В издательстве «Новое литературное обозрение» выходит «Золото индустриализации. Торгсин». Автором выступила Елена Осокина, доктор исторических наук, профессор Университета Южной Каролины. Она занимается социально-экономической историей раннесоветского периода.
Её новая книга посвящена Торгсину — советской организации, ориентированной на обслуживание иностранных и советских граждан за «валютные ценности». За несколько лет существования валютная прибыль составила под 270 миллионов золотых рублей.
Исследовательница так говорит о роли Торгсина в советской истории:
«В 1932–1935 годах советские люди снесли в Торгсин почти 100 тонн чистого золота! Это — эквивалент порядка 40% „гражданской“ промышленной золотодобычи в СССР за тот же период. В те же годы золотой вклад гулаговского „Дальстроя“ составил всего лишь немногим более 20 тонн. Но значение Торгсина для страны и истории не исчерпывалось его экономическими достижениями. Торгсин выполнил важную социальную миссию, дав миллионам людей возможность выжить в голодные годы первых пятилеток».
В Царскосельский музей передали акварель «Цикламены», авторство которой принадлежит великой княгине Ольге Александровне. Она была младшей дочерью императора Александра III и императрицы Марии Фёдоровны.
Великая княгиня отличалась талантом к рисованию с юных лет. Среди её учителей были художники Владимир Маковский и Сергей Виноградов. Живя в эмиграции в Дании после революции она увлекалась росписью керамики.
О роли живописи в жизни великой княгини Ольги Александровны говорит такой факт:
«В 1948‑м семья великой княгини переехала в Канаду, и создание акварелей, в том числе на заказ, стало одним из главных источников дохода. Ольга Александровна приобрела ферму недалеко от Торонто и вместе с супругом стала обустраивать новый дом, украшая его своими живописными работами».
Историческая наука неотделима от лингвистики — невозможно понимать цивилизации прошлого без знания их языков. Дешифровка Розеттского камня открыла учёным доступ к тайнам Древнего Египта. Точно так же исследование линейного письма Б заложило основу для изучения культур Крита. И напротив, древние народы с нерасшифрованной письменностью, такие как этруски, во многом остаются для нас загадкой.
Аналогичная проблема долгое время стояла перед исследователями доколумбовых цивилизаций Мезоамерики: почти 400 лет письменность майя не поддавалась расшифровке. Положение дел изменилось в 1950‑х годах, когда советский учёный Юрий Кнорозов представил диссертацию ««Сообщение о делах в Юкатане» Диего де Ланда как историко-этнографический источник».
Специально ко дню рождения исследователя VATNIKSTAN рассказывает, как Юрию Валентиновичу удалось совершить прорыв в науке и заложить основы для расшифровки сотен источников.
Юрий Валентинович Кнорозов и его любимица, сиамская кошка Ася
История изучения письменности цивилизации майя
Первые попытки изучения мезоамериканских цивилизаций начались ещё в XVI веке во время Конкисты. Диего де Ланда, католический священник и конкистадор, был пионером в вопросе исследования культуры майя. Будущий епископ Юкатана составил «Сообщение о делах в Юкатане», где довольно подробно описал народ майя, его обычаи и культуру, а также оставил после себя «алфавит майя». С помощью двух индейцев конкистадор сопоставил буквы испанского алфавита с иероглифами, опираясь на звучание оных.
Однако Диего де Ланда не знал о принципиальном отличии письменности майя — она была силлабической, то есть иероглиф обозначал не столько звук, сколько целое слово или морфему. Тем не менее, ценность работ де Ланды неоспорима: именно на них впоследствии стали опираться все будущие поколения майянистов.
Диего де Ланда, испанский миссионер
Новый импульс исследованиям письменности майя придала расшифровка древнеегипетского языка Шампольоном. На волне интереса к древности в XIX веке французский аббат и миссионер Брассёр де Бурбур перевёл на родной язык рукописи де Ланды, а также 20 лет провёл в Америке, занимаясь полевыми исследованиями индейских народов. Бурбур опубликовал на французском языке и мезоамериканский эпос «Пополь-Вух», ранее переведённый на испанский доминиканским монахом. Стоит отметить, что на тот момент всё ещё не было возможности читать иероглифические надписи, книга-эпос была записана латиницей неизвестным индейцем ещё во времена Конкисты, что и позволило доминиканскому монаху перевести её на испанский.
Бенджамин Уорф, американский лингвист
В XX веке центром изучения майя стали Соединённые Штаты Америки. В 1930‑х года Бенджамин Уорф вновь обратился к идее фонетического прочтения иероглифов майя, однако добился скромных успехов в расшифровке. Уорф слишком большую роль уделял визуальной составляющей текстов майя, пытаясь определить значение символа с помощью графического изображения, которое располагается подле группы иероглифических блоков. Учёный сумел верно интерпретировать лишь порядка 16 знаков, но всё же пришёл, как впоследствии выяснится, к правильному выводу: письменность майя — слоговая.
Совершенно иных позиций держался другой американский учёный, Эрик Томпсон. В середине прошлого столетия он фактически монополизировал майянистику в Америке, установив догму о полном отсутствии фонетической составляющей в языке майя. Томпсон предложил воспринимать иероглифику исключительно как идеограммы, и его влияние на науку в США было столь велико, что американские учёные на время отошли от фонетической теории Уорфа. Хоть Эрик Томпсон и смог составить исчерпывающий каталог иероглифических символов (1061 знак), дальнейшая работа по расшифровке требовала применения фонетического подхода, из-за чего американская школа никак не могла сдвинуться с места.
Позиционный метод Кнорозова
В это же время за океаном, в Стране Советов, восходила новая звезда майянистики.
В 1922 году в Харькове в семье работника страхового общества «Россия» Валентина Кнорозова родился пятый сын, Юрий. В школе мальчик проявлял интерес к биологии и играл на скрипке. В 1939 году, окончив рабфак, молодой человек планировал получить специальность психиатра, но обстоятельства сложились иначе, поскольку в то время медицинские специализации предполагали подготовку военных врачей, а Кнорозов был негоден для службы. Он очутился на историческом факультете Харьковского университета, где увлёкся древнеегипетским языком и принялся изучать иероглифику. Война настигла его после второго курса. С семьёй он смог перебраться в Москву в 1943 году и поступил на исторический факультет МГУ.
Несмотря на тяжёлую степень дистрофии Кнорозова всё же призвали в армию, однако он служил в 158‑м артиллерийском полку, базировавшемся в Москве. 16 октября 1943 года, через день после демобилизации, Кнорозов восстановился на историческом факультете, чтобы продолжить обучение на кафедре этнологии. Именно тогда он всерьёз заинтересовался письменностью майя и принялся штудировать всю доступную литературу.
После окончания университета выяснилось, что путь в аспирантуру для будущего учёного закрыт из-за пребывания в харьковской зоне немецкой оккупации. Однако Кнорозов не отчаивался и устроился в ленинградскую Кунсткамеру, где совмещал работу и исследования в области языка майя. Хотя в аспирантуру его так и не приняли, стараниями двух научных покровителей, Толстова и Токарева, Кнорозов получил возможность стать соискателем на учёную степень.
В 1955 году Юрий Валентинович Кнорозов защитил диссертацию на тему ««Сообщение о делах в Юкатане» Диего де Ланда как историко-этнографический источник». За три года до этого, в 1952 году, в свет вышла его публикация «Древняя письменность Центральной Америки». В обеих работах советский историк доказывал, что иероглифическая письменность майя, подобно древнеегипетской, была фонетической и фиксировала устную речь. Он установил, что одинаковые иероглифы читались одинаково в разных сочетаниях и комбинациях. За основу он взял работы Диего де Ланды, установив, что его силлабарий (каталог соответствий иероглифов и испанских букв) наиболее точно передавал фонетические особенности древнего языка.
Иероглифическое письмо на примере притолоки — перемычки, размещённой над входом в храм
Следующим этапом стала поистине грандиозная работа Кнорозова по изучению грамматики языка. С помощью позиционного метода, заключавшегося в подсчёте частотности употребления того или иного иероглифа в текстовом блоке, Юрий Валентинович разделил символы на разные грамматические группы. В результате появилось представление о том, что подлежащее, как правило, выражено иероглифом, который редко подвергается изменению и в предложении находится на втором или третьем месте, тогда как сказуемое, представленное изменяющимися, «переменными», выходит на первое место.
Далее можно было приступить к дешифровке текстов. Кнорозов использовал метод перекрёстного чтения, при котором сопоставлял воспроизведённое фонетическое произношение иероглифа со значением слов из современного юкатекского языка. К тому же он сравнивал ранее изученные иероглифические символы с нерасшифрованными иероглифическими блоками, искал одинаковые знаки и, таким образом, осуществлял перевод ранее непрочитанных надписей. Подробнее об этой методике переводческой работы можно узнать из работ его ученицы, Галины Ершовой.
Работа историка получила признание и на Западе. Первым эффективность метода Кнорозова признал специалист по Китаю, Тур Улвинг. В 1950‑х годах Эрик Томпсон настаивал на полной несостоятельности подхода, обвиняя его в использовании чужих результатов перевода и не признавая фонетическое прочтение письменности майя.
В статье под названием «Knorozov’s deciphering of Maya Glyphs» американский учёный писал:
«Ю. В. Кнорозов взглянул на эту проблему с другой стороны. Опираясь на марксистско-ленинскую теорию развития общества, он отринул все наработки и предположения, сделанные его предшественниками в изучении письменности майя. Сильная увлечённость древнеегипетской и китайской иероглификой не позволила ему уловить основные принципы и суть развития письменности майя».
Однако уже с 1960‑х годов позиции советского исследователя неизменно усиливались. Один из ведущих специалистов в области майя, Майкл Ко поддержал идеи советского коллеги, а кульминацией стала конференция, проведённая Университетом штата Нью-Йорк в 1979 году. Тема конференции: «Фонетизм в иероглифической письменности майя» предполагала участие и самого Кнорозова, однако он не смог на ней присутствовать из-за политической обстановки.
Позже Юрий Валентинович продолжал совместную работу с западными коллегами и посетил некоторые важные заграничные конференции, проводил полевые исследования в Мексике, Гватемале и США. В 1994 году в качестве признания его вклада в развитие исторической науки в Центральной Америке президент Мексики наградил Кнорозова орденом Ацтекского орла.
Стоит отметить, что многие эпиграфические источники не расшифрованы до сих пор. Труды Кнорозова не позволили сразу же прочитать весь корпус обнаруженных источников, но они показали ключ, схему, по которой осуществляется перевод непрочитанного текста. Современная школа майянистики, работая по методам Юрия Валентиновича, каждый год переводит новые иероглифические панели.
Юрий Кнорозов
В своей научной карьере Кнорозов не ограничивал себя лишь изучением письменности майя. Он также участвовал в работе над дешифровкой языка Ронго-ронго, распространённого на острове Пасхи, и хараппского письма индской долины. Во всех исследованиях Юрий Валентинович опирался на структурный подход, использованный им впервые при работе с языком майя, что говорит об универсальности его подхода и значимости для науки не только отечественной, но и мировой.
Пётр Полещук фантазирует на тему того, какие феномены отечественной музыки ждут своего часа под пером будущего автора-первопроходца: от биографий и цеховых мемуаров до въедливого анализа жанров-эндемиков и масштабных хроник великих эпох.
Летопись зарубежной экспансии русской сцены
Идея снискать мировую славу, по гамбургскому счёту, зародилась в среде русских музыкантов ещё тогда, когда подобные мечты по степени реализуемости больше напоминали утопии. Но с конца 1980‑х годов, с наступлением гласности и открытых границ, отечественные артисты не прекращают попытки заявить о себе за рубежом.
При определённой оптике, любая повесть о популярной музыке (в более широком смысле, чем жанр «поп») в России — это история перманентного кризиса идентичности и оглядок на то, как всё устроено «у них». За десятилетия расцвета индустрии мы видели многое: от полной мимикрии под западные тренды до протестного отката к почвенничеству, от горби-рока до «новой русской волны».
Но куда бы ни качнулся маятник, успех на западной прародине поп-культуры манит русских музыкантов (и их продюсеров), как морковка манит осла. От матриарха отечественной сцены Пугачёвой до всенародно любимых «t.A.T.u.», от «Парка Горького» до Тимати — если добиваешься заметного успеха в России, это как будто по умолчанию обязывает тебя прыгнуть выше, записав альбом или хотя бы сингл для зарубежной аудитории.
Написать об этом книгу — одна их самых амбициозных задач, которую может поставить перед собой автор. Вознаграждение соответствующее — даже на уровне замысла такой труд грозится стать главной летописью отечественной музыки. Каким он будет? Устной историей «из первых рук», или кропотливой систематизацией разрозненных фактов? Решать смельчаку, который отважится покорить этот Эверест.
Психоделическая культура на родных берегах
Возможно, философу Марку Фишеру не стоило занимать для своей неоконченной книги название «Кислотный коммунизм» — я буквально вижу, как оно украшает обложку книги о психоделическом буме в России. Культура толерантных к экспериментам с сознанием хиппи повлияла на отечественный рок, пожалуй, сильнее, чем какая-либо ещё — как идеологически, так и эстетически. Вы не поверите, но её отголоски можно найти даже в эстраде (послушайте, например, как Пугачёва исполняет песню «Посреди зимы» на болгарском фестивале «Золотой Орфей»).
Та же культура легла в основу рейвов 1990‑х, она же дала свой отзвук у малоизвестных исполнителей 2000‑х и 2010‑х годов (чего стоит одна «Вентиляция» — возможно, самая недооценённая группа в истории русской гитарной музыки). Психоделический вайб продолжает влиять на рок-сцену даже сегодня — будь то уже снискавшие известность «Хадн Дадн» или андеграундные психодельщики «Матушка-Гусыня».
И это если рассказывать только о музыке. Но также стоит напомнить о целом пласте кислотных советских мультфильмов, влиянии в литературе, театральных хеппенингах и многом другом. Как психоделическая культура была усвоена в России и почему не привела к сексуальной революции, как в каждом десятилетии русской истории она идеально отвечала духу времени и места — всё это ждёт своего исследования.
Продюсерские мемуары: заглянуть за кулисы
Казалось бы, все давно устали от классической «рок-журналистики» и прочих «баек из склепа». Гарант качества современного текста о музыке — это обязательный культурологический прыжок в самую суть феномена. Но всё ли было выжато из жанра мемуаров? Как бы не так.
Мемуары продюсеров, музыкальных директоров, организаторов фестивалей и владельцев радиостанций — почти что пустующая ниша в нашем книгоиздании. Отчаянно не хватает весёлых историй по типу «Хэдлайнеров» Кушнира. А ведь рассказать про наш шоу-бизнес есть что.
В конце концов, можно было издать хотя бы сборную солянку историй, которые уже рассказаны по отдельности в разноплановых интервью. Или выпустить целую серию «устной истории» от лица отцов-основателей, стоявших за самыми громкими проектами из недавнего прошлого.
На закате 1980‑х годов, например, расплодилось безмерное количество мифов о коллаборациях «динозавров» рока и наших пионеров зарубежной экспансии. В 1990‑е и 2000‑е годы «нефтяные папики» наштампованных звёздочек обеспечивали тех менеджерами первой величины — могли себе позволить, например, привлечь к работе продюсера «Wham!».
И это не учитывая любопытных биографических деталей. Допустим, просится на подробности история Дмитрия Гройсмана, отмазавшего Гарика Сукачёва в Магадане конца 1980‑х от некоего криминального авторитета. Зато ожидаются «Хроники Муми-папы» — мемуары Леонида Бурлакова, знакового продюсера «Мумий Тролля» и Земфиры. Правда, ожидаются они уже очень давно.
В общем, рок-н-ролл, может, и мёртв, но пока его сказители живы — нужно дать им возможность вволю наговориться.
Отечественный пост-панк: пора выйти из тени
Книжный рынок медленно, но верно пополняется исследованиями о русском панке: будь то «Русский бунт» Александра Герберта (в оригинале — «What about Tomorrow?») о трансформациях панк-рока в России, или «Следу на снегу» Владимира Козлова и Ивана Смеха с историей сибирской волны. Сюда же можно отнести работы о панк-культуре из в специализированных журналов, а также упоминания, разбросанные по книгам близкой тематики — от истории субкультур Артемия Троицкого до бесконечных биографий Егора Летова.
При этом до сих пор никто не написал полноценную книгу о русском пост-панке (сюда же — описание нью-вейва или индастриала). Из уже сделанного можно вспомнить один документальный фильм, да, в общем-то, и всё. И хотя исторический свод «Герои советского нью-вейва» от «Хрущёвки» получился по-своему уникальным, он едва ли он помогает осмыслить специфику бескрайнего поля музыкальных экспериментов, который принято называть пост-панком или нью-вейвом. Впрочем, обычной документалке такая задача и не по силам, а вот книге — более чем.
Учитывая неугасающий интерес к жанру в России, хочется верить, что эта книга созреет вовремя и, подобно «Всё порви начни сначала» Саймона Рейнольдса, познакомит поклонников классического западного пост-панка с его более экзотическими русскими образцами.
Женщины в русской музыке
Может показаться, что рассказывать отдельную историю о «женской» сцене — не самая свежая идея. Подобных примеров, к добру или к худу, много. При этом много ли можно вспомнить специфически «мужских» нарративов? Конечно нет, ведь летопись поп-культуры, как правило, по-умолчанию выглядит историей мужчин. Особо выделять женщин, таким образом, означало бы утверждать (и подтверждать), что они остаются здесь как бы «на вторых ролях». Или нет?
Вопрос неоднозначный, неоднозначен и ответ. Так как женщины всегда оказываются включены в дискурс гендерного равноправия (в отличие от мужчин), в какой-то мере они невольно становятся его заложницами. Иными словами, становится почти невозможно анализировать творчество артистки, не обращая внимание на её отношение к полу и возникающих из этого социальных коллизий.
Но что, если можно сократить гендерную дистанцию, если нам удастся детально описать и проанализировать её истоки? Возможно, мы поймём, почему Монеточке нет нужды петь о мужчинах и отношениях с ними для обретения творческой самостоятельности и уверенности, если лучше узнаем истории её предшественниц. Но точно также мы осознаем, почему было бы неправомерно говорить о Луне, как об эмансипирующей фигуре, если увидим более широкую панораму отношений мужчин-продюсеров с их артистками.
Не говоря уже о том, что имиджи исполнительниц оказываются зависимы от социальных и культурологических моментов. В зависимости от нишевой аудитории, существуют множество диаметрально противоположных интерпретаций женских образов (а то и конфликт между ними), предлагаемых слушателям отечественной поп-индустрией.
А самое важное открытие, которое может дать эта книга — новое женское авторское имя (ведь феминный опыт должна описывать женщина) в почти исключительно мужской сфере книг о музыке в России.
Хип-хоп сцена: от зенита к надиру
В уютно-сытые нулевые представить, что о русском рэпе будут говорить все, было невозможно. На сегодня он успел оставить яркий след в нашей культуре, породив волну уникальных и разнородных феноменов меньше чем за десятилетие.
«Сиротский» хип-хоп группы «Многоточие», экзистенциальный — у Овсянкина, балабановский у Хаски, абсурдистский у Славы КПСС. В конце концов, многострадальные трэп с кальян-рэпом — эти и многие другие подвиды жанра настойчиво ждут комплексного осмысления.
Возможно, мы нуждаемся в такой книге именно сейчас — когда рэп-сцена, очевидно, увязла в состоянии ступора, и сама требует аналитического «пинка».
Хроники русского регги
В России этот жанр прошёл странную, а оттого интригующую трансформацию. Сначала формалистские, но уверенные опыты от БГ, почти пост-панковское обращение к «слабой доле» в творчестве Летова, идеальная локализация Олди. Затем — попадание в мейнстрим благодаря Михею, дэнс-холл Толмацкого, даб Антохи МС, опошление «Марлинами», влияние на отечественный пост-панк. Все эти истории могли бы стать отдельными главами в хронике невероятных мутаций регги в России.
В прошлом году на русском языке вышла книга «Начало начал: внятная история регги», написанная журналистом Дэвидом Кацем на основе интервью с музыкантами — живыми свидетелями развития жанра, от зарождения вплоть до наших дней. Было бы замечательно передать «трубку мира» и издать не только у нас, но и за рубежом книгу об истории регги в России. Если даже такая тривиальная поп-группа, как «Марлины», способна заключить контракт с домом Боба Марли, то почему бы и авторам не попробовать?
Барды
Бардовские баллады — эндемичиная России поэтически-музыкальная отрасль, с которой многие (как мне видится, преувеличенно) начинают отсчёт истории русского-рока. Сегодня интерес к ней можно встретить разве что у самых пожилых поклонников авторской песни. Молодые употребляют термин «пост-бард», едва ли отдавая отчёт в том, имеет ли этот ярлык хоть что-то общее с эстетикой (и, пожалуй, этикой) своих жанровых предков.
А между речь идёт о целом пласте оригинальной культуры, который одни вписывают в рок-традицию, а другие — в одну большую арку «настоящей русской музыки». Где-то сбоку обретаются персонажи вроде Михаила Елизарова. А ещё есть хипстерская волна в духе Сироткина и Гребенщика.
Собрать всю эту вереницу воедино сложно, но интересно: как минимум, может получиться книга, в жанровом отношении не имеющая аналогов на Западе. Как максимум — культурный памятник прошлому. Или теоретическое руководство для тех, кто всё ещё верит, что арпеджио говорит со слушателем лучше любых битов. А таких в России, как известно, целая прорва.
Биографии и исследования о зарубежных музыкантах
Идея выпустить ещё больше таких книг, возможно, звучит как вздор. Зачем нужны биографии западных исполнителей, если эта литература и так очевидно превалирует на книжном рынке?
Но, во-первых, о многих музыкантах ничего не написано на русском. Во-вторых, это может быть текст, выходящий за границы жизнеописания и через артиста способный раскрыть эпоху: как пример, эссе о The Stone Roses авторства Павла Лобычева.
К тому же, зачастую биографии оставляют желать лучшего именно из-за жанровых рамок — повезёт, если они окажутся хотя бы не скучными. Чаще всего это не самое увлекательное чтиво, рассчитанное сугубо на поклонников той или иной группы/артиста. Что нам по-настоящему нужно, так это биографии, способные увлечь нового читателя, который не просто станет частью фанбазы известного музыканта, но узнает больше о времени и месте, когда тот творил.
Так что вздорной эта идея может показаться лишь на словах — в литературе уже известны отличные биографии битников, написанные Дмитрием Хаустовым. Почему бы не появиться подобным трудам в сфере музыки? В сухом остатке, от автора требуется не прописка в условном Манчестере, а степень погружения в артиста, культуру и контекст времени. Во всяком случае, это лучше, чем очередная переведённая и изданная на плохой бумаге поделка двадцатилетней давности а‑ля ЖЗЛ. Такой формат давно не отвечает интеллектуальному запросу читателей.
Что самое главное — отдельные иностранные группы влияли на нашу культуру в такой серьёзной степени, что такие взаимопересечения — уже причина написать книгу. В том числе — конкретно о влиянии знаковых артистов на поколения русских поклонников (на ум приходят те же Placebo с Prodigy и Rammstein). Биография «Дипи Шмот» была бы в России в разы более кстати, чем очередная «Правдивая история Depeche Mode» — если вы понимаете, о чём я.
С 17 ноября в Русском музее открыта выставка «Космизм в русском искусстве». Среди представленных полотен работы Николая Рериха, Василия Кандинского, Казимира Малевича и других.
Выставка посвящена интерпретации философии космизма в русском искусстве начала XX века. Это философско-религиозное течение было освящено такими именами, как Константин Циолковский и строилось на идее взаимосвязанности разных аспектов мироздания. Помимо теоретических основ и философии, русский космизм также отобразился в живописи.
Создатели так комментируют состав экспозиции:
«Картины и рисунки Василия Кандинского, Казимира Малевича, Ивана Кудряшева, Михаила Матюшина и других мастеров абстрактного искусства будут показаны рядом с произведениями художников, остававшихся в рамках предметных форм, но сделавших содержанием своего искусства представления о планете Земля или о Вселенной, созвучные новым открытиям в науке и философии».
В 1914–1918 годы мир лицом к лицу столкнулся с «тотальной войной». Так называют конфликты нового типа, способные охватить большую часть сторон общественной жизни — за счёт массового призыва и масштабной психологической мобилизации. В Первую мировую впервые были опробованы не только новейшие чудеса технической мысли, вроде танков и самолётов. Исследователи считают, что эта война дала мощный импульс развитию приёмов агитации и пропаганды, многие из которых дошли и до нашего времени.
О технологиях информационных диверсий, впервые опробованных в глобальном противостоянии, специально для VATNIKSTAN рассказал кандидат исторических наук Дмитрий Цыкалов.
— Думаю, она была весьма эффективна. Приведу два факта. Во-первых, широкое использование самого термина «пропаганда» началось именно в Первую мировую. Во-вторых, научная литература по теории и технике информационного воздействия на противника появилась только после этой войны.
Такая пропаганда всегда похожа на двуликого Януса. С одной стороны, она прославляет своих, с другой — расчеловечивает и демонизирует врага.
— Какую страну можно назвать лидером в разработке средств информационной войны?
— Есть мнение, что США. Но они вступили в войну только в марте 1917-го. Годом ранее избранный президентом страны Вудро Вильсон обещал выдерживать нейтралитет. Несмотря на то что общественное мнение Соединённых Штатов в целом симпатизировало Антанте, в стране были сильны пацифистские и прогерманские настроения. Поэтому потребовалась массированная пропагандистская кампания, чтобы общество приняло войну.
— Знаменитый плакат с «дядей Сэмом» способствовал этому? Но ведь первыми подобную агитацию применили британцы.
— Не только. Есть похожие плакаты и у канадцев. Это рекрутская агитация. К началу войны в Англии и США не существовало всеобщей воинской обязанности. Так что, вероятно, для этих стран разработка технологий пропаганды играла более высокую роль. Американцы, действительно, использовали уже ранее опробованные, успешные образцы.
Кстати, даже рекрутские плакаты времён Гражданской войны в России основаны на классических англо-американских (и итальянских) изображениях.
— Как обстояли дела с пропагандой в Германии? В техническом и экономическом плане она была одной из самых подготовленных к войне стран.
— В государствах со всеобщей воинской повинностью (Германия, Франция, Россия) требовалась тотальная мобилизация общества. Поэтому основной упор агитации в этих странах пришёлся на собственное население.
У немцев с этим дела обстояли, как мне кажется, лучше, чем у нас. Большинство из них было грамотными, в отличие от значительной массы русских крестьян. Жители Германии могли воспринимать письменную информацию, их выбор был более осмысленным.
Наш патриотизм оставался во многом «инстинктивным». В этом, конечно, были и свои плюсы. Но Первая мировая — это всё-таки война современного типа, рассчитанная на осознанное отношение. Тем не менее в самой Германии после войны немецкую агитацию считали недостаточно удачной, в отличие от пропаганды стран-победительниц.
— Какие средства информационной войны использовались, помимо листовок и плакатов?
— Такие источники многочисленны и разнородны. Существовала целая индустрия печатной пропаганды, включающая в себя книги, статьи, специальные журналы (к примеру, в России издавалась своя «летопись войны»). Издавались даже сборники документов о «зверствах» врагов.
Визуальная агитация включала плакаты, карикатуры, листовки, скульптуры, а также документальные и художественные фильмы. Отдельно стоит выделить зрелищный (спектакли, цирк, уличные представления, выставки в музеях, конкурсы рисунков) и вербальный (радио, устные выступления агитаторов) подвиды.
— Какие наиболее яркие примеры применения таких технологий можно назвать?
— Из плакатов я бы вспомнил американское изображение гориллы в пикельхельме (тевтонский шлем с пикой), ставшей прообразом голливудского Кинг-Конга. Из печатных статей особенно примечателен трактат российского философа Владимира Эрна «От Канта к Круппу». Эрн усмотрел связь германского милитаризма с философией Канта.
Надо признать, что пропагандистская продукция Первой мировой весьма однотипна. Более того, французы могли брать за основу своей агитации образцы немецких карикатур, а немцы — французских.
— Кто руководил пропагандой в воюющих странах?
— В Германии её координировал полковник Вальтер Николаи, глава разведслужбы Генерального штаба (отдел III). Немецкой пресс-службой заведовал майор Эрхард Дойтельмозер.
Из российских технологов стоит отметить генерал-майора Дмитрия Дубенского. Он работал военным писателем, издавал журнал «Летопись войны 1914–1917» и даже состоял в императорской свите в качестве придворного историографа.
В Великобритании в начале войны пропаганду курировало Министерство иностранных дел. В марте 1918 года в стране было сформировано Министерство информации с отделом пропаганды в неприятельских странах. Им руководил владелец газеты «Daily Mail» лорд Альфред Нортклифф.
В США президент Вильсон в апреле 1917 года учредил Комитет общественной информации (CPI), с целью мобилизации общественного мнения. Этот орган также известен как Комитет Крила, по имени своего председателя (журналиста Джорджа Крила).
— А что с Российской империей? Насколько её пропаганда была успешной?
— О некоторых аспектах отечественной агитации я упоминал выше. Один из основных недостатков российских условий — малая доля грамотного населения. Поэтому на массы был главным образом рассчитан лубок, местами довольно оригинальный — подобные изображения рисовали Малевич, Маяковский и Васнецов. Кино же только набирало обороты.
Правительство полагалось на «врождённый» патриотизм, но война затянулась. Жизнь резко ухудшилась, и пренебрежение массовой пропагандой сыграло отрицательную роль. Население стало больше доверять слухам, чем официальной информации.
— Есть мнение, что пропаганда большевиков была успешнее, чем у белых. Насколько это справедливо?
— Красные победили, поэтому считается, что их агитация дала результат. Например, имена художников, сотрудничавших с большевиками, всемирно известны: Моор, Дени, Маяковский. А вот имена их коллег по ту сторону баррикад знакомы только специалистам.
Отрицательно сказалась идейная, экономическая и военная разобщённость лагеря белых. У большевиков же существовала сильная пропагандистская традиция, сложившаяся ещё до революции.
— После войны державами были сделаны выводы относительно использования пропаганды в военных целях?
— Да, это осмысление начинается почти сразу. Проигравшие страны извлекли для себя уроки. Появление, к примеру, фигуры Геббельса в Германии не случайно: такие, как он, приписывали поражение в Первой мировой слабости информационных кампаний страны. Поэтому немцы активно перенимали лучшие образцы таких технологий.
Кстати, есть ещё одно объяснение успеха США. В основу их пропаганды в значительной степени легли наработанные приёмы коммерческой рекламы, уже тогда доведённые американцами до совершенства.
— То есть коммерция и пропаганда в США шли рука об руку?
— Военную пропаганду в США курировало правительство, но из коммерческой рекламы постоянно заимствовались техники и методы. Например, это могли быть ёмкие лозунги-слоганы или визуальные образы, привлекающие внимание.
— В остальных странах были подобные примеры союза рекламы и пропаганды?
— Думаю, да. На это различные специалисты указывали ещё в годы самой войны. В России об этом писала искусствовед Вера Славенсон. Она предположила, что технологии коммерческого плаката в России отразились и на военной плакатной агитации.
— Существовали ли какие-то приёмы нейтрализации информационных диверсий?
— Контрпропаганда, конечно, существовала. Например, ещё в самом начале войны в России издали карикатуру, издевательски высмеиваявшую стереотипы немецкой агитации.
В самой Германии в подобном ключе активно использовали СМИ. Появилась даже поговорка: «агентство Рейтер — фабрика лжи». Фейки активно внедрялись немцами.
— Сыграла ли пропаганда важную роль в победе над кайзеровской Германией? Или гораздо более значимый вклад внесли экономическая устойчивость стран Антанты и боеспособность их армий?
— Наверное, всё это вместе. Но ещё Наполеон утверждал, что моральный дух в войсках имеет первостепенное значение для победы. Так, в античности греки одолели персов (обладавших численно превосходящей армией) не в последнюю очередь благодаря высокому уровню мотивации.
Современные немецкие историки полагают, что генерал Людендорф, списывая поражение Германии на пропаганду Антанты, просто оправдывал собственные военные неудачи. Однако само значение информационных диверсий в годы Первой мировой выросло многократно. Это была тотальная война, в ней важно было мотивировать не только фронт, но и тыл. То, что немцы продержались целых четыре года — яркое свидетельство того, что их пропаганда была не так уж плоха.
Для передвижника-реалиста Серова создание картин часто становилось делом личным — больше, чем заказом. Мастер был известен тем, что работал над полотнами достаточно долго, иногда годами. Проводя бок о бок так много времени, живописец неизбежно сближался со своими натурщиками.
Зачастую художник работал с не с одним человеком, а с целыми семьями: представители известных родов, включая августейших персон, с большим желанием позировали прославленному мэтру живописи. Серов считал себя «простым художником», однако личные связи сделали его вхожим в круги элиты.
VATNIKSTAN предлагает читателям прикоснуться к истории работы живописца с именитыми фамилиями Российской империи.
Любимый учитель
В 1869 году семья Серовых с четырёхлетним Валентином уехала из России. За границей, в Париже, случилось судьбоносное знакомство мальчика с уже признанным мастером живописи — Ильёй Репиным. Именно он первым разглядел талант будущего Серова-портретиста.
Илья Репин. 1892 год. Третьяковская галерея
Папа маленького Валентина умер, когда тому было всего пять лет. Почти отеческая забота Ильи Ефимовича помогла Серову перенести утрату. Мальчик обрёл утешение в творчестве, а мастер кисти, как старший товарищ, его всему обучал. Серов навсегда запомнил тёплое отношение и впоследствии не раз изображал Репина.
Илья Репин. 1879 год. Художественный музей Мида (Амхерст, США)
С Веры Репиной, супруги Ильи Ефимовича, Серов писал свой первый серьёзный портрет.
Вера Репина. 1882 год. Третьяковская галерея
Вторая семья
В отрочестве Валентин Серов оказался в московском творческом кружке, который поддерживал купец-филантроп Савва Мамонтов. Художник не просто жил и творил за счёт мецената — постепенно он стал другом семьи.
Так появился второй серьёзный портрет кисти Серова. Художник запечатлел юную дочь Саввы, Людмилу (сами члены семьи прозвали её Милушей).
Людмила Мамонтова. 1884 год. Новгородский музей-заповедник
Для следующего портрета Серову позировал уже сам Савва Иванович.
Савва Мамонтов. 1885 год. Тульский художественный музей
С Мамонтовыми напрямую связан и самый известный портрет кисти Серова, прославивший автора ещё при жизни. На картине — вторая дочь мецената, Вера. Савва Иванович украсил этим портретом русский павильон Всемирной выставки 1900 года в Париже.
Девочка с персиками. Изображена Вера Мамонтова. 1887 год. Третьяковская галерея
Дружба с княгиней, сложности с князем, воспитание графа
Серов обрёл грандиозную славу. Самые богатые семьи России желали иметь портреты за его авторством. Художник отныне брался только за эксклюзивные заказы.
В 1900 году Серов начал трудиться над серией портретов представителей княжеской фамилии Юсуповых. Художник жил с ними в подмосковной усадьбе, работая над всеми заказанными портретами одновременно.
В письме жене Серов признаётся, что портрет князя Феликса вышел «пожалуй, удачнее всех<…> может быть потому, что не так старался».
Князь Феликс Юсупов, граф Сумароков-Эльстон. 1903 год. Русский музей
Портрет супруги Юсупова нравился автору меньше, но благодаря ему он получил известность и мировое признание. Вероятно, это случилось по «вине» натурщицы — самой богатой женщины России, приближённой к тому же к семье императора.
Княгиня Зинаида Юсупова. 1902 год. Русский музей
Серов получил заказы на портреты для всех членов семьи Юсуповых. У главы фамилии было два сына, Николай и Феликс. Со вторым из них художник быстро нашёл общий язык: они много общались даже в свободное от работы время. Художник стремился привить ему любовь к меценатству, помощи нуждающимся. И на портрете Феликс получился добрым, милым юношей.
Князь Феликс Юсупов. 1903 год. Русский музей
Портрет же первого сына долго не давался художнику. Николай не хотел позировать, да и с самим Серовым они не поладили. Художник не мог нанести даже первых штрихов из-за «капризности выражения его лица». В итоге картина вышла как будто бы незаконченной. В отличие от других работ юсуповской серии, здесь не был изображён питомец хозяина.
Князь Николай Юсупов. 1903 год. Русский музей
Августейшая чета
Серов оказался в фаворе у самой главной семьи страны. Художник много раз писал портрет императора. Валентин Александрович оказался первым живописцем, кто изобразил Николая II не в помпезно-парадном облачении, а простым, уставшим, интеллигентным человеком. На эту работу, судя по дневникам императора, у портретиста ушло всего пять дней. Картина досталась супруге императора и очень ей не понравилась, но почему-то долго висела у неё в кабинете.
Николай II. 1900 год. Третьяковская галерея
Серов успел сблизиться с Николаем, хотя они провели вместе не так много времени. Художник даже уговорил императора отправить Савву Мамонтова, который оказался под следствием, на домашний арест.
Государь по достоинству оценил мастерство портретиста и в том же году дал новый заказ.
В то время британская королева Виктория пожаловала Николаю II, как своему родственнику, шефство над Королевским шотландским драгунским полком. Российский император стал полковником иностранного военного формирования. Это звание Николай получил в 1894 году, в честь помолвки с внучкой королевы.
Именно Серову выпала честь изобразить монарха в непривычном образе.
Николай II в форме полковника Королевского шотландского драгунского полка. 1900 год. Музей Королевского шотландского драгунского гвардейского полка (Эдинбург, Великобритания)
Такие заказы доставались живописцу отнюдь не случайно. Ешё годом ранее он писал портрет Александра III в мундире датской Королевской лейб-гвардии.
Задача была не из лёгких. Изображать покойного императора надо было по памяти: сам Серов виделся с Александром после знаменитой аварии на железной дороге, а потом даже писал для него групповой семейный портрет (эта работа до нашего времени не сохранилась). Чтобы правильно отразить датские виды, Валентин Александрович специально отправился в Копенгаген.
Александр III. 1899 год. Королевский лейб-гвардии полк (Копенгаген, Дания)
Серов остаётся для нас не просто мастером-живописцем. Он обладал особым чутьём психолога, видя тончайшие грани человеческого характера, был способен в точности перенести их на холст. Его мягкий характер помогал легко обращать заказчиков портретов в близких друзей. Удивительная способность мастера находить подход к людям порождала не только шедевры живописи, но и прочные, тёплые связи с видными представителями своего времени. Талант и личные качества открывали Серову самые недоступные двери, помогая вносить свою лепту в историю мировой художественной культуры.
Всероссийский художественный научно-реставрационный центр (ВХНРЦ) им. академика И. Э. Грабаря закончил восстановление оклада иконы XII века. Он возвращён в Новгородский музей-заповедник.
Серебряный клад иконы Богоматери Одигитрия, известной как Корсунской или Иерусалимской, находился в реставрации около пятнадцати лет. Он относится к XII века, в то время как сама икона представляет собой напластования, самое раннее из которых написано не ранее XVI века, скорее всего, в замен обветшавшему оригиналу. Богоматерь Корсунская занимала важное место в интерьере Новгородского Софийского собора, и, после войны, выставлялась в музее.
Реставрационный процесс и основные выполненные манипуляции описываются так:
«С февраля 2005 года икона в окладе Богоматерь Корсунская находилась на реставрации в ВХНРЦ им. академика И. Э. Грабаря. Оклад был демонтирован с поверхности иконы, с его лицевой и оборотной стороны были удалены загрязнения и окислы, выполнен монтаж на новое основание (планшет).».
Герой нашего материала не получил военного образования, но стал крупнейшим и самым удачливым красноармейским командиром. Из вчерашних новобранцев он в кратчайшие сроки сколотил боеспособную армию, способную наносить чувствительные поражения профессиональным военным.
Будущий командарм прошёл все ступени карьеры, от рядового агитатора до самых высоких постов Советского государства. Именем Фрунзе были названы город Бишкек, Военная Академия, сотни улиц и предприятий.
VATNIKSTAN проследил, как «красный Наполеон» прошёл стремительный путь от уличных схваток до громких военных побед, но потерпел поражение в битве за собственную жизнь.
«Отдаю всего себя революции»
Михаил Фрунзе появился на свет 21 января 1885 года в Бишкеке. Отец будущего полководца, Василий Михайлович, попал в Среднюю Азию по долгу службы, как военный фельдшер. Его национальность в точности неизвестна: по одним данным, он был молдаванином, по другим — румыном. Отцовская фамилия имела румынские корни, изначально она писалась как «Фрунзеэ» (Михаил вычеркнет последнюю букву в годы Гражданской войны). Мать, Марфа Васильевна, была крестьянкой из Воронежской губернии — ещё в детстве она переселилась вместе с родителями в Туркменистан.
Фрунзе в детстве с сестрой Клавой
Михаил с раннего возраста демонстрировал гибкий ум и успехи в учёбе. Родители отдали сына в мужскую гимназию города Верный (ныне Алма-Ата, Казахстан), и тот окончил её с золотой медалью. После этого молодой Фрунзе поступил в петербургский Политехнический институт, где начал изучать экономику. В письме брату Фрунзе так обосновал свой выбор:
«Ты спрашиваешь, почему на экономическое отделение? Милый Костя, экономика — это основа всего! Мы будем с тобой лечить больного, а через год или месяц он погибнет от голода и грязи, от холода в своём убогом жилье! Лечить надо глубже — изменить всю жизнь, чтобы не было бедности и лишений ни у кого, никогда…
…глубоко познать законы, управляющие ходом истории, окунуться с головой в действительность, слиться с самым передовым классом современного общества — рабочим классом, жить его мыслями и надеждами, его борьбой и в корне переделать всё — такова цель моей жизни…».
На дворе стоял 1904 год, в студенческой среде набирали популярность революционные идеи. Михаил тоже увлёкся ими. В том же году он вступил в партию большевиков.
9 января 1905 года Фрунзе оказался среди манифестантов на Дворцовой площади. Он стал свидетелем расстрела демонстрантов царскими войсками, вошедшего в историю как Кровавое воскресенье. Михаила ранили в руку, но ему удалось скрыться от полиции у друзей. Позже он утверждал, что именно события на Дворцовой окончательно сформировали его как личность, сделав революционером.
Вскоре Фрунзе оставил обучение в институте. В Иваново-Вознесенске (ныне Иваново) он организовал боевую ячейку революционеров, вооружённых револьверами. В декабре 1905 года Фрунзе со своим отрядом принял участие в вооружённом восстании в Москве.
Бои на улицах города длились без малого девять дней: как царские войска, так и большевики понесли в них большие потери. В конце концов московское выступление оказалось подавлено властями, и Фрунзе скрылся в Иваново-Вознесенске. Там он перешёл на нелегальное положение, продолжив участвовать в стачках и забастовках.
В 1906 году Михаил принял участие в IV съезде РСДРП, проходившем в Стокгольме. Там он знакомится с Лениным и другими видными большевиками, которые оказали на его взгляды большое влияние. Но жить в эмиграции Фрунзе не собирался, и вскоре вернулся в Иваново-Вознесенск.
В начале 1907 года его арестовали за покушение на полицейского. На самом деле страж порядка не получил ни царапины, поскольку в решающий момент у Фрунзе заклинило револьвер. Однако уголовное наказание за нападение на представителя власти было очень серьёзным: юному большевику грозила смертная казнь.
В итоге приговор был смягчён и заменён каторгой с последующей ссылкой. Некоторые авторы утверждают, что это произошло «под давлением общественного мнения». Однако это маловероятно: Фрунзе в те годы не был широко известен. Более правдоподобная версия утверждает, что казнь отменили благодаря заступничеству сестры Михаила. Та направила командующему Московским округом Павлу Плеве письмо с просьбой о помиловании, приложив к нему положительные характеристики Фрунзе от вузовских преподавателей.
В начале 1914 года каторжный срок истёк. По условиям приговора Фрунзе должен был отправиться в пожизненную ссылку в селе Манзурка Иркутской губернии. В этой глухой деревушке он пробыл чуть более года, пока его вновь не арестовали за создание подпольной революционной ячейки. На этот раз Фрунзе сумел сбежать: он раздобыл документы на чужое имя и перебрался в Читу, где вскоре женился на дочери ссыльного народовольца Софье Поповой.
Фрунзе с женой Софьей. Около 1917 года
В 1916 году Михаил и его супруга покинули Читу и отправились в Минск, воспользовавшись поддельными документами. Там Фрунзе устроился статистом в Земский союз. По работе он много общался с солдатами, среди которых быстро начал вести революционную агитацию. Об этом стало известно командованию армии: пропагандисту грозил новый арест.
Но тут началась Февральская революция.
Фрунзе третий слева среди ссыльных в Манзурке. Ок. 1914 года
Начало Гражданской войны. В борьбе с Колчаком
В начале марта 1917 года Фрунзе получил должность начальника городской милиции Минска. Его люди разоружали полицейских и брали под контроль административные здания в городе. На этом посту Михаил пробыл до сентября, после чего был направлен партией в город Шуя (близ Иваново-Вознесенска). Там он занялся формированием боевых рабочих дружин.
В октябре того же года, во главе отряда из 2000 человек, Фрунзе участвует в уличных столкновениях со сторонниками Временного правительства в Москве. Здесь он впервые проявил себя как талантливый командир. Это не осталось без внимания партийных руководителей: карьера большевика-активиста стала набирать обороты.
В 1918 году Фрунзе получил назначение военным комиссаром Иваново-Вознесенской губернии, затем — комиссаром Ярославского военного округа (включавшего в себя уже несколько губерний). На этих постах он занимался организацией красногвардейских отрядов, а также подавлением восстаний против власти большевиков. Так, в июле 1918 года им было разгромлено знаменитое Ярославское восстание, организованное видным эсером Борисом Савинковым и длившееся 15 дней.
Эта победа также способствовала дальнейшему продвижению Фрунзе. Когда в конце 1918 года белогвардейский лидер Александр Колчак развернул наступление из Сибири, Фрунзе 26 декабря получил назначение командующим 4‑й армией Восточного фронта. Соответствующий приказ подписал лично Лев Троцкий, взявший способного командарма под своё крыло.
Для Фрунзе началась череда непрерывных боёв. В марте 1919 года его назначают командующим Южной группой Восточного фронта, в состав которой входило четыре армии.
Фрунзе в 1919 году
Помимо фронтовых сражений с колчаковцами, командарм подавлял многочисленные восстания бедноты, вспыхивавшие одно за другим в ответ на проводившуюся большевиками политику «военного коммунизма». Против организованного грабежа, именуемого «продразвёрсткой», поднимались десятки тысяч крестьян.
Самым крупным восстанием в марте-апреле 1919 года стала так называемая Чапанная война, развернувшаяся в Самарской и Симбирской губерниях. В ней приняло участие до 150 тысяч сельских жителей. Против них были выделены крупные соединения Красной армии, которые легко разбили в открытом бою необученные, плохо организованные крестьянские отряды.
К концу апреля восстание было разгромлено. Фрунзе докладывал начальству о его итогах:
«При подавлении движения убито, пока по неполным сведениям, не менее 1000 человек. Кроме того, расстреляно свыше 600 главарей и кулаков. Село Усинское, в котором восставшими сначала был истреблён наш отряд в 110 человек, сожжено совершенно».
Но основное внимание командарма оставалось направлено на борьбу с белой армией. Разобравшись с крестьянскими волнениями, он развернул мощное контрнаступление против сил Колчака. На южном направлении, где планировался главный удар, Фрунзе добился почти двукратного преимущества в живой силе над белыми, оголив другие участки фронта. Кроме того, на южном фланге красные также превосходили противника по числу орудий, пулемётов, самолётов и бронемашин. Такая стратегия несла в себе крупный риск: белые могли нанести удар по тем позициям, что оказались ослаблены.
Однако дальнейшие события показали, что расчёт Фрунзе был верен. Последовало стремительное наступление красных в ходе Бугурусланской, Белебейской и Уфимской боевых операций. Белые были разбиты, Уфа сдалась на милость победителей, противник отступил. За эти победы Фрунзе получил орден Красного Знамени, после чего назначен командующим всего Восточного фронта.
Контрнаступление Восточного фронта
Наступление продолжалось. Вскоре войска Фрунзе заняли Пермь, Екатеринбург, Златоуст и Челябинск. Белые оказались ещё дальше отброшены на восток, а соединение армий Колчака и Деникина, которого так боялись большевики, стало физически невозможным.
В этих боях отличился командир 5‑й армии 26-летний Михаил Тухачевский, что сильно повлияло на рост его дальнейшей карьеры. Другим прославленным подчинённым Михаила Фрунзе окажется командир стрелковой дивизии Василий Чапаев. Уже в сентябре 1919 года погибнет в бою, но впоследствии пропаганда и стихийный фольклор превратят его в одного из самых известных героев Гражданской войны.
К августу 1919 года основная задача Фрунзе на Восточном фронте была выполнена: армии Колчака были сломлены и откатывались всё дальше к востоку. «Красного Бонапарта» переводят командующим на Туркестанский фронт.
Фрунзе в годы Гражданской войны
Победитель пустыни
В результате контрнаступления РККА войска Колчака оказались расколоты на две части. Северная группа войск продолжила отступление и к концу 1919 года будет разгромлена, самого Колчак в феврале 1920 года большевики расстреляют.
Южная группировка белых отошла в Среднюю Азию, но продолжила сопротивление. Для борьбы с ней в августе 1919 года был сформирован Туркестанский фронт, в состав которого вошли части из южных армий Восточного фронта. На начальном этапе в подчинении Фрунзе оказались 114 тысяч человек. В будущем среднеазиатские соединения РККА будут пополнены мобилизацией местных жителей.
Едва вступив в должность командующего новым фронтом, Фрунзе организовал наступление. В ходе Актюбинской операции (продолжалась с 14 августа по 4 сентября) были разгромлена армия генерала Белова, после чего удар был нанесён по антисоветски настроенным казакам.
Путь на юг Средней Азии был открыт. 4 февраля 1920 года советские войска взяли Красноводск, расположенный на берегу Каспийского моря. Этот город оставался последним крупным оплотом белых на территории Средней Азии. Весной подверглась разгрому дивизия атамана Бориса Анненкова, остатки которой ушли в Китай.
Но на этом война в Средней Азии не закончилась. Большевикам всё ещё противостояли Хивинское ханство, Бухарский эмират и многочисленные басмаческие банды.
В «Докладе секретного отдела ВЧК о повстанческом движении по состоянию на ноябрь 1920 года» говорилось:
«В Туркестане, в Ферганской обл. свирепствует особая разновидность бандитизма — басмачество. «Басмач» на туземном узбекском языке значит «разбойник». Но басмачество уж давно перестало быть только разбойничьим движением. Оно превратилось в политически-белогвардейское антисоветское движение. Контингент басмачества составляют кулаки-сарты или „баи“ (хозяйчики), недовольные советской политикой в туземных „кишлаках“ (деревнях).
Движение носит „националистический“ характер против русских „колонизаторов“… Басмачи нападают даже на своих, грабят, убивают. За последнее время они нападают на ж.д. и разбирают пути, жгут хлопковые и мыловаренные заводы, нападают на богатые хлопковые запасы и жгут их, нанося удар нашей текстильной промышленности.… Между прочим, среди басмачей есть много русских офицеров и казаков разбитого отряда Анненкова, пробравшихся в Фергану из Китая».
Поскольку среднеазиатские повстанцы использовали партизанские методы ведения войны, борьба с ними затянулась на долгие годы.
Последней крупной победой Фрунзе на Туркестанском фронте стал разгром армии бухарского эмира. Операция была проведена с 29 августа по 2 сентября 1920 года. Бухара пала. Её правитель Сейид Алим-хан скрылся в соседнем Афганистане. На территории эмирата была образована Бухарская народная советская республика.
Тем временем Фрунзе уже получил новое назначение: в сентябре 1920 года он возглавил Южный фронт, действующий против армии Врангеля.
На Южном фронте
В конце августа 1920 года соединения Тухачевского были разбиты на подступах к Варшаве. Этим воспользовался белый генерал Пётр Врангель, развернувший наступление из Крыма. Правительство большевиков поставило целью покончить с Врангелем до зимы. Для этого и был вызван из Туркестана Михаил Фрунзе, снискавший к тому времени славу самого успешного красного командира.
На Южном фронте у командарма сложилось более чем двукратное численное преимущество над Врангелем: 135 тысячам со стороны РККА противостояло около 50 тысяч белых. Фрунзе также имел значительное преимущество в технике. Шансов на победу у Врангеля не было: ему даже не удалось заключить союз с лидером Польши Пилсудским для совместного похода против большевиков.
Единственной надеждой белого генерала оставались укрепления Перекопского перешейка, которые тот считал неприступными. Они и в самом деле выглядели грозно. Их стены простирались на 11 км в длину, имели высоту 10 метров. Перед укреплениями был вырыт 10-метровый ров, перед которым тремя линиями шли заграждения из колючей проволоки. Однако даже это Врангеля не спасло.
В конце октября РККА перешла в наступление в Северной Таврии. Белые были отброшены в Крым, после чего перед Фрунзе встал вопрос о штурме Перекопа. Понимая, что лобовая атака укреплений неминуемо приведёт к огромным потерям, Фрунзе главным направлением атаки выбрал расположенное рядом озеро Сиваш, через которое солдаты могли пройти вброд.
К моменту решающего удара Фрунзе собрал под своим командование уже 187 тысяч бойцов, тогда как у Врангеля осталось лишь 35 тысяч. В ночь на 8 ноября, при 11-градусном морозе и по грудь в ледяной воде, красноармейцы форсировали Сиваш и вышли в тыл к белым. В тот же день была предпринята и лобовая атака перекопских укреплений, окончившаяся провалом: около половины задействованных красноармейцев погибли под плотным огнём артиллерии и пулемётов. Однако перешедшие Сиваш части уже подходили к Перекопу с юга. В ночь на 9 ноября белые вынуждены были покинуть свои укрепления.
«Переход Красной Армии через Сиваш». Николай Самокиш. 1935 год
Следующие два дня продолжались бои за вторую линию укреплений — юшуньские позиции. К 11 ноября они оказались прорваны: дорога в Крым отныне была открытой. В тот же день Фрунзе передал Врангелю по радио ультиматум:
«Ввиду явной бесполезности дальнейшего сопротивления Ваших войск, грозящего лишь бессмысленным пролитием новых потоков крови, предлагаю Вам немедленно прекратить сопротивление и сдаться со всеми войсками армии и флота, вооружением и всякого рода военным имуществом.
В случае принятия Вами означенного предложения Реввоенсовет армии Южного фронта на основании представленных ему центральной Советской властью прав гарантирует сдающимся, включительно до лиц высшего комсостава, полное прощение в отношении всех поступков, связанных с гражданской борьбой.
Всем не желающим остаться и работать в социалистической России будет дана возможность беспрепятственного выезда за границу при условии отказа на честном слове от дальнейшей борьбы против рабоче-крестьянской России и Советской власти. Ответ ожидаю до 24 часов 11 ноября с. г. Моральная ответственность за все возможные последствия в случае отклонения делаемого честного предложения падёт на Вас».
Перекопская операция
Врангель ответа не дал: он уже был занят организацией эвакуации. На корабли погрузились около 146 тысяч человек, включая гражданское население. Все они благополучно покинули Крым.
Как только Крым заняли красные, слова о «полном прощении» были забыты. С ноября 1920 по март 1921 года чекисты расстреляли от 120 до 150 тысяч крымчан по подозрению в сотрудничестве с белыми. Фрунзе, обещавший жителям полуострова полную амнистию, уже не мог повлиять на массовые казни.
После этой победы удачливый командарм был назначен командующим всех советских войск Украины и Крыма. С ноября 1920 по август 1921 года подконтрольные Фрунзе войска сражались с повстанцами Нестора Махно, который ещё недавно был союзником красных и тоже отправлял своих солдат штурмовать Перекоп.
Силы вновь оказались неравными: красные обладали многократным перевесом в числе и вооружении. Но махновцы пользовались активной поддержкой местного населения, так что борьба растянулась на долгие девять месяцев. В итоге, конечно, их отряды были разбиты. Сам Махно с остатками преданных сторонников смог уйти в Румынию. На этом Гражданская война для Фрунзе закончилась.
Внезапная смерть
В начале 1920‑х годов командарм находился на пике популярности. Прославленный полководец, побеждавший врага везде, куда его посылало партийное руководство, он стал одним из самых влиятельных в стране людей. Его дружбы искали многие большевики, а открыто враждовать с ним побаивались.
В марте 1924 года Фрунзе стал заместителем Троцкого, председателя Реввоенсовета. А в январе следующего года Фрунзе уже заменил своего бывшего покровителя как в РВС, так и на должности наркома по военным и морским делам.
XIV партконференция, апрель 1925 года. Фрунзе второй слева
В то время противостояние Троцкого и Сталина находилось в самом разгаре. Фрунзе выдерживал нейтралитет и не поддерживал ни одну сторону. Это создавало известное напряжение: прославленного командарма без колебаний поддержала бы вся Красная армия.
Троцкий в годы войны сильно способствовал продвижению Фрунзе. Но когда последний заменил своего патрона на всех постах, их отношения быстро ухудшились. Кроме того, «красный Бонапарт» дружил с Климом Ворошиловым, верным сторонником Сталина.
Между тем в октябре 1925 года у бывшего командарма обострилась язва желудка, подхваченная ещё в годы каторги. Заболевание находилось в запущенном состоянии, но не было смертельным. ЦК партии принял решение о необходимости операции. Фрунзе поручили известному и опытному хирургу Владимиру Розанову. В 1922 году тот оперировал самого Ленина, а годом ранее — Сталина.
Однако при лечении председателя РВС оказались допущены грубые ошибки хирургического вмешательства. Наркоз с первого раза не подействовал на пациента. Для общей анестезии использовались эфир и хлороформ. Обычно их применяют по отдельности: хирурги в то время хорошо знали, что в противном случае необходимо максимально уменьшить дозу обоих веществ. Однако этого сделано не было. Произошла передозировка эфира в четыре раза, а хлороформа — в полтора. Это повлекло за собой гибель Михаила Фрунзе, случившуюся 31 октября 1925 года.
Супруга командарма, Софья, не смогла пережить смерть мужа: в сентябре 1926 года она покончила с собой. Круглыми сиротами остались их дети — шестилетняя Татьяна и трёхлетний Тимур.
Могила Фрунзе. Современный вид
Подобная передозировка не могла произойти случайно. Не остаётся сомнений, что Фрунзе был убит намеренно, а не по неосторожности. Но кто был заказчиком убийства? Основных подозреваемых двое — Троцкий и Сталин, боровшиеся за власть. Сразу после гибели военачальника сторонники последнего распространили слухи, что полководец был убит людьми своего бывшего патрона.
Однако вскоре в версии причастности Троцкого к убийству начали сомневаться. Уже в 1926 году писатель Борис Пильняк опубликовал «Повесть непогашенной луны», где в образе командарма Гаврилова легко узнавался Фрунзе. Его отравителем выписан «негорбящийся человек из дома номер первый», в образе которого проглядывали черты Сталина. Сразу после публикации повести в журнале «Новый мир» весь тираж был конфискован, а сама повесть запрещена и объявлена «контрреволюционной». Сам Пильняк в 1938 году будет расстрелян.
Ещё более убедительным доказательством невиновности Троцкого в смерти Фрунзе выступает дальнейшая судьба хирурга Розанова. За гибель своего пациента он не только не понёс наказания, но, напротив, сделал стремительную карьеру. Уже в 1925 году его именем будет назван 10‑й корпус больницы им. С. П. Боткина. В 1929 году Розанов стал главным врачом Кремлёвской больницы, в 1932‑м — Героем Труда. А в 1934 году хирург умер в возрасте 61 года. Более чем сомнительно, что такая карьера могла сложиться у человека, выполнявшего волю Троцкого.
Освободившиеся со смертью Фрунзе посты председателя Реввоенсовета и наркома по военным и морским делам занял всецело преданный Сталину Ворошилов. Если вспомнить, что в 1930‑е годы «отец народов» уничтожил и многих других командиров Гражданской войны — таких как Тухачевский, Уборевич, Якир, Блюхер, Антонов-Овсеенко, Вацетис, или Дыбенко, — то версия причастности генерального секретаря партии к гибели «красного Бонапарта» более чем логична.
Выводы из этих фактов каждый может сделать для себя сам.
В издательстве Европейского в Санкт-Петербурге выходит переиздание монографии Дмитрия Козлова «Клином красным бей белых». Дмитрий Козлов — кандидат искусствоведения, сотрудник Европейского университета, специалист по искусству и архитектуре XX века.
Монография посвящена раннесоветскому плакату. Он стал местом манифестации авангарда с его тяготением к геометрии и ярким образам. Особенный акцент сделан на исследовании геометрии на советских плакатах и на повторяющихся фигурах.
Автор так выделяет один из повторяющихся мотивов:
«И если „Витрувианский человек“ Леонардо да Винчи — своеобразная эмблема эпохи Возрождения, то для авангарда такой эмблемой стал клин, врезающийся в круг. Устойчивость этой комбинации в русском искусстве 1910–1920‑х убеждает в том, что революционность графически изображалась именно так».
