел в литературном тексте гомосексуальные отношения.
Евгений Харитонов
Смерть настигла писателя внезапно в один из жарких летних дней, 29 июня 1981 года, на Пушкинской улице в Москве. Харитонов умер от инфаркта. За день до этого Евгений Владимирович закончил пьесу «Дзынь», опубликованную лишь в 1988 году.
Говоря о советской контркультуре, правомерно упомянуть Сергея Довлатова. Его произведения отлично вписываются в данный контекст. Связующим звеном на протяжении всего творчества писателя служит его биография, на основе которой и выстраивается сюжет, переходящий из одной книги в другую.
Сергей Донатович родился в семье творческой интеллигенции, отец был театральный режиссёр, а мать актриса. В 1959 году поступил на филологический факультет Ленинградского государственного университета, откуда спустя два с половиной года был отчислен, после чего попал в армию. После службы, по словам его знакомых, Довлатов вернулся с горящими глазами и непреодолимым желанием писать. Ещё один раз поступил в ЛГУ на факультет журналистики и стал работать журналистом в заводской газете, параллельно занимаясь литературным творчеством.
В 1960–1970‑е годы Довлатов варился в ленинградской богемной среде, где он и сложился как писатель. Только после смерти он станет чем-то вроде символа шестидесятничества, хотя при жизни находился скорее на периферии этого движения. Ленинградский период жизни Довлатова связан с литературной группой «Горожане», во главе которой стоял Борис Вахтин. Целью группы было свободное от идеологических рамок самовыражение, группа занималась поисками нового литературного языка и сюжетов несвойственных привычной советской литературе.
Сергей Довлатов
Судьба андеграундного писателя не устраивала Довлатова, у него были желания печататься и прижизненного признания. Сергей Донатович неоднократно относил свои произведения в литературные редакции, но они их отвергали по идеологическим причинам. Поэтому, живя в СССР, Довлатов находился в странном положении между гениальностью и непризнанностью. Невозможность быть напечатанным ставила под сомнение его творчество.
В 1978 году вслед за своим другом Иосифом Бродским Сергей Довлатов эмигрировал в США, где почти сразу же занял пост главного редактора газеты «Новый американец». В Америке издали одну за другой его книги, а высшей мерой признания стала публикация в журнале The New Yorker, где до этого из русских писателей печатали лишь Набокова.
Иосиф Бродский и Сергей Довлатов
Сегодня Довлатов — один из самых читаемых русских писателей. Простой стиль, интересная биография, а также тематика произведений, которая близка всякому, кто родился и жил в СССР, делают его популярным. Культовость Довлатова объясняется большим количеством мифов, сложившихся вокруг него, чему способствует предельная автобиографичность его повестей и романов, где литературные сюжеты сливаются с реальной жизнью.
В основе творческого метода Сергея Донатовича лежит простота изложения, с помощью который изображается тяжесть бытия. Довлатов не любил заумь и многословие, поэтому писал на языке близком и понятном простому советскому человеку. Он будто бы не замечал советскую власть и относился к ней с отстранённостью, в произведениях он описывал жизнь, находящуюся параллельно дискурсу власти, жизнь, лишённую идеологии. Этим, наверное, и объясняется всеобщая любовь к писателю. Используемая в его книгах анекдотичность и максимальная приближённость к жизни позволяют разбивать Довлатова на цитаты, которые так органично вплетаются в ткань повседневности.
Человек, сделавший себя сам, он прошёл путь от гопника с окраин послевоенного Харькова до председателя Национал-большевистской партии (с 2007 года запрещённой в России), перед этим добившись славы, наверное, самого скандального русского писателя ХХ столетия.
Литература началась для Эдуарда Лимонова ещё в Харькове, когда он читал стихи на площади, а его друзья шарили по карманам зевак. После Эдуард Вениаминович переехал в Москву, где шил джинсы, заводил нужные знакомства и писал, пытаясь заявить миру о себе.
В 1974 году Лимонов уехал из СССР и вскоре оказался в США, где недолго работал в газете «Новое русское слово». Эдуарда Вениаминовича уволили из газеты из-за обличительных статей в сторону США, что считалось недопустимым в эмигрантской среде — ругать можно было всё, что угодно, но только не Америку. Лимонов вообще не любил как советскую интеллигенцию с её буржуазными устоями, так и эмигрировавших в США диссидентов, которые одним лишь видом вызывали у него отвращение. Безработный Лимонов жил на вэлфэр, разгуливал по Нью-Йорку в белом костюме с ножом в сапоге и писал первый роман.
Эдуард Лимонов
«Это я, Эдичка» был готов в 1976 году, но издали его только лишь спустя три года в Париже под заголовком «Русский поэт предпочитает больших негров». Книга вызвала большой резонанс в литературной среде, Лимонов разбил в пух и прах представление об американской мечте. История брошенного на произвол судьбы героя, вынужденного скитаться в большом городе в поисках себя, вызывает самые противоречивые чувства от очарования до презрения.
Главной заслугой Лимонова было то, что он принёс в литературу язык советских улиц. До него никто из русских писателей не использовал в таком органичном обилии мат и жаргон. За «грязный реализм», который-таки сочится со страниц романа «Это я, Эдичка», американские критики сравнивали его с такими корифеями контркультурной литературы, как Чарльз Буковски и Уильям Берроуз.
Затем Лимонов написал «Дневник неудачника» и «Историю его слуги», которые продолжил американскую тему в его творчестве. В центре, как и прежде, находится главный герой всех лимоновских произведений — он сам, пропущенный через решето литературной традиции и мифа. Сила писателя Лимонова, в первую очередь, состоит в его личности, произведения концентрируются в «я». Таким образом, биография становится главным сюжетообразующим звеном, а сама жизнь превращается в искусство.
Примечательно, что при всём самолюбовании Лимонов наделил персонажа и негативными чертами — похотью, завистью, жестокостью. Говоря о себе, он в то же время препарировал человека, показывал его изнанку и низость. Во многом на Лимонова повлиял Лев Гумилёв с его идеей пассионарности, к которой писатель не раз обращался в рассуждениях о жизни. Его герой одинок и причём не только в Нью-Йорке, но и во всём мире, им движет желание быть больше, чем он есть, желание быть, а не казаться. Протест против скучного мира обыденности соотносится с идеей риска, сквозной не только для лимоновской прозы, но и личности. Это роднит Лимонова с такими писателями, как Луи-Фердинанд Селин, Эрнст Юнгер и Генри Миллер.
Эдуард Лимонов с Еленой Шаповой
Далее Лимонов написал свою знаменитую харьковскую трилогию («Подросток Савенко», «Молодой негодяй», «У нас была великая эпоха»), несколько сборников рассказов, романы парижского цикла, публицистику и много ещё чего. В России книги Эдуарда Вениаминовича начнут издаваться только в 90‑х.
Когда Лимонов, спустя годы скитаний, вернулся на родину, он занялся политикой. Эдуард Вениаминович стал председателем Национал-большевистской партии, побывал на нескольких войнах и отсидел срок в тюрьме.
Эдуард Лимонов — один из немногих, кто удостоился прижизненной биографии. В 2011 году французский писатель Эмманюэль Каррер написал книгу «Лимонов», а в 2017 году в серии «ЖЗЛ: современные классики» вышла биография под авторством Андрея Дмитриева. В конце 2018 года польский режиссёр Павел Павликовский заявил об экранизации книги Каррера.
Основные произведения: «Это я, Эдичка», «Дневник неудачника», «История его слуги».
Эдуард Лимонов в Париже. 1986 год
Саша Соколов (род. 1943)
Как и Венедикт Ерофеев, Саша Соколов не отличается большой продуктивностью: он написал всего три романа, позволившие занять место одного из самых важных русских писателей второй половины ХХ века. Соколов называл себя проэтом (прозаик+поэт) и считал, что великих книг не может быть опубликовано много, а писателю достаточно написать несколько страниц, чтобы стать гением.
Литературная деятельность Саши Соколова началась в 1965 году, когда он стал участником литературного объединения СМОГ («Самое молодое общество гениев»), куда входили Владимир Алейников, Леонид Губанов, Владимир Батшев и многие другие. В одно время смогистам был близок Эдуард Лимонов, с которым у Соколова сложились дружеские отношения. Участники объединения преследовались властями, и в связи с этим оно очень быстро прекратило своё существование. 14 апреля 1966 года состоялось последнее совместное чтение стихов.
Саша Соколов
В 1973 году Соколов написал первый и самый известный роман «Школа для дураков», публикация которого была невозможной, роман распространялся через самиздат. Вскоре, в 1975 году, писатель покинул СССР и уехал в США, где официально опубликовал свой роман. Книга вышла в издательстве «Ардис», в котором печатались все известные советские эмигранты третьей волны — Бродский, Довлатов, Лимонов. «Школа для дураков» получила лестный отзыв Владимира Набокова, который, как известно, мало о ком из писателей отзывался положительно.
Главный герой, не имеющий имени, страдает психическим заболеванием, и мир произведения показан через призму его восприятия. Сюжет развивается по своим законам и происходит будто бы в безвременье, о чём свидетельствует нелинейность хронотопа — будущее перетекает в прошлое, а пространство многогранно. Роман строится не на привычных повествовательных стратегиях, а скорее на ассоциациях — светлая грусть воспоминаний, запахи детства, школа, первая любовь, прохладное дыхание летнего вечера на даче, протяжный гудок паровоза, несущегося вдаль… Реальность вторична, сны, воспоминания, фантазии, галлюцинации — вот, где разворачивается действие книги.
После успеха «Школы для дураков» Соколов написал ещё два романа — «Между собакой и волком» (1980), где он испробовал эпистолярный жанр, чтобы ещё раз сделать акцент на субъективности восприятия мира, и «Палисандрию» (1985), являющуюся пародией на эротический роман и своеобразным ответом набоковской «Лолите». В этой книге автор ставил перед собой задачу покончить с романом как с жанром, открыв новые возможности языкового творчества.
Саша Соколов
Сегодня Саша Соколов ведёт довольно скрытный образ жизни, работая лыжным инструктором в канадской провинции. После «Палисандрии» он долго ничего не публиковал, кроме некоторых статей и эссе. В 2011 году вышел сборник поэм под названием «Триптих».
Если попытаться охарактеризовать всё немногочисленное творчество писателя, то можно сделать вывод, что у Соколова нет центральной темы, но в то же время есть оригинальный язык, стиль и образ. Художественный мир его произведений зыбок и построен на грани реального с ирреальным, а нарратив создаётся при помощи языковой игры и свободных ассоциаций.
Основные произведения: «Школа для дураков».
Документальный фильм о Саше Соколове. 2017 год
Владимир Сорокин (род. 1955)
Если причислить к постмодернизму можно не всех представленных здесь авторов, то Сорокин — это постмодернист чистой воды. Творческое становление Сорокина проходило в среде московских концептуалистов во главе с Дмитрием Приговым и Эриком Булатовым. Влияние художественных установок соц-арта отчётливо просматривается в раннем творчестве. Особенно яркими приёмами, используемыми Сорокиным в прозе, являются всеобъемлющая ирония, гротеск, стилизация и цитаты без кавычек. Написанные им тексты представляют своего рода конец привычной литературы, идею которой он доводит до абсурда.
Когда Лимонов эпатирует своей личностью, Сорокин делает это с помощью текста, где в особом обилии он использует грубый физиологизм, сцены насилия и обсценную лексику. Стоит сказать и про сорокинских героев, которые даже у самого автора не вызывают симпатии. Сорокин разрушает саму идею человека — низкого, подлого и жестокого существа, каким он его видит с высоты своего постмодернистского мышления.
Владимир Сорокин
На примере сборника рассказов «Первый субботник» можно увидеть отношения писателя к идеям коммунизма, которые он подвергает десакрализации. В центре сборника — современник, его внутренний мир, социальное окружение, межпоколенческие конфликты, идеи гражданского долга и высокой нравственности — всё это в итоге сводится в ничто.
Одной из главных особенностей книги, как и всего творчества, является авторская отстранённость. У Сорокина нет ни сочувствия, ни симпатии к своим героям, его персонажи больше напоминают объекты.
«Первый субботник», наверное, самое симпатичное произведение писателя и самое показательное. Знакомство со сборником «Первый субботник» лучше всего даёт характеристику писателю Сорокину как постмодернисту и мизантропу.
В 1983 году в самиздате ходил ставший впоследствии культовым роман «Норма», который вместе с вышедшим позже «Романом» образовал некоторую дилогию, подводящую финальную черту под идеей романа в литературе. В подтверждение этого достаточно привести цитату, взятую из концовки «Романа»:
«Роман качнул. Роман пошевелил. Роман дёрнулся. Роман застонал. Роман пошевелил. Роман вздрогнул. Роман дёрнулся. Роман пошевелил. Роман дёрнулся. Роман умер».
В таком духе написаны последние страниц 20 текста, читать которые просто невозможно.
Владимир Сорокин
Другим показательным произведением Сорокина советского периода служит роман «Тридцатая любовь Марины», написанный в 1984 году. Главная героиня, диссидентка-лесбиянка с тяжёлым прошлым и детскими травмами встречается с секретарём парткома Румянцевым и во время занятия с ним сексом испытывает первый оргазм. Румянцев предлагает ей устроиться работать на завод, на что Марина соглашается и становится ударницей на производстве. Здесь Сорокин затрагивает проблему растворения индивидуального в коллективном и задаёт читателю вопрос: что именно явилось тридцатой любовью Марины — сам Румянцев или же труд. В конце сюжет превращается в публицистический поток штампированной пропаганды, сорокинская ирония по поводу советской идеологии достигает высшей точки.
Все книги советского периода публиковались либо в самиздате, либо за рубежом. После 1991 года Сорокина издали в России, где его произведения вызывали широкий резонанс. Творчество автора обсуждали в толстых журналах, литературоведческих конференциях и на улицах. Одни видели в Сорокине скандалиста, пишущего сплошные мерзости, другие — великого русского писателя. На деле же он находится где-то между этих двух полюсов, занимая по праву место самого радикального по форме русского писателя современности.
Основные произведения: «Первый субботник», «Норма», «Тридцатая любовь Марины».
Чтобы читать все наши новые статьи без рекламы, подписывайтесь на платный телеграм-канал VATNIKSTAN_vip. Там мы делимся эксклюзивными материалами, знакомимся с историческими источниками и общаемся в комментариях. Стоимость подписки — 500 рублей в месяц.
Мировое телевещание появилось сразу же после изобретения ТВ Владимиром Зворыкиным. Но зачем вещать на весь мир, если это дорого и затратно? Поначалу мировое вещание пробило телесигнал в дипломатическом корпусе, затем стало путеводной нитью для диаспор, а после глобальная пропаганда тех или иных ценностей на мировой арене стала важной задачей для спонсоров телевидения и влиятельных держав мира. После Второй мировой СССР и США осваивали глобальное телерадиовещание для вербовки сторонников в масштабах всей планеты.
Телемост «Ленинград — Бостон». 1986 год
Как развивалось отечественное иновещание в прошлом, когда ещё не было сети многоязычных телеканалов Russia Today и новостного агентства Sputnik? Давайте узнаем.
Радио коммунистов мира
Вопрос о борьбе за слушателей Европы в годы холодной войны был актуален. После Второй мировой СССР популярен, а левые партии — лидеры даже на Западе. С тех пор, как с 1950 года начало вещание на СССР «Радио Свобода», ему решили дать бой. На базе международного «Радио Москвы» появилось иновещание, на пике оно вещало на 75 языках, а «Голос Америки» еле дотягивал до 40.
Вот как это было:
Работа на иновещании была почётной обязанностью после журфаков и военных сборов, началом карьеры советского журналиста. Бывало и так, что дипломника просто приводили и намекали: «У нас не хватает вещания на суахили». В ответ на реплики о незнании молодым спецом сего языка, они говорили: «Осваивай, будешь читать каждый день по два часа эти тексты». И не зная языка, по кириллической транскрипции дикторы начитывали тексты о мире и борьбе народов за коммунизм. Так-то. Много было служб на Африку и Латинскую Америку. Параллельно работала станция «Мир и прогресс».
Но что же было с Центральным телевидением СССР и его четырьмя программами, вещали ли они на мировой арене тогда? Ответ: да. Но на закате империи. В середине 1980‑х вдобавок к системе всесоюзного вещания «Орбита‑4» была запущена «Москва-Глобальная». Именно она должна была транслировать передачи ТВ, в первую очередь, для дипломатов и коммунистов. Это было в духе перестройки. Теперь любой мог подключиться к двум спутникам этой системы, хоть это было сделать самому непросто.
Тогда появились и знаменитые телемосты между СССР и США. Задача их была понятна и проста. Они там тоже люди и тоже, как пел Стинг, «любят своих детей». Начались они ещё в 1982 году в рамках молодёжного фестиваля «Мы», но в перестройку темы стали открытыми и даже скандальными. Вёл телемосты «наш американец» Владимир Познер, тогда журналист Московской программы ЦТ СССР.
Обсуждали всё на свете — от еды до политики. Но запомнилось людям лишь одно. На телемосте «Ленинград — Бостон» в 1986 году советская участница Людмила Николаевна Иванова на вопрос о рекламе в СССР, заявила, что «секса у нас нет, и мы категорически против этого!». Секс, конечно же, через «е», а не «э». Произносили слово с чувством стыда. Немногие поняли, что под словом «секс» простая работница имела в виду порнографию и низменные отношения.
OITV
Но всё развалилось. Всё слиняло в три дня. Советское вещание отключили, а новое, рыночное, рождалось хаотично. В 1992 году стало ясно, что не по карману нашей стране обслуживать систему «Москва-глобальная». Надо было отдавать на аутсорсинг. Появился вариант с Израилем. И вместе с репатриантами было решено приватизировать её за копейки.
Было создано OITV (Ostankino International TV). Ловкачи прибрали к рукам за гроши всесоюзную систему в миллиарды долларов. Покупали её за пару тысяч долларов.
А по сути, что же они делали: сигналы с «Орбиты‑4» переходили на израильские передатчики, а оттуда всё уже уходило собственно в мир. Де-факто, всё иновещание «1‑го канала Останкино» шло именно через них. Отличить канал можно было по логотипу и израильской рекламе на русском и английском. Удивительная история, как за копейки, получая контент, иностранцы рубили миллионы на мировой трансляции за пределами России по кабельным сетям СНГ и Запада.
Дальше больше. В нашей статье о GMS мы говорили о том, что в 1994 году 1‑й канал был на мели. Совсем на мели, платить за сигнал в регионы было нечем. И во многих регионах нашей страны ретрансляцию программ осуществлял именно OITV, который также вгонял в долги свой материнский канал. Вот такая психоделика.
Созданное ОРТ в 1995 году пресекло это воровство, теперь вещание велось на весь мир по спутниковой системе. Однако, с 1999 года они стали задумываться о том, что хорошо бы запустить международную версию канала, ибо жителям Европы и США едва ли интересно смотреть московскую рекламу или некоторые передачи, нужны местные новости Германии или США, да и пояса часовые не те. В Прибалтике это называлось «ОРТ-ТЕМ», «Тем ТВ», «Первый Балтийский», там много русских, поэтому и контент особый.
Так и родилось то, что нарекли «ОРТ-Международное», а потом «Первый канал. Всемирная сеть». Передачи канала миксуют сетку вещания на Россию с местной рекламой и даже местными программами, типа «Латвийское время» или «Новости Эстонии».
Это было так:
НТВ-Интернешнл
Магнат Гусинский мечтал о мировой медиа-империи. На кредиты Газпрома он 1 января 1997 года запустил «НТВ-Интернешнл» на Европу и США. На тот момент это было единственное полноценное вещание за рубеж со своим контентом («Сегодня в Америке», «Канадская неделя»), а не просто рекламкой товаров. Более того, сетка вещания была иной: вместо российских передач ставили советскую классику или развлекательные эскапады ТНТ, футбольных матчей. Пионеры, что сказать. Поэтому и лидер русскоязычного вещания до середины 2000‑х.
Вот такие анонсы:
Для наших в Америке запустили в 2000 году «НТВ-Америка» (будущий RTVi). Интересно, что после «дела НТВ» и смены владельца, в отличие от большинства юрлиц, зарубежные структуры не покорились Газпрому, захватившему в 4 утра телекомпанию.
Норкин и его друзья борются за свободу слова:
Сначала ретранслировали новости «команды Киселёва» с ТВ‑6 и ТНТ, пока их не отключили от эфира. До них добрались москвичи и отрубили их за «воровство контента». Но мятежники во главе с господином Гусинским и Малашенко, ныне покойным, запустили бренд RTVi. Канал и по сей день радует нас своими передачами. В нулевые именно RTVi стал прибежищем для либеральных журналистов, которых уже не звали на федеральное телевидение. Для многих тогда это был единственный кусок хлеба, последний шанс.
8 Марта — красный день календаря, день, когда вокруг себя мы видим цветы и конфеты, подарки женщинам, девушкам и девочкам, улыбки и весну. История праздника, однако, не так «мила» в сравнении с его современной интерпретацией. Как и в случае с 23 февраля, который из Дня Советской армии превратился в «день всех мужчин», 8 Марта первоначально имело отношение далеко не ко всем женщинам.
Открытка 1969 года. Превращение 8 марта в праздник всех женщин произошло ещё во второй половине XX века
Появление Международного женского дня иногда связывают с легендарной манифестацией в Нью-Йорке 8 марта 1857 года, но, судя по научной литературе, это всё-таки миф. Впервые идею женского дня действительно стали продвигать американские социалисты, однако произошло это полвека спустя: в 1909 году Национальный женский день объявила Социалистическая партия Америки по инициативе Терезы Малкиэль — между прочим, эмигрантки из России, из Подольской губернии.
Идею подхватила немецкая коммунистка Клара Цеткин, предложив на конгрессе Второго интернационала учредить Международный женский день. Впервые его отметили в ряде стран в 1911 году, но дата в ближайшие годы была плавающей: 19 марта, 12 мая, 2 марта… 8 Марта впервые прослеживается в 1914 году, когда одновременно в этот день — в тот год к тому же воскресный — в нескольких странах рабочие и социалистические организации провели марши и демонстрации за равноправие женщин.
Немецкий плакат к 8 марта 1914 года
В России женская манифестация 8 марта (по старому календарю — 23 февраля) 1917 года положила начало Февральской революции, и поэтому именно в России этот день был особенно памятным. Одним словом, хотя злые языки и связывают 8 Марта с манифестацией каких-то выдуманных нью-йоркских проституток середины XIX века и такая версия очень популярна в интернете, история реальной традиции Международного женского дня связана во многом с историей России. Считать праздник навязанным извне, с Запада, будет неверно.
Советская власть в первой половине XX века уделяла значительное внимание женскому вопросу. VATNIKSTAN предлагает посмотреть ранние советские плакаты, связанные с тематикой женской эмансипации и 8 Марта в частности. Возможно, кому-то этот исторический взгляд на «женский день» покажется интереснее и глубже, чем многочисленные цветы и конфеты сегодня.
Художник А. И. Страхов-Браславский. 1926 годПлакат 1926 годаХудожник В. Н. Кулагина. 1930 годХудожник А. Мытников-Кобылин. 1932 годХудожник Б. Дейкин. 1932 годГод издания плаката неизвестенКонец 1910‑х — начало 1920‑х годов1920‑е годыПлакат 1920 года1920‑е годыПлакат 1921 годаХудожник Б. Ф. Березовский. 1950 годХудожник Н. Н. Ватолина. 1953 годХудожник И. И. Нивинский. 1920 годХудожник П. Д. Покаржевский. 1930 годХудожник В. Н. Кулагина. 1931 годХудожник Г. М. Бершадский. 1920‑е годыПлакат 1924 годаХудожник Н. Валерианов. 1925 годХудожник М. Ушаков-Поскочин. 1925 годПлакат 1920 годаПлакат 1926 годаХудожники Н. Ф. Короткова, М. Ворон. 1930 годХудожник Г. М. Шегаль. 1931 годХудожник В. Кулагина. 1932 годХудожник О. Дейнеко. 1939 годХудожник Н. Н. Ватолина. 1941 годХудожник Г. Зайцев. 1941 годХудожник П. Голуб. 1947 годХудожник А. А. Кокорекин. 1947 год
«…И если правда, что „жизнь начинается завтра“, — завтрашний живой человек скажет: не все книги, написанные в эмиграции, обратились в прах, вот одна замечательная, она остаётся и останется», — говорила Зинаида Гиппиус о «Распаде атома» Георгия Иванова. «Распад атома» — это крик души русского декадента, который, как и странная межвоенная эпоха, начинает разлагаться и умирать.
Стиль сей прозы сложно определить — это солянка из впечатлений героя от сценок жизни французской столицы, его потаённых комплексов и переживаний, воспоминаний о России, едких высказываний о своих коллегах по перу — русских эмигрантах (особенно проходится Иванов по Владимиру Набокову). Это произведение — хороший способ заглянуть в голову русскому эмигранту 1930‑х годов, который всё ещё живёт прошлым и который, как вид, обречён умереть или распасться на атомы.
На мой личный вкус, декадентство как идеология — нездоровая вещь, тем более для эмигранта. Это смешно, но товарищи Георгия Иванова даже боялись, что большевики возьмут и опубликуют «Распад атома» в СССР тысячами копий, чтобы вся страна подивилась на русско-парижское декадентство с психическими отклонениями. А, может быть, и хорошо бы вышло, приведя в чувство некоторых из шибко чувствительных натур…
Портрет Георгия Иванова накануне отъезда из Советской России. Художник Юрий Анненков. 1921 год
Немного о самом Иванове. Он был русским красавцем благородных кровей, успевшим стать знаменитым ещё на закате Серебряного века. Россию он покинул в 1922 году и к середине 1920‑х осел в Париже. Там он жил и творил в русском мире и вызывал полярное отношение у публики. Кто-то его ненавидел — как Нина Берберова, которая в мемуарах его, одного из самых стильных людей русского Парижа, вывела как чуть ли не как «бомжа», грязного дикаря с гнилыми зубами. Не добавил Георгию позиций и его бескомпромиссный антибольшевизм — 22 июня 1941 года для него был скорее светлым, нежели тёмным днём. Георгий Иванов после 1944 года был в нужде и умер в бедности в 1958 году, оставив после себя океан поэтических произведений и интереснейший набор публицистических заметок и наблюдений, с которыми мы вас обязательно познакомим позднее.
Распад атома
Опустись же. Я мог бы сказать — Взвейся. Это одно и то же.
Фауст, вторая часть.
Я дышу. Может быть, этот воздух отравлен? Но это единственный воздух, которым мне дано дышать. Я ощущаю то смутно, то с мучительной остротой различные вещи. Может быть, напрасно о них говорить? Но нужна или не нужна жизнь, умно или глупо шумят деревья, наступает вечер, льёт дождь? Я испытываю по отношению к окружающему смешанное чувство превосходства и слабости: в моём сознании законы жизни тесно переплетены с законами сна. Должно быть, благодаря этому перспектива мира сильно искажена в моих глазах. Но это как раз единственное, чем я ещё дорожу, единственное, что ещё отделяет меня от всепоглощающего мирового уродства.
Я живу. Я иду по улице. Я захожу в кафе. Это сегодняшний день, это моя неповторимая жизнь. Я заказываю стакан пива и с удовольствием пью. За соседним столиком пожилой господин с розеткой. Этих благополучных старичков, по-моему, следует уничтожать. — Ты стар. Ты благоразумен. Ты отец семейства. У тебя жизненный опыт. А, собака! — Получай. У господина представительная наружность. Это ценится. Какая чепуха: представительная. Если бы красивая, жалкая, страшная, какая угодно. Нет, именно представительная. В Англии, говорят, даже существует профессия — лжесвидетелей с представительной наружностью, внушающей судьям доверие. И не только внушает доверие, сама неисчерпаемый источник самоуверенности. Одно из свойств мирового уродства — оно представительно.
* * *
В сущности, я счастливый человек. То есть человек, расположенный быть счастливым. Это встречается не так часто. Я хочу самых простых, самых обыкновенных вещей. Я хочу порядка. Не моя вина, что порядок разрушен. Я хочу душевного покоя. Но душа, как взбаламученное помойное ведро — хвост селедки, дохлая крыса, обгрызки, окурки, то ныряя в мутную глубину, то показываясь на поверхность, несутся вперегонки. Я хочу чистого воздуха. Сладковатый тлен — дыхание мирового уродства — преследует меня, как страх.
Я иду по улице. Я думаю о различных вещах. Салат, перчатки… Из людей, сидящих в кафе на углу, кто-то умрёт первый, кто-то последний — каждый в свой точный, определённый до секунды срок. Пыльно, тепло. Эта женщина, конечно, красива, но мне не нравится. Она в нарядном платье и идёт улыбаясь, но я представляю её голой, лежащей на полу с черепом, раскроенным топором. Я думаю о сладострастии и отвращении, о садических убийствах, о том, что я тебя потерял навсегда, кончено. «Кончено» — жалкое слово. Как будто, если хорошенько вдуматься слухом, не все слова одинаково жалки и страшны? Жиденькое противоядие смысла, удивительно быстро перестающее действовать, и за ним глухонемая пустота одиночества. Но что они понимали в жалком и страшном — они, верившие в слова и смысл, мечтатели, дети, незаслуженные баловни судьбы!
Я думаю о различных вещах и, сквозь них, непрерывно думаю о Боге. Иногда мне кажется, что Бог так же непрерывно, сквозь тысячу посторонних вещей, думает обо мне. Световые волны, орбиты, колебания, притяжения и сквозь них, как луч, непрерывная мысль обо мне. Иногда мне чудится даже, что моя боль — частица Божьего существа. Значит, чем сильнее моя боль… Минута слабости, когда хочется произнести вслух — «Верю, Господи…» Отрезвление, мгновенно вступающее в права после минуты слабости.
Парижский бульвар. Художник Константин Коровин. 1939 год
Я думаю о нательном кресте, который я носил с детства, как носят револьвер в кармане — в случае опасности он должен защитить, спасти. О фатальной неизбежной осечке. О сиянии ложных чудес, поочерёдно очаровывавших и разочаровывавших мир. И о единственном достоверном чуде — том неистребимом желании чуда, которое живёт в людях, несмотря ни на что. Огромном значении этого. Отблеске в каждое, особенно русское сознание.
* * *
Ох, это русское, колеблющееся, зыблющееся, музыкальное, онанирующее сознание. Вечно кружащее вокруг невозможного, как мошкара вокруг свечки. Законы жизни, сросшиеся с законами сна. Жуткая метафизическая свобода и физические преграды на каждом шагу. Неисчерпаемый источник превосходства, слабости, гениальных неудач. Ох, странные разновидности наши, слоняющиеся по сей день неприкаянными тенями по свету: англоманы, толстовцы, снобы русские — самые гнусные снобы мира, — и разные русские мальчики, клейкие листочки, и заветный русский тип, рыцарь славного ордена интеллигенции, подлец с болезненно развитым чувством ответственности. Он всегда на страже, он, как ищейка, всюду чует несправедливость, куда угнаться за ним обыкновенному человеку! Ох, наше прошлое и наше будущее, и наша теперешняя покаянная тоска. «А как живо было дитятко…» Ох, эта пропасть ностальгии, по которой гуляет только ветер донося оттуда страшный интернационал и отсюда туда — жалобное, астральное, точно отпевающее Россию, «Боже, Царя верни»…
* * *
Я иду по улице, думаю о Боге, всматриваюсь в женские лица. Вот эта хорошенькая, мне нравится. Я представляю себе, как она подмывается. Расставив ноги, немного подогнув колени. Чулки сползают с колен, глаза где-то в самой глубине бархатно темнеют, выражение невинное, птичье. Я думаю о том, что средняя француженка, как правило, аккуратно подмывается, но редко моет ноги. К чему? Ведь всегда в чулках, очень часто не снимая туфелек. Я думаю о Франции вообще. О девятнадцатом веке, который задержался здесь. О фиалочках на Мадлен, булках, мокнущих в писсуарах, подростках, идущих на первое причастие, каштанах, распространении триппера, серебряном холодке аве Мария. О дне перемирия в 1918 году. Париж бесился. Женщины спали с кем попало. Солдаты влезали на фонари, крича петухом. Все танцевали, все были пьяны. Никто не слышал, как голос нового века сказал: «Горе победителям».
Я думаю о войне. О том, что она — ускоренная, как в кинематографе, сгущённая в экстракт жизнь. Что в несчастьях, постигших мир, война, сама по себе, была ни при чём. Толчок, ускоривший неизбежное, больше ничего. Как опасно больному всё опасно, так старый порядок пополз от первого толчка. Больной съел огурец и помер. Мировая война была этим огурцом. Я думаю о банальности таких размышлений и одновременно чувствую, как тепло или свет, умиротворяющую ласку банальности. Я думаю о эпохе, разлагающейся у меня на глазах. О двух основных разновидностях женщин: либо проститутки, либо гордые тем, что удержались от проституции. О бесчеловечной мировой прелести и одушевлённом мировом уродстве. О природе, о том, как глупо описывают её литературные классики. О всевозможных гадостях, которые люди делают друг другу. О жалости. О ребёнке, просившем у рождественского деда новые глаза для слепой сестры. О том, как умирал Гоголь: как его брили, стращали страшным судом, ставили пиявки, насильно сажали в ванну. Я вспоминаю старую колыбельную: «У кота воркота была мачеха лиха». Я опять возвращаюсь к мысли, что я человек, расположенный быть счастливым. Я хотел самой обыкновенной вещи — любви.
С моей, мужской точки зрения… Впрочем, точка зрения может быть только мужская. Женской точки зрения не существует. Женщина, сама по себе, вообще не существует. Она тело и отражённый свет. Но вот ты вобрала мой свет и ушла. И весь мой свет ушёл от меня.
Мы скользим пока по поверхности жизни. По периферии. По синим волнам океана. Видимость гармонии и порядка. Грязь, нежность, грусть. Сейчас мы нырнём. Дайте руку, неизвестный друг.
* * *
Сердце перестаёт биться. Легкие отказываются дышать. Мука, похожая на восхищение. Всё нереально, кроме нереального, всё бессмысленно, кроме бессмыслицы. Человек одновременно слепнет и прозревает. Такая стройность и такая путаница. Часть, ставшая больше целого, — часть всё, целое ничто. Догадка, что ясность и законченность мира — только отражение хаоса в мозгу тихого сумасшедшего. Догадка, что книги, искусство — всё равно что описания подвигов и путешествий, предназначенные для тех, кто никогда никуда не поедет и никаких подвигов не совершит. Догадка, что огромная духовная жизнь разрастается и перегорает в атоме, человеке, внешне ничем не замечательном, но избранном, единственном, неповторимом. Догадка, что первый встречный на улице и есть этот единственный, избранный, неповторимый. Множество противоречивых догадок, как будто подтверждающих, на новый лад, вечную неосязаемую правду. Тайные мечты. — Скажи, о чём ты мечтаешь тайком, и я тебе скажу, кто ты. — Хорошо, я попытаюсь сказать, но расслышишь ли ты меня? Всё гладко замуровано, на поверхности жизни не пробьётся ни одного пузырька. Атом, точка, глухонемой гений и под его ногами глубокий подпочвенный слой, суть жизни, каменный уголь перегнивших эпох. Мировой рекорд одиночества. — Так ответь, скажи, о чём ты мечтаешь тайком там, на самом дне твоего одиночества?
* * *
История моей души и история мира. Они переплетены, как жизнь и сон. Они срослись и проросли друг в друга. Как фон, как трагическая подмалёвка, за ними современная жизнь. Обнявшись, слившись, переплетясь, они уносятся в пустоту со страшной скоростью тьмы, за которой лениво, даже не пытаясь её догнать, движется свет.
Фанфары. Утро. Великолепный занавес. Никакого занавеса нет. Но желание прочности, плотности так властно, что я чувствую на ощупь его затканный толстый шёлк. Его ткали с утра до вечера голубоглазые мастерицы. Одна была невестой… Его не ткали нигде. Мимо. Мимо.
Феномена. Художник Павел Челищев. США. 1938 год Эта картина русского эмигранта Челищева созвучна произведению Иванова, являющему собой реакцию творца на разложение и распад эпохи.
Дохлая крыса лежит в помойном ведре, среди окурков, вытрясенных из пепельницы, рядом с ваткой, которой в последний раз подмылась невеста. Крыса была завёрнута в кусок газеты, но в ведре он, развернувшись, всплыл — можно ещё прочесть обрывки позавчерашних новостей. Третьего дня они ещё были новостями, окурок дымился во рту, крыса была жива, девственная плева была нетронутой. Теперь всё это, мешаясь, обесцвечиваясь, исчезая, уничтожаясь, улетает в пустоту, уносится со страшной скоростью тьмы, за которой, как черепаха, даже не пытаясь её догнать, движется свет.
Лезвие от безопасной бритвы, зацепившись за разбухший окурок, отражает радужный, сквозь помои, солнечный луч и наводит его на морду крысы. Она оскалена, на острых зубах сукровица. Как могло случиться, что такая старая, опытная, осторожная, богобоязненная крыса — не убереглась, съела яд? Как мог министр, подписавший версальский договор, на старости лет провороваться из-за девчонки? Представительная наружность, каменный крахмальный воротничок, командорский крест, «Германия должна платить» — и в подтверждение этой аксиомы твёрдый росчерк на историческом пергаменте, историческим золотым пером. И вдруг девчонка, чулки, коленки, тёплое нежное дыхание, тёплое розовое влагалище — и ни версальского договора, ни командорского креста, — опозоренный старик умирает на тюремной койке. Некрасивая, респектабельная вдова, кутаясь в креп, уезжает навсегда в провинцию, дети стыдятся имени отца, коллеги в сенате укоризненно-грустно качают плешивыми головами. Но виновник всей этой грязи и чепухи уже опередил её, опередил давно, опередил ещё в ту минуту, когда дверь спальни закрылась за ним, ключ щелкнул, прошлое исчезло, осталась девчонка на широкой кровати, подделанный вексель, блаженство, позор, смерть. Опередив судьбу, он летит теперь в ледяном пространстве, и вечная тьма шелестит фалдами его чопорного, старомодного сюртука. Впереди его летят окурки и исторические договоры, вычесанные волосы и отцветшие мировые идеи, сзади другие волосы, договоры, окурки, идеи, плевки. Если тьма донесёт его в конце концов к подножью престола, он не скажет Богу: «Германия должна платить». «О ты, последняя любовь…» — растерянно пролепечет он.
* * *
Совокупление с мёртвой девочкой. Тело было совсем мягко, только холодновато, как после купанья. С напряжением, с особенным наслаждением. Она лежала, как спящая. Я ей не сделал зла. Напротив, эти несколько судорожных минут жизнь ещё продолжалась вокруг неё, если не для неё. Звезда бледнела в окне, жасмин доцветал. Семя вытекло обратно, я вытер его носовым платком. От толстой восковой свечи я закурил папиросу. Мимо. Мимо.
Ты уносила мой свет, оставляя меня в темноте. В тебе одной, без остатка, сосредоточилась вся прелесть мира. А я мучительно жалел, что ты будешь стара, больна, некрасива, будешь с тоской умирать, и я не буду с тобой, не солгу, что ты поправляешься, не буду держать тебя за руку. Я должен был бы радоваться, что не пройду хоть через эту муку. Между тем, здесь заключалось главное, может быть, единственное, что составляло любовь. Ужас при одной этой мысли всегда был звездой моей жизни. И вот тебя давно нет, а она по-прежнему светит в окне.
Я в лесу. Страшный, сказочный, снежный пейзаж ничего не понимающей, взволнованной, обречённой души. Банки с раковыми опухолями: кишечник, печень, горло, матка, грудь. Бледные выкидыши в зеленоватом спирту. В 1920 году в Петербурге этот спирт продавался для питья — его так и звали «младенцовка». Рвота, мокрота, пахучая слизь, проползающая по кишкам. Падаль. Человеческая падаль. Поразительное сходство запаха сыра с запахом ножного пота.
Рождество на северном полюсе. Сиянье и снег. Чистейший саван зимы, заметающий жизнь.
* * *
Вечер. Июль. Люди идут по улице. Люди тридцатых годов двадцатого века. Небо начинает темнеть, скоро проступят звёзды. Можно описать сегодняшний вечер, Париж, улицу, игру теней и света в перистом небе, игру страха и надежды в одинокой человеческой душе. Можно сделать это умно, талантливо, образно, правдоподобно. Но чуда уже сотворить нельзя — ложь искусства нельзя выдать за правду. Недавно это ещё удавалось. И вот…
То, что удавалось вчера, стало невозможным сегодня. Нельзя поверить в появление нового Вертера, от которого вдруг по всей Европе начнут щёлкать восторженные выстрелы очарованных, упоенных самоубийц. Нельзя представить тетрадку стихов, перелистав которую современный человек смахнет проступившие сами собой слёзы и посмотрит на небо, вот на такое же вечернее небо, с щемящей надеждой. Невозможно. Так невозможно, что не верится, что когда-то было возможным. Новые железные законы, перетягивающие мир, как сырую кожу, не знают утешения искусством. Более того, эти — ещё неясные, уже неотвратимые — бездушно справедливые законы, рождающиеся в новом мире или рождающие его, имеют обратную силу: не только нельзя создать нового гениального утешения, уже почти нельзя утешиться прежним. Есть люди, способные до сих пор плакать над судьбой Анны Карениной. Они ещё стоят на исчезающей вместе с ними почве, в которую был вкопан фундамент театра, где Анна, облокотясь на бархат ложи, сияя мукой и красотой, переживала свой позор. Это сиянье почти не достигает до нас. Так, чуть-чуть потускневшими косыми лучами — не то последний отблеск утраченного, не то подтверждение, что утрата непоправима. Скоро всё навсегда поблекнет. Останется игра ума и таланта, занятное чтение, не обязывающее себе верить и не внушающее больше веры. Вроде «Трёх мушкетёров». То, что сам Толстой почувствовал раньше всех, неизбежная черта, граница, за которой — никакого утешения вымышленной красотой, ни одной слезы над вымышленной судьбой.
* * *
Я хочу самых простых, самых обыкновенных вещей. Я хочу заплакать, я хочу утешиться. Я хочу со щемящей надеждой посмотреть на небо. Я хочу написать тебе длинное прощальное письмо, оскорбительное, небесное, грязное, самое нежное в мире. Я хочу назвать тебя ангелом, тварью, пожелать тебе счастья и благословить, и ещё сказать, что где бы ты ни была, куда бы ни укрылась — моя кровь мириадом непрощающих, никогда не простящих частиц будет виться вокруг тебя. Я хочу забыть, отдохнуть, сесть в поезд, уехать в Россию, пить пиво и есть раков тёплым вечером на качающемся поплавке над Невой. Я хочу преодолеть отвратительное чувство оцепенения: у людей нет лиц, у слов нет звука, ни в чём нет смысла. Я хочу разбить его, всё равно как. Я хочу просто перевести дыхание, глотнуть воздуху. Но никакого воздуха нет.
«La Ville entière» («Весь город»). Художник Макс Эрнст. 1935–1936 годы
Яркий свет и толкотня кафе дают на минуту иллюзию свободы: ты увернулся, ты выскочил, гибель проплыла мимо. Не пожалев двадцати франков, можно пойти с бледной хорошенькой девчонкой, которая медленно проходит по тротуару и останавливается, встретив мужской взгляд. Если сейчас ей кивнуть — иллюзия уплотнится, окрепнет, порозовеет налётом жизни, как призрак, хлебнувший крови, растянется на десять, двенадцать, двадцать минут.
Женщина. Плоть. Инструмент, из которого извлекает человек ту единственную ноту из божественной гаммы, которую ему дано слышать. Лампочка горит под потолком. Лицо откинуто на подушке. Можно думать, что это моя невеста. Можно думать, что я подпоил девчонку и воровски, впопыхах, насилую её. Можно ничего не думать, содрогаясь, вслушиваясь, слыша удивительные вещи, ожидая наступления минуты, когда горе и счастье, добро и зло, жизнь и смерть скрестятся как во время затмения на своих орбитах, готовые соединиться в одно, когда жуткий зеленоватый свет жизни — смерти, счастья — мученья хлынет из погибшего прошлого, из твоих погасших зрачков.
* * *
История моей души и история мира. Они сплелись и проросли друг в друга. Современность за ними, как трагический фон. Семя, которое не могло ничего оплодотворить, вытекло обратно, я вытер его носовым платком. Всё-таки тут, пока это длилось, ещё трепетала жизнь.
История моей души. Я хочу её воплотить, но умею только развоплощать. Я завидую отделывающему свой слог писателю, смешивающему краски художнику, погружённому в звуки музыканту, всем этим, ещё не переведшимся на земле людям чувствительно — бессердечной, дальнозорко — близорукой, общеизвестной, ни на что уже не нужной породы, которые верят, что пластическое отражение жизни есть победа над ней. Был бы только талант, особый творческий живчик в уме, в пальцах, в ухе, стоит только взять кое-что от выдумки, кое-что от действительности, кое-что от грусти, кое-что от грязи, сровнять всё это, как дети лопаткой выравнивают песок, украсить стилистикой и воображением, как глазурью кондитерский торт, и дело сделано, всё спасено, бессмыслица жизни, тщета страданья, одиночество, мука, липкий тошнотворный страх — преображены гармонией искусства.
Я знаю этому цену и всё-таки завидую им: они блаженны. Блаженны спящие, блаженны мертвые. Блажен знаток перед картиной Рембрандта, свято убежденный, что игра теней и света на лице старухи — мировое торжество, перед которым сама старуха ничтожество, пылинка, ноль. Блаженны эстеты. Блаженны балетоманы. Блаженны слушатели Стравинского и сам Стравинский. Блаженны тени уходящего мира, досыпающие его последние, сладкие, лживые, так долго баюкавшие человечество сны. Уходя, уже уйдя из жизни, они уносят с собой огромное воображаемое богатство. С чем останемся мы?
С уверенностью, что старуха бесконечно важней Рембрандта. С недоумением, что нам с этой старухой делать. С мучительным желанием её спасти и утешить. С ясным сознанием, что никого спасти и ничем утешить нельзя. С чувством, что только сквозь хаос противоречий можно пробиться к правде. Что на саму реальность нельзя опереться: фотография лжёт и всяческий документ заведомо подложен. Что всё среднее, классическое, умиротворенное немыслимо, невозможно. Что чувство меры, как угорь, ускользает из рук того, кто силится его поймать, и что эта неуловимость — последнее из его сохранившихся творческих свойств. Что когда, наконец, оно поймано — поймавший держит в руках пошлость. «В руках его мертвый младенец лежал.» Что у всех кругом на руках эти мертвые младенцы. Что тому, кто хочет пробраться сквозь хаос противоречий к вечной правде, хотя бы к бледному отблеску её, остается один-единственный путь: пройти над жизнью, как акробат по канату, по неприглядной, растрёпанной, противоречивой стенограмме жизни.
* * *
Фотография лжёт. Человеческий документ подложен. Заблудившись в здании берлинского полицей-президиума, я случайно попал в этот коридор. Стены были увешаны фотографиями. Их было несколько десятков, все они изображали одно. Так этих самоубийц или жертв преступлений застала полиция. Молодой немец висит на подтяжках, башмаки, снятые для удобства, лежат рядом с перевёрнутым стулом. Старуха: большое пятно на груди, формой напоминающее петуха, — сгусток крови из перерезанного горла. Толстая, голая проститутка с распоротым животом. Художник, застрелившийся с голоду или несчастной любви, или от того и другого вместе. Под развороченным черепом пышный артистический бант, рядом на мольберте какие-то ветки и облака, неоконченная пачкотня святого искусства. Вытаращенные глаза, закушенные языки, гнусные позы, отвратительные раны — и всё вместе взятое однообразно, академично, нестрашно. Ни один завиток кишки, вылезший из распоротого живота, ни одна гримаса, ни один кровоподтек не ускользнул от фотографического объектива, но главное ускользнуло, главного нет. Я смотрю и не вижу ничего, что бы взволновало меня, заставило душу содрогнуться. Я делаю над собой усилие — ничего. И вдруг мысль о том, что ты дышишь здесь на земле, вдруг в памяти, как живое, твое прелестное, бессердечное лицо.
И я сразу вижу и слышу всё — всё горе, всю муку, все напрасные мольбы, все предсмертные слова. Как хрипела с перерезанным горлом старуха, как, путаясь в кишках, отбивалась от садиста проститутка, как — точно это был я сам — умирал бездарный, голодный художник. Как лампа горела. Как рассвет светлел. Как будильник стучал. Как стрелка приближалась к пяти. Как, не решаясь, решившись, он облизнул губы. Как в неловкой, потной руке он сжал револьвер. Как ледяное дуло коснулось пылавшего рта. Как он ненавидел их, остающихся жить, и как он завидовал им.
Я хотел бы выйти на берег моря, лечь на песок, закрыть глаза, ощутить дыханье Бога на своём лице. Я хотел бы начать издалека — с синего платья, с размолвки, с зимнего туманного дня. «На холмы Грузии легла ночная мгла» — такими приблизительно словами я хотел бы говорить с жизнью.
Жизнь больше не понимает этого языка. Душа ещё не научилась другому. Так болезненно отмирает в душе гармония. Может быть, когда она совсем отомрет, отвалится, как присохшая болячка, душе станет снова первобытно-легко. Но переход медлен и мучителен. Душе страшно. Ей кажется, что одно за другим отсыхает всё, что её животворило. Ей кажется, что отсыхает она сама. Она не может молчать и разучилась говорить. И она судорожно мычит, как глухонемая делает безобразные гримасы. «На холмы Грузии легла ночная мгла» — хочет она звонко, торжественно произнести, славя Творца и себя. И, с отвращением, похожим на наслаждение, бормочет матерную брань с метафизического забора, какое-то «дыр бу щыл убещур».
Первое издание поэмы «Распад атома»
Синее платье, размолвка, зимний туманный день. Тысяча других платьев, размолвок, дней. Тысяча ощущений, безотчётно пробегающих в душе каждого человека. Немногие, получившие права гражданства, вошедшие в литературу, в обиход, в разговор. И остальные, бесчисленные, ещё не нашедшие литературного выражения, не отделившиеся ещё от утробного заумного ядра. Но от этого ничуть не менее плоские: тысячи невоплощённых банальностей, терпеливо ждущих своего Толстого. Догадка, что искусство, творчество в общепринятом смысле, не что иное, как охота за всё новыми и новыми банальностями. Догадка, что гармония, к которой стремится оно, не что иное, как некая верховная банальность. Догадка, что истинная дорога души вьётся где-то в стороне — штопором, штопором — сквозь мировое уродство.
Я хочу говорить о своей душе простыми, убедительными словами. Я знаю, что таких слов нет. Я хочу рассказать, как я тебя любил, как я умирал, как я умер, как над моей могилой был поставлен крест и как время и черви превратили этот крест в труху. Я хочу собрать горсточку этой трухи, посмотреть на небо в последний раз и с облегчением дунуть на ладонь. Я хочу разных, одинаково неосуществимых вещей — опять вдохнуть запах твоих волос на затылке и еще извлечь из хаоса ритмов тот единственный ритм, от которого, как скала от детонации, должно рухнуть мировое уродство. Я хочу рассказать о человеке, лежавшем на разрытой кровати, думавшем, думавшем, думавшем, — как спастись, как поправить, — не придумавшем ничего. О том, как он задремал, как он проснулся, как всё сразу вспомнил, как вслух, точно о постороннем, сказал: «Он не был Цезарем. Была у него только эта любовь. Но в ней заключалось всё — власть, корона, бессмертие. И вот рухнуло, отнята честь, сорвали погоны». Я хочу объяснить простыми убедительными словами множество волшебных, неповторимых вещей — о синем платье, о размолвке, о зимнем туманном дне. И ещё я хочу предостеречь мир от страшного врага, жалости. Я хочу крикнуть так, чтобы все слышали: люди, братья, возьмитесь крепко за руки и поклянитесь быть безжалостными друг к другу. Иначе она — главный враг порядка — бросится и разорвёт вас.
Я хочу в последний раз вызвать из пустоты твоё лицо, твоё тело, твою нежность, твою бессердечность, собрать перемешанное, истлевшее твоё и моё, как горсточку праха на ладони, и с облегчением дунуть на неё. Но жалость снова всё путает, снова мешает мне. Я опять вижу туман чужого города. Нищий вертит ручку шарманки, обезьянка, дрожа от холода, с блюдечком обходит зевак. Те под зонтиками хмурые, нехотя бросают медяки. Хватит ли на ночлег, чтобы укрыться, обнявшись до утра…
Мне представилось это средь шумного бала — под шампанское, музыку, смех, шелест шёлка, запах духов. Это был один из твоих самых счастливых дней. Ты сияла молодостью, прелестью, бессердечностью. Ты веселилась, ты торжествовала над жизнью. Я взглянул на тебя, улыбающуюся, окружённую людьми. И увидел: обезьянка, туман, зонтики, одиночество, нищета. И от едкой жалости, как от невыносимого блеска, я опустил глаза.
* * *
Содрогание, которое вызывает жалость. Содрогание, переходящее обязательно в чувство мести. За глухого ребёнка, за бессмысленную жизнь, за унижения, за дырявые подошвы. Отомстить благополучному миру — повод безразличен. «В ком сердце есть», знает это. Этот почти механический переход от растерянной жалости — к «ужо погодите» — другой форме бессилия. Даже зверьки волновались, шептались, долго сочиняли: «Памфлет — протест» — «Вы, которые котов мучаете». Просили, нельзя ли напечатать в газетах, чтобы всякий прочёл.
Зверьки были с нами неразлучны. Они ели из наших тарелок и спали в нашей кровати. Главными из них были два Размахайчика.
Размахайчик Зелёные Глазки был добродушный, ласковый, никому не делавший зла. Серые Глазки, когда подрос, оказался с характером. Он при случае мог и укусить. Их нашли под скамейкой метро, в коробке от фиников. К коробке была приколота записка: «Размахайчики, иначе Размахай, иначе Размахайцы. Австралийского происхождения. Просят любить, кормить и водить на прогулку в Булонский лес».
Были и другие зверьки: Голубчик, Жухла, Фрыштик, Китайчик, глупый Цутик, отвечавший на все вопросы одно и то же — «Цутик и есть». Была старая, грубоватая наружно, но нежнейшая в душе Хамка с куцым рыбьим хвостом. Где-то в стороне, не принимаемый в компанию, наводящий неприязнь и страх, водился мрачный фон Клоп.
У зверьков был свой быт, свои привычки, своя философия, своя честь, свои взгляды на жизнь. Была у них собственная звериная страна, границы которой, как океан, омывал сон. Страна была обширная и не до конца обследованная. Известно было, что на юге живут верблюды, их по пятницам приходит мыть и стричь белая лошадь. На крайнем севере всегда горела ёлка и стояло вечное Рождество.
Зверьки объяснялись на смешанном языке. Были в нём собственные австралийские слова, переделанные из обыкновенных на австралийский лад. Так, в письмах они обращались друг к другу «ногоуважаемый» и на конверте писали «его высокоподбородию». Они любили танцы, мороженое, прогулки, шёлковые банты, праздники, именины. Они так и смотрели на жизнь: Из чего состоит год? — Из трёхсот шестидесяти пяти праздничков. — А месяц? — Из тридцати именин.
Они были славными зверьками. Они, как могли, старались украсить нашу жизнь. Они не просили мороженого, когда знали, что нет денег. Даже когда им было очень грустно, они танцевали и праздновали именины. Они отворачивались и старались не слушать, когда слышали что-нибудь плохое. «Зверьки, зверьки, — нашёптывал им по вечерам из щели страшный фон Клоп, — жизнь уходит, зима приближается. Вас засыпет снегом, вы замёрзнете, вы умрёте, зверьки, — вы, которые так любите жизнь». Но они прижимались тесней друг к другу, затыкали ушки и спокойно, с достоинством, отвечали — «Это нас не кусается».
* * *
Человек бродит по улицам, думает разные вещи, заглядывает в чужие окна. Его воображение работает помимо него. Он не замечает его работы. Он сидит в кафе, пьёт пиво и читает газету. Прения в палате депутатов. Автомобили в рассрочку. Он дремлет, ему снится чепуха. Чернило пролилось на скатерть. Рыба проплыла — чернило исчезло. Надо закрыть дверь, но ключ не лезет в скважину. Общественное мнение Англии. Циклон. Оказывается, рыба и есть ключ, оттого-то он и не подходил. Спящий вдруг просыпается. Ни рыбы, ни общественного мнения.
Сидеть в кафе, слоняться по лицам, заглядывать в чужие окна всё-таки лучшее утешение, чем Анна Каренина или какая-нибудь мадам Бовари. Следить за влюблёнными, которые сидят, прижавшись, за невыпитым кофе, потом плутают по улицам, наконец, оглянувшись, входят в дешёвую гостиницу, то же, если не большее, чем самые совершенные стихи о любви. «Ходит маленькая ножка, вьётся локон золотой». Вот она, маленькая ножка, стучит по асфальту монмартрского тротуара, вот мелькнул и скрылся золотой локон за стеклянной дверью отеля. Это сегодняшний день, это трепещущее улетающее мгновение моей неповторимой жизни — конечно, разве можно сравнивать, — это выше всех вместе взятых стихов. Топот ножки замолк, локон мелькнул и исчез за дверью. Постоим, подождём. Вот окно зажглось в первом этаже. Вот задернулась портьера.
Лакей получил франк на чай и оставил их одних. Лампочка под потолком, пестрые обои, белое эмалевое биде. Может быть, это в первый раз. Может быть, это блаженнейшая в мире любовь. Может быть, Наполеон воевал и Титаник тонул только для того, чтобы сегодня вечером эти двое рядом легли на кровать. Поверх одеяла, поверх каменно-застланной простыни торопливое, неловкое, бессмертное объятие. Колени в сползающих чулках широко разворочены; волосы растрёпаны на подушке, лицо прелестно искажено. О, подольше, подольше. Скорей, скорей.
— Погоди. Знаешь ли ты, что это? Это наша неповторимая жизнь. Когда-нибудь, через сто лет, о нас напишут поэму, но там будут только звонкие рифмы и ложь. Правда здесь. Правда этот день, этот час, это ускользающее мгновение. Никто не раздвигал твоих коленей, и вот я на ярком свету, на белой выутюженной простыне, бесцеремонно раздвигаю их. Тебе стыдно и больно. Каждая капля твоей боли и стыда входит полным весом в моё беспамятное торжество.
Кто они, эти двое? О, не всё ли равно. Их сейчас нет. Есть только сияние, трепещущее вовне, пока это длится. Только напряжение, вращение, сгорание, блаженное перерождение сокровенного смысла жизни. Ледяная вершина мировой прелести, освещённая беглым огнём. Семенные канатики, яичники, прорванная плева, черемуха, развороченные колени, без памяти, звезды, слюна, простыня, жилки дрожат, вдребезги, вдребезги, ы… ы… ы… Единственная нота, доступная человеку, её жуткий звон. О, подольше, подольше, скорей, скорей. Последние судороги. Горячее семя, стекающее к сокращающейся, вибрирующей матке. Желанье описало полный круг по спирали, закинутой глубоко в вечность, и вернулось назад в пустоту. «Это было так прекрасно, что не может кончиться со смертью», — записывает после брачной ночи молодой Толстой.
* * *
В кафе сидит человек. Обыкновенный человечек, ноль. Один из тех, о которых пишут после катастрофы: убито десять, ранено двадцать шесть. Не директор треста, не изобретатель, не Линдберг, не Чаплин, не Монтерлан. Он прочёл газету и знает теперь, как настроено общественное мнение Англии. Он допил кофе и зовёт гарсона, чтобы расплатиться. Он рассеянно думает, что ему дальше делать — пойти в кинематограф или отложить деньги на лотерейный билет. Он спокоен, он мирно настроен, он спит, ему снится чепуха. И вдруг, внезапно он видит перед собой чёрную дыру своего одиночества. Сердце перестаёт биться, лёгкие отказываются дышать. Мука, похожая на восхищение.
Атом неподвижен. Он спит. Все гладко замуровано, на поверхность жизни не пробьётся ни одного пузырька. Но если его ковырнуть. Пошевелить его спящую суть. Зацепить, поколебать, расщепить. Пропустить сквозь душу миллион вольт, а потом погрузить в лёд. Полюбить кого-нибудь больше себя, а потом увидеть дыру одиночества, чёрную ледяную дыру.
Человек, человечек, ноль растерянно смотрит перед собой. Он видит чёрную пустоту, и в ней, как беглую молнию, непостижимую суть жизни. Тысяча безымянных, безответных вопросов, на мгновение освещаемых беглым огнём и сейчас же поглощаемых тьмой.
Сознание, трепеща, изнемогая, ищет ответа. Ответа нет ни на что. Жизнь ставит вопросы и не отвечает на них. Любовь ставит… Бог поставил человеку — человеком — вопрос, но ответа не дал. И человек, обречённый только спрашивать, не умеющий ответить ни на что. Вечный синоним неудачи — ответ. Сколько прекрасных вопросов было поставлено за историю мира, и что за ответы были на них даны…
Два миллиарда обитателей земного шара. Каждый сложен своей мучительной, неповторимой, одинаковой, ни на что не нужной, постылой сложностью. Каждый, как атом в ядро, заключён в непроницаемую броню одиночества. Два миллиарда обитателей земного шара — два миллиарда исключений из правила. Но в то же время и правило. Все отвратительны. Все несчастны. Никто не может ничего изменить и ничего понять. Брат мой Гёте, брат мой консьерж, оба вы не знаете, что творите и что творит с вами жизнь.
Точка, атом, сквозь душу которого пролетают миллионы вольт. Сейчас они её расщепят. Сейчас неподвижное бессилие разрешится страшной взрывчатой силой. Сейчас, сейчас. Уже заколебалась земля. Уже что-то скрипнуло в сваях Эйфелевой башни. Самум мутными струйками закрутился в пустыне. Океан топит корабли. Поезда летят под откос. Всё рвется, ползет, плавится, рассыпается в прах — Париж, улица, время, твой образ, моя любовь.
Первая симфония Шостаковича. Художник Павел Филонов. СССР. 1935 год Это довольно авангардистское полотно тоже может передавать ощущение «распада атома» в поэме Иванова.
Человек, человечек, ноль сидит с остановившимся взглядом. Подходит лакей, сдаёт сдачу. Человек переводит дыхание, встаёт. Он закуривает папиросу, он идёт по улице. Его сердце ещё не разорвалось — вот оно по-прежнему бьётся в груди. Мировое уродство не рухнуло — вот оно, как ёкала, по-прежнему подпирает мир.
Синее платье, размолвка, зимний туманный день. Желание говорить, стремленье петь — о своей любви, о своей душе. Изойти, захлебнуться простыми, убедительными словами, словами, которых нет…
Как началась наша любовь? Банально, банально, как всё прекрасное, началась банально. Вероятно, гармония и есть банальность. Вероятно, на это бессмысленно роптать. Вероятно, для всех был и есть один-единственный путь — как акробат по канату, пройти над жизнью по мучительному ощущению жизни. Неуловимому ощущению, которое возникает в последней физической близости, последней недоступности, в нежности, разрывающей душу, в потере всего этого навсегда, навсегда. Рассвет за окном. Желанье описало полный путь и ушло в землю. Ребёнок зачат. Зачем нужен ребёнок? Бессмертия нет. Не может не быть бессмертья. Зачем мне нужно бессмертье, если я так одинок?
Рассвет за окном. На смятой простыне в моих руках вся невинная прелесть мира и недоуменный вопрос, что делали с ней. Она божественна, она бесчеловечна. Что же делать человеку с её бесчеловечным сиянием? Человек — это морщины, мешки под глазами, известь в душе и крови, человек — это прежде всего сомнение в своём божественном праве делать зло «Человек начинается с горя», как сказал какой-то поэт Кто же спорит. Человек начинается с горя. Жизнь начинается завтра. Волга впадает в Каспийское море. Дыр бу щыл убещур.
* * *
Этот день, этот час, эта ускользающая минута. Тысячи таких же дней и минут, одинаковых, неповторимых. Этот перистый парижский закат, тускнеющий у меня на глазах. Тысячи таких же закатов, над современностью, над будущим, над погибшими веками. Тысячи глаз, глядящих с той же надеждой в ту же сияющую пустоту. Вечный вздох мировой прелести: я отцветаю, я гасну, меня больше нет. «На холмы Грузии легла ночная мгла». И вот она так же ложится на холм Монмартра. На крыши, на перекрёсток, на вывеску кафе, на полукруг писсуара, где с тревожным шумом, совсем как в Арагве, шумит вода.
Напротив писсуара скамейка. На скамейке старик в лохмотьях. Он курит подобранный на панели окурок. У него безразличный дремлющий вид. Но это притворство. Насторожившись, он следит за входящими в то отделение писсуара, где на клочке газеты лежит кусок хлеба, набухший от мочи. Вот рабочий с толстой шеей на ходу расстегивает штаны. Широко расставив ноги, он мочится над булкой. Блаженная судорога в душе вшивого старикашки. Сейчас, оглянувшись, торопливо подвернув промокшую газету, на которой ещё можно прочесть обрывки вчерашних новостей, он унесёт эту булку домой. Сейчас, сейчас, — чавкая, запивая красным вином, представляя до последних мелочей рабочего с толстой шеей, мальчишку в жёлтых башмаках, всех, всех пропитавших своей терпкой, тёплой мочой эти полкило gros pain. Сейчас, сейчас. Мука, похожая на восхищение, блаженная судорога. Уходя, он что-то бормочет на ходу. Может быть, его глухонемая душа силится промычать на свой лад — «На холмы Грузии…»
Закаты, тысячи закатов. Над Россией, над Америкой, над будущим, над погибшими веками. Раненый Пушкин упирается локтём в снег и в его лицо хлещет красный закат. Закат в мертвецкой, в операционной над океаном, над Альпами, в дощатом лагерном нужнике: все оттенки жёлтого и коричневого, запятые на стенках, сложная вонь, перебиваемая свежестью, сквозящей в щели. Новобранец, розовый парень, придерживая одной рукой дверь, поспешно онанирует другой. Задохнувшись, заглушённо вскрикнув, он кончает. С полстакана, заливая пальцы липким теплом, спугнув мух, шлёпается в коричневое месиво. Лицо парня сереет. Он вяло подтягивает штаны. Так и не удалось вообразить оставленную в деревне невесту. Конечно, его убьют на войне, может быть, ещё в этом году.
Закат над Тамплем. Закат над Лубянкой. Закат в день объявления войны и в день перемирия: все танцевали, все были пьяны, никто не слышал, как голос сказал — «Горе победителям». Закат в комнате, где когда-то мы жили с тобой: синее платье лежало на этом стуле.
* * *
Петербургский ранний закат давно погас. Акакий Акакиевич пробирается со службы к Обухову мосту. Шинель уже украдена? Или он только мечтает о новой шинели? Потерянный русский человек стоит на чужой улице, перед чужим окном, и его онанирующее сознание воображает каждый вздох, каждую судорогу, каждую складку на простыне, каждую пульсирующую жилку. Женщина уже обманула его, уже растворилась без следа в перистом вечернем небе? Или он только предчувствует встречу с ней? Не всё ли равно.
Закат давно погас. Служба давно кончилась. На чердаке у Обухова моста булькает тёплое пиво, клубится табачный дым. «Он был титулярный советник. она — генеральская дочь», — вкрадчиво, нежно, бархатно вздыхает гитара. Расцветает чердачный канцелярский миф, миф — самозащита и противовес ледяному мифу пушкинской ясности. Миф — серная кислота тайная мечта, — который эту ясность обезобразит разъест, растлит.
Акакий Акакиевич получает жалование, переписывает бумаги, копит деньги на шинель, обедает и пьет чай. Но всё это только поверхность, сон, чепуха, бесконечно далёкая от сути вещей. Точка, душа, неподвижна и так мала, что её не разглядеть и в самый сильный микроскоп. Но внутри, под непроницаемым ядром одиночества, бесконечная нелепая сложность, страшная взрывчатая сила, тайные мечты, едкие, как серная кислота. Атом неподвижен. Он крепко спит. Ему снится служба и Обухов мост. Но если пошевелить его, зацепить, расщепить…
Генеральская дочка, Психея, ангельчик вбегает, вся в кисее, в кабинет его превосходительства, и чернильная крыса, человечек, ноль, раболепная тень в сюртуке с чужого плеча отвешивает ей низкий поклон. Только и всего. Психея пролепечет: bonjour, papa, поцелует румяную генеральскую щеку, блеснёт улыбкой, прошелестит кисеей и упорхнёт. И никто не знает, никто не догадывается, какая это видимость, сон, суета…
С головой, отуманенной скукой жизни и пивом, под вкрадчивый рокот гитары, Акакий Акакиевич оставляет суету и поверхность и опускается в суть вещей. Тайные мечты обволакивают образ Психеи, и мало-помалу его жадная мысль превращается в её желанную плоть. Преграды, такие непреодолимые днём, — падают сами собой. Он неслышно скользит по пустому спящему городу, не замеченный никем входит в тёмные покои его превосходительства, бесшумной тенью, между статуй и зеркал, по паркетам и коврам пробирается к самой спальне ангельчика. Открывает дверь, останавливается на пороге, видит «рай, какого и на небесах нет». Видит её разбросанное на кресле бельецо, видит её сонное личико на подушке, видит ту скамеечку, на которую она ставит по утрам ножку, надевая на эту ножку белый, как снег, чулочек. Он был титулярный советник, она генеральская дочь. И вот… Ничего, ничего, молчание.
Под рокот гитары, отуманенный тайными мечтами, настойчивым, воспалённым, направленным долгие часы, долгие годы в одну точку воображением, он материализует Психею, заставляет её самое прийти на его чердак, лечь на его кровать. И она приходит, ложится, поднимает кисейный подол, раздвигает голые атласистые коленки. Он был титулярный советник, она генеральская дочь. Он при встрече раболепно кланялся ей, не смея поднять глаз от своих залатанных сапог. И вот, широко расставив коленки, улыбаясь невинной улыбкой ангельчика, она покорно ждёт, чтобы он всласть, вдребезги, вдребезги натешился ей.
* * *
«Красуйся, град Петров, и стой», — задорно, наперекор предчувствию, восклицает Пушкин, и в донжуанском списке кого только нет. «Ничего, ничего, молчание», — бормочет Гоголь, закатив глаза в пустоту, онанируя под холодной простынёй.
«Красуйся и стой». На поверхности жизни, в ясных, хотя бы и закатных лучах, как будто и так. Вот Париж же стоит до сих пор. Этим тёплым летним вечером он прекрасен. Каштаны, автомобили, мидинетки в летних платьицах. Волшебство вспыхнувших фонарей вокруг безобразнейших в мире статуй. Россыпь цветов на лотках. Сакре Кер на темнеющем небе. Несмотря на предчувствие, душа тянется к жизни. Вот она в лёгких перистых облаках. — «Я увядаю, я гасну, меня больше нет». И совсем как в Арагве, торжественно, грустно, глухо в писсуаре шумит вода.
Но закат быстро темнеет, и ночная мгла ещё быстрей овладевает человеком. Она уводит его за собой в такую глубину, что, вернувшись на поверхность, он уже не узнает её. Но он и не вернётся. В чёрном счастьи, куда всё глубже — штопором, штопором — завинчивается душа, зачем ей эта давно поколебленная неколебимость и её давно обезображенная краса? Петра выпотрошат из гроба и с окурком в зубах прислонят к стенке Петропавловского собора под хохот красноармейцев, и ничего, не провалится Петропавловский собор. Дантес убьёт Пушкина, а Иван Сергеевич Тургенев вежливенько пожмёт руку Дантесу, и ничего, не отсохнет его рука. И какое нам дело до всего этого, здесь, на самом дне наших душ. Наши одинаковые, разные, глухонемые души — почуяли общую цель и — штопором, штопором — сквозь видимость и поверхность завинчиваются к ней. Наши отвратительные, несчастные, одинокие души соединились в одну и штопором, штопором сквозь мировое уродство, как умеют, продираются к Богу.
Бледная хорошенькая девчонка замедляет шаги встретив мужской взгляд. Если ей объяснить, что не любишь делать в чулках, она, ожидая прибавки, охотно вымоет ноги. Немного припухшие от горячей воды, с коротко подстриженными ноготками, наивные; непривычные к тому, чтобы кто-нибудь на них смотрел, целовал, прижимался к ним горячим лбом — ноги уличной девчонки обернутся в ножки Психеи.
* * *
Сердце перестаёт биться. Лёгкие отказываются дышать. Белоснежный чулочек снят с ножки Психеи. Пока медленно, медленно обнажались колено, щиколотка, нежная детская пятка — пролетали годы. Вечность прошла, пока показались пальчики… И вот — исполнилось всё. Больше нечего ждать, не о чем мечтать, не для чего жить. Ничего больше нет. Только голые ножки ангельчика, прижатые к окостеневшим губам, и единственный свидетель — Бог. Он был титулярный советник, она генеральская дочь. И вот, вот…
Меркурий. Художник Павел Челищев. Италия. 1957 год
Простыня холодная, как лёд. Ночь мутно просвечивает в окно. Острый птичий профиль запрокинут в подушках. О, подольше, подольше, скорей, скорей. Всё достигнуто, но душа ещё не насытилась до конца и дрожит, что не успеет насытиться. Пока ещё есть время, пока длится ночь, пока не пропел петух и атом, дрогнув, не разорвался на мириады частиц — что ещё можно сделать? Как ещё глубже проникнуть в своё торжество, в суть вещей, чем ещё её ковырнуть, зацепить, расщепить? Погоди, Психея, постой, голубка. Ты думаешь, это всё? Высшая точка, конец, предел? Нет, не обманешь.
Тишина и ночь. Голые детские пальчики прижаты к окостеневшим губам. Они пахнут невинностью, нежностью, розовой водой. Но нет, нет — не обманешь. Штопором, штопором вьётся жадная страсть, сквозь видимость и поверхность, упоённо стремясь распознать в ангельской плоти мечты свою кровную стыдную суть. — Ты скажи, сквозь невинность и розовую воду, чем твои белые ножки пахнут, Психея? В самой сути вещей чем они пахнут, ответь? Тем же, что мои, ангельчик, тем же, что мои, голубка. Не обманешь, нет!
И Психея знает: нельзя обмануть. Её ножки трепещут в цепких жадных ладонях и, трепеща, отдают последнее, что у ней есть, — самое сокровенное, самое дорогое, потому что самое стыдное: легчайший, эфемерный и всё-таки не уничтожимый никакой прелестью, никакой невинностью, никаким социальным неравенством запах. Тот же, что от меня, голубка, тот же что от моих плебейских ног, институточка, ангельчик, белая кость. Значит, нет между нами ни в чём разницы и гнушаться тебе мною нечего; я твои барские ножки целовал, я душу отдал за них, так и ты нагнись, носочки мои протухлые поцелуй. «Он был титулярный советник, она генеральская дочь…» Что же мне делать теперь с тобой, Психея? Убить тебя? Всё равно — ведь и мёртвая теперь ты придёшь ко мне.
По чужому городу идёт потерянный человек. Пустота, как морской прилив, понемногу захлёстывает его. Он не противится ей. Уходя, он бормочет про себя — Пушкинская Россия, зачем ты нас обманула? Пушкинская Россия, зачем ты нас предала?
* * *
Тишина и ночь. Полная тишина, абсолютная ночь. Мысль, что всё навсегда кончается, переполняет человека тихим торжеством. Он предчувствует, он наверняка знает, что это не так. Но пока длится эта секунда, он не хочет противиться ей. Уже не принадлежа жизни ещё не подхваченный пустотой — он позволяет себя баюкать, как музыке или морскому прибою, смутной певучей лжи.
Уже не принадлежа жизни, ещё не подхваченный пустотой… На самой грани. Он раскачивается на паутинке. Вся тяжесть мира висит на нём, но он знает — пока длится эта секунда, паутинка не оборвётся, выдержит всё. Он смотрит в одну точку, бесконечно малую точку, но пока эта секунда длится, вся суть жизни сосредоточена там. Точка, атом, миллионы вольт, пролетающие сквозь него и вдребезги, вдребезги плавящие ядро одиночества.
…Спираль была закинута глубоко в вечность. По ней пролетало всё: окурки, закаты, бессмертные стихи, обстриженные ногти, грязь из-под этих ногтей. Мировые идеи, кровь, пролитая за них, кровь убийства н совокупления, геморроидальная кровь, кровь из гнойных язв. Черёмуха, звёзды, невинность, фановые трубы, раковые опухоли, заповеди блаженства, ирония, альпийский снег. Министр, подписавший версальский договор, пролетел, напевая «Германия должна платить», — на его острых зубах застыла сукровица, в желудке просвечивал крысиный яд. Догоняя шинель, промчался Акакий Акакиевич, с птичьим профилем, в холщовых подштанниках, измазанных семенем онаниста. Все надежды, все судороги, вся жалость, вся безжалостность, вся телесная влага, вся пахучая мякоть, всё глухонемое торжество… И тысячи других вещей. Теннис в белой рубашке и купанье в Крыму, снящиеся человеку, которого в Соловках заедают вши. Разновидности вшей: платяные, головные и особенные, подкожные, выводимые одной политанью. Политань, пилюли от ожиренья, шарики против беременности, ледоход на Неве, закат на Лидо и все описания закатов и ледоходов — в бесполезных книгах литературных классиков. В непрерывном пёстром потоке промелькнули синее платье, размолвка, зимний туманный день. Спираль была закинута глубоко в вечность. Разбитое вдребезги, расплавленное мировое уродство, сокращаясь, вибрируя, мчалось по ней. Там, на самой грани, у цели, всё опять сливалось в одно. Сквозь вращенье трепет и блеск, понемногу проясняясь, проступали черты. Смысл жизни? Бог? Нет, всё то же: дорогое, бессердечное, навсегда потерянное твоё лицо.
Если бы зверьки могли знать, в каком важном официальном письме я пользуюсь их австралийским языком, они, конечно, были бы очень горды. Я был бы уже давно мёртв, а они бы всё ещё веселились, приплясывали и хлопали в свои маленькие ладошки.
«Ногоуважаемый господин комиссар. Добровольно, в не особенно трезвом уме, но в твёрдой, очень твердой памяти я кончаю праздновать свои именины. Сам частица мирового уродства, — я не вижу смысла его обвинять. Я хотел бы прибавить ещё, перефразируя слова новобрачного Толстого: „Это было так бессмысленно, что не может кончиться со смертью“. С удивительной, неотразимой ясностью я это понимаю сейчас. Но, — опять переходя на австралийский язык, — это вашего высокоподбородия не кусается».
