Барон Роман Фёдорович Унгерн фон Штернберг — уникальный, а вместе с тем и типический персонаж русской истории начала XX века. Его яркая, авантюрная судьба служит отличным оттиском настроений старого служилого дворянства Российской империи, которое, потеряв в ходе Великих реформ привычное место и роль в государстве, стремилось найти себя в новой жизни. И каждый делал это по-своему.
«Грядущие гунны». Детство и взгляды дворянина в переломную эпоху
Роман Фёдорович родился в 1885 году в семье немецкого остзейского рода, представителя особой древней касты внутри русского дворянства, которая отличалась особенной рыцарственностью и верностью престолу. Именно остзейцы дали имперской армии в начале XX века целую плеяду талантливых офицеров среднего ранга, стремившихся, вопреки меняющейся жизни, утверждаться в ней так же, как и сотни лет назад — службой государю на полях сражений.
Несмотря на благоприятные условия для развития капитализма в прибалтийских губерниях, барона Романа Фёдоровича никогда не прельщала мысль о финансовой или вообще гражданской карьере.
Учителя постоянно жаловались родителям на неусидчивость, небрежность и импульсивность его характера. Из Морского корпуса, в который его устроили родители, барон бежал, не окончив курса, и направился в Маньчжурию к театру военных действий против Японии. Успел он, впрочем, только к окончанию сражений и манёвров в Маньчжурии.
Роман Фёдорович Унгерн в годы Первой мировой войны
Возможно, уже тогда дикая восточная область, населённая бурятами, монголами, китайцами, русскими раскольниками и казаками, обратила на себя особенное внимание молодого юнкера. Барон Унгерн, как и многие представители русской интеллигенции Серебряного века, был изначально разочарован в современной ему европейской культуре, образе жизни и мыслей. Он инстинктивно предчувствовал страшный социальный взрыв, который должен был сокрушить весь старый порядок вещей. Ярче всего такие настроения людей Серебряного века выразились в знаменитом стихотворении Валерия Бросова «Грядущие гунны».
Где вы, грядущие гунны,
Что тучей нависли над миром!
Слышу ваш топот чугунный
По ещё не открытым Памирам. На нас ордой опьянелой
Рухните с тёмных становий —
Оживить одряхлевшее тело
Волной пылающей крови.
Его автор, как и барон Унгерн, уже не разделял общепринятых ценностей личной гражданской свободы, государственного порядка и спокойствия, гуманизации межгосударственных отношений.
Им казалось, что весь накопившийся клубок противоречий и внутренних сложностей европейского общества (каковым они считали и русское) должна радикально, быстро и навсегда разрешить некая принципиально новая, чуждая Европе, «нравственно молодая» сила. Отсюда приветствие ожидаемого нашествия «новых гуннов».
Такой своеобразный спиритуализм русской интеллигенции начала века наложил громадный отпечаток на взгляды и саму личность барона Унгерна. Его полное разочарование в «Европе» в самом широком смысле понятия стало обоснованием для особенной, наивной и слепой любви к её противоположности — «Азии» в широком смысле слова. Ему было свойственно восхищение неустроенной и всё ещё «первозданной» частью мира, тектоническими потрясениями, которым она подвергала мир в разное время, соединялась в его воззрениях. И глубокая вера в некую «живительность» такого коллективного «доброго дикаря» для «ветхой» Европы, соединённая с наивным патриархальным монархизмом.
Атаман Григорий Михайлович Семёнов
Уже в окопах Первой мировой войны, записавшись в Нерчинский казачий полк (комплектовавшийся в том числе в Маньчжурии и приграничных областях), барон Унгерн познакомился с командиром одной из разведывательных сотен полка — есаулом Григорием Семёновым. Два молодых офицера быстро сошлись на почве особенного интереса к азиатскому Востоку и консервативных взглядов.
В отличие от остзейского дворянина, романтика и мистика Унгерна, Григорий Семёнов родился и вырос казаком Забайкальского войска. Для него Маньчжурия и Монголия были ближайшей периферией, в чьих реалиях он прекрасно разбирался с самого детства. Одновременно, Семёнов — практик и реалист до мозга костей, — не испытывал полурелигиозного преклонения перед азиатами, не считал их некоей «новой спасительной силой». Он лишь осознавал перспективы, которые русскому правительству давала постепенная многоплановая колонизация диких просторов Монголии и Маньчжурии.
Два однополчанина, две яркие противоположности быстро сдружились и стали верными соратниками на всю оставшуюся жизнь.
«Атаманское государство» в Забайкалье
Осенью 1917 года Семёнов и Унгерн были направлены в уже родное для обоих Забайкалье вербовать солдат в части действующей армии, которая почти год страдала от ужасающего падения дисциплины, полного морального разложения личного состава полков и утраты офицерами привычных функций. Там — на железнодорожной станции Даурия — их застало известие о перевороте в Петрограде.
Семёнов и Унгерн резко не приняли захват власти большевиками, которых считали главными виновниками анархии и развала армии, вакханалии убийств и грабежей в тылу. Уже в ноябре 1917 года два казачьих офицера сколотили из пары десятков своих друзей и сослуживцев импровизированную милицию, которая прочёсывала проходящие поезда и вытравляла из солдатской среды революционных пропагандистов, стремясь не допустить мародёрства и насилия на станции. К ним постепенно примыкали офицеры и казаки, возвращавшиеся с фронта через охваченную анархией Россию.
Семёнов и его люди были объявлены первыми мятежниками против советской власти, которая тогда только начала организационно оформляться в европейской части страны.
Свою быстро разраставшуюся группу Семёнов и Унгерн назвали Особым Маньчжурским отрядом, который в конце года был вынужден оставить Даурию и с боями против подошедших частей Красной гвардии отошёл за линию границы в Маньчжурию.
Советская карикатура на атамана Семёнова
После мятежа Чехословацкого корпуса и начала интервенции, сильно увеличившийся отряд вновь вторгся на русскую территорию. Своим энергичным наступлением он ускорил полное падение советской власти в Восточной Сибири. Авторитет Семёнова, объявившего себя атаманом Забайкальского войска, взлетел до частых упоминаний во французских и американских газетах, не считая советских. Под его командованием теперь находился полноценный хорошо вооружённый и оснащённый армейский корпус с собственной артиллерией, броневиками, бронепоездами и аэропланами.
На освобожденной территории быстро возникла собственная атаманская администрация, которая лишь в общем признавала адмирала Колчака в Омске, фактически же власть Верховного правителя оканчивалась на станции Нерчинск.
Григорий Михайлович Семёнов с офицерами американского оккупационного корпуса в Чите
Барон Унгерн стал ближайшим заместителем Семёнова и комендантом той самой Даурии. Под его началом находилась особенно пестуемая атаманом Азиатская дивизия, составленная из русских казаков и офицеров, наёмников-бурятов, китайцев и маньчжуров. Уже в это время проявился и стал широко известен суровый нрав барона, который справедливо считал одним из причин краха империи падение армейской дисциплины.
Большевистская пресса и даже колчаковские журналисты-либералы называли станцию Даурию «страшным застенком» и тиражировали действительно имевшие место случаи жестоких расправ с советскими агитаторами, партизанами и их укрывателями: прогон через строй, порку до мяса, поливание в сорокаградусный мороз ледяной водой.
Результатом жёстких мер барона и его начальника стало почти полное прекращение партизанского движения и бросавшаяся в глаза разница в состоянии Восточной и Центральной Сибири, где правительство Колчака быстро утрачивало контроль над армией и обществом.
В конце 1919 года центр боевых действий сместился к границам семёновского атаманства, адмирал Колчак был арестован и расстрелян мятежниками в Иркутске. Его разбитые войска стремительно отступали, надеясь прийти в себя в Забайкалье. По пятам за ними шли регулярные части Красной армии командарма Уборевича, которые во много раз превосходили и колчаковцев, и силы семёновских казаков. Атаман тем не менее сумел поставить потрёпанные части Колчака под свою власть и общими усилиями собственных войск и отступивших полков, постоянно переходя в короткие контрнаступления, сковать продвижение Уборевича.
Вторжение в Монголию
Понимая, что долго противостоять многочисленным регулярным соединениям красных не удастся, Семёнов разработал амбициозный план перехвата инициативы, чтобы коренным образом переломить ситуацию в Сибири.
Именно здесь настал звёздный час барона Унгерна.
Его усиленная Азиатская дивизия вместе с колчаковскими полками должна была стремительно вторгнуться в Монголию и пополнив там свои ряды, атаковать тылы большевистских войск в Сибири — как раз те области, где в 1920 года гремели массовые крестьянские восстания. Разрушив тыл Уборевича, войска Унгерна синхронно с семёновскими казаками должны были взять в клещи противника и уничтожить основную массу красных войск в Сибири.
В конце 1920 года дивизия Унгерна вступила на территорию Монголии. Однако здесь ситуация сразу резко изменилась. С одной стороны, движение барона не поддержали колчаковские части, которые вдрызг рассорились с Семёновым, а самого Унгерна считали сумасшедшим фанатиком. С другой, на территорию Монголии чуть ранее Азиатской дивизии вошли войска северокитайских милитаристов, которые оккупировали столицу области — Ургу, взяв в заложники теократического монгольского правителя — Богдо-гэгэна VIII. Сказался и характер самого барона, который рассматривал поставленную перед ним чисто тактическую задачу в масштабных идеологических красках. Роман Фёдорович считал, что его манёвр должен положить начало великому походу азиатской конницы на Москву, с тем чтобы восстановить там свергнутую династию и избавить пространство бывшей империи от большевиков. Знаменем Азиатской дивизии стала монограмма формально последнего русского императора — великого князя Михаила Александровича — «МII».
«Последний поход за Веру, Царя и Отечество». Художник Дмитрий Александрович Шмарин. 2002 год. На переднем плане — Барон Унгерн во главе Азиатской Конной Армии
Очень много времени и сил барон посвятил боевым действиям против китайцев, которых его войска в итоге выбили из Урги и Монголии. После этого Унгерн начал переговоры с Богдо-гэгэном VIII о создании некоей азиатской антибольшевистской конфедерации под его духовной властью и военным предводительством самого Романа Фёдоровича. Его теперь всецело занимала идея воссоздания империи Чингисхана.
Барона окружило множество мистиков, колдунов и шарлатанов, правительство Богдо-гэгэна VIII умело пользовалось его дипломатической безграмотностью. Драгоценные недели были потеряны в пустых совещаниях, которые были тем более бессмысленны, что Роман Фёдорович был начисто лишён качеств хорошего дипломата. Его войска понесли большие потери в боях с китайскими частями, которые совсем не собирались навсегда уходить из Монголии.
Слух о военных и дипломатических предприятиях Унгерна быстро дошёл до красного командования, которое начало лихорадочно укреплять тылы и подтягивать туда новые соединения. В Забайкалье, не дождавшись эффекта от запланированного манёвра, Семёнов под усилившимся давлением должен был оставить свою столицу Читу, и вновь, как и два года назад, отойти в Маньчжурию. Тем самым разработанный им план масштабного контрнаступления провалился. Действия барона Унгерна в Монголии потеряли изначальный смысл.
Осознав в конце концов гибельность промедления, с серьёзным опозданием барон всё же вторгся в тылы красных войск. Предсказуемо, его части потерпели поражение на подходе к столице провозглашённого большевиками буферного государства — Дальневосточной республики (ДВР). Как человек упорный и всё более одержимый отвлечённой идеей азиатского похода на запад, Унгерн повторил вторжение ещё два раза. Тем временем в оставленном им гарнизоне Урги начался мятеж. Восставшие офицеры убили ближайшего штабного офицера Унгерна и отказались подчиняться терявшему связь с реальностью барону. На южной границе Монголии снова появились китайские части, а на западной — войска «красных монголов» Сухе-Батора. Так ревностно и жестоко укреплявший дисциплину в своих частях барон Унгерн был арестован собственными офицерами, которые окончательно разочаровались в нём как командире и в отличие от него понимали, что теперь речь идёт только о своевременном отходе в Маньчжурию. Отступающие части Азиатской дивизии были разгромлены советскими войсками и частями Сухе-Батора, а сам Роман Фёдорович выдан правительству Дальневосточной республики.
Барон Унгерн на допросе в штабе 5‑й Красной армии, 1921 год
В Новониколаевске (ныне Новосибирск) над Унгерном был устроен театрализованный показательный процесс. Публичные допросы, речь обвинения и приговор барона стали важной частью в создании советского мифа о противниках в Гражданской войне.
Барон Унгерн был представлен выжившим из ума религиозным фанатиком, палачом, маниакально жестоким человеком. В его фигуре и войсках наиболее были собраны и воплотились все контрреволюционные силы — русские офицеры и казаки, монгольские феодалы, китайские и бурятские наёмники, которые все выступали как агенты японских империалистов. Вслед за большевистской театральной импровизацией, образ Романа Фёдоровича приобрёл гипертрофированный и во многом нереальный облик в последующей исторической беллетристике советского и постсоветского времени. Персонаж барона Унгерна появлялся в фильмах «Его зовут Сухэ-Батор» (1942), «Исход» (1962), «Кочующий фронт» (1971) и некоторых других.
Документальный фильм «Последний поход барона». В фильме восстановлены эпизоды суда над бароном. 2015 год
Но его фигура интересна не столько в действительности нереальными планами воссоздания империи Чингисхана, похода «новых гуннов» на запад и очищения России от большевиков, сколько самой личностью барона. Его взгляды и судьба — яркий пример напряжённых духовных исканий и пертурбаций русской интеллигенции предреволюционного времени. Интеллигенции, которая хорошо чувствовала необратимость и жуткую сущность надвигающихся перемен, но не могла понять их характера, уяснить себе их механизма. В этом смысле изначально «выброшенный» из реальной жизни ещё до революции барон Унгерн, как и множество его сослуживцев и потенциальных единомышленников, каждый по-своему, и все в одиночку, сделали попытку противопоставить что-то надвигающемуся неизвестному ему царству красных.
В субботу, 5 июня этого года, в городе Гатчина под Санкт-Петербургом был открыт памятник императору Александру III. В церемонии открытия принял участие президент России Владимир Путин. Вскоре после этого пользователи социальных сетей обратили внимание, что на груди императора вместо восьмилучевой звезды ордена Андрея Первозванного изображена шестилучевая звезда.
К 6 июня скульптуру оперативно исправили. По словам автора проекта Владимира Бродарского, на макете орден был изображён верно, хотя на опубликованных ранее фотографиях макета видно шестилучевую звезду.
Как сообщает ТАСС, памятник Александру III установлен перед Большим Гатчинским дворцом — любимой резиденцией императора — по инициативе Гатчинского музея-заповедника, Российского исторического общества и Российского военно-исторического общества в рамках реализации нацпроекта «Культура». За его основу взят эскиз скульптора Паоло Трубецкого, который работал над памятником императору в конце XIX века. Современный проект осуществил Владимир Бродарский, выпускник Санкт-Петербургского государственного академического института живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина.
С допотопных времён Россия делилась на западников и славянофилов. Как только идея «окна в Европу» стала чем-то реально обозримым, этот конфликт разгорелся, кажется, вечным огнём. Особенно ярко это отразилось на истории нашей популярной музыки, которая, с одной стороны, появилась в изолированной стране, а с другой — изначально была эрзацем музыки, пришедшей с той стороны железного занавеса контрабандным путём.
Это породило несколько невротичное состояние в среде музыкантов, если угодно, кризис идентичности: были те, кто следовал идее, что нужно держаться русских корней, а были те, кто всеми силами старался использовать музыку как портал в мир шоу-бизнеса стран развитого капитализма. Не менее часто обе интенции встречались у одних и тех же артистов, старающихся кое-как породнить квас с кока-колой. Здесь представлена история о том, как (не)сложилась попытка экспансии русской музыки на Запад.
VATNIKSTAN запускает цикл из пяти материалов Петра Полещука об экспансии русской поп-музыки на Запад: от «горби-рока» и европейского проекта нулевых до Pussy Riot, русского рэпа и Новой русской волны.
Джоанна Стингрей с музыкантами ленинградского рок-клуба. Фото из архива Джоанны Стингрей. 1980‑е гг.
Восьмидесятые: «красная волна»
Едва ли поколение дворников и сторожей могло подумать, что вслед за потерями комсомольских билетов следующая глава в их официальной идентификации будет связана с концертами далеко за пределами СССР. Первая идея экспорта русской музыки буквально «свалилась» на наших классиков русского рока с приездом Джоанны Стингрей (студентки Университета Южной Калифорнии, успевшей записать нью-вейв пластинку Beverly Hills Brat).
В 1984 году Джоанне представляется возможность побывать в СССР в качестве туристки. Незадолго до поворотного путешествия Джоанна узнаёт от своих знакомых о том, что в Советском Союзе тоже существует рок-музыка, а заодно получает телефон «настоящей рок-звезды Советского Союза» Бориса Гребенщикова*, «русского Боуи и Дилана» разом. Как принято говорить, тогда всё изменилось и для них, и для наших: знакомство с ленинградской рок-тусовкой, помощь музыкантам, а также первая любовь в лице гитариста «Кино» Юрия Каспаряна. Своего рода синопсисом всей этой истории стал выпуск на Западе компиляции русских рокеров на пластинке Red Wave. Как писала сама Стингрей:
«— Нужно выбрать группы, — говорю я, сразу входя в состояние трактора. — Конечно же, „Аквариум“ и „Кино“. Кто ещё, как ты думаешь?
В конечном счёте мы решили включить „Алису“ и „Странные Игры“ обе группы обладали невероятным магнетизмом, и ребят из этих групп я тоже считала своими друзьями. Эти четыре группы — пожалуй, лучшее, что было в рок-клубе того времени, — могли придать альбому разнообразное, свободное, раскованное звучание: эклектичность „Аквариума“, тёмный поп „Кино“, жёсткий рок „Алисы“ и пульсирующий ска-ритм „Странных Игр“.
Любой здравомыслящий человек ограничился бы одной этой, и без того непростой задачей, но меня сжигало желание сопроводить альбом ещё и видеоклипами, снабдить таким образом музыку ещё и визуальным рядом. Запущенное буквально несколькими годами ранее MTV вовсю набирало в Америке популярность, и видеоклипы стали лучшим способом продвижения новой музыки на рынок. Кроме того, мне было очевидно, что каждая из отобранные нами групп обладала своим ярко выраженным лицом и что вместе они составят контрастную и невероятно зрелищную картину. Борис оставался Борисом — сильный и красивый, как Аполлон; Виктор Цой со своей гривой волос, чёрным гримом и радужно переливающимися рубашками выглядел как капитан пиратского судна; „Алиса“ излучала яростную дерзкую энергию, как какой-то неведомый наркотик; а „Странные Игры“ были нескончаемым праздником мерцающих огней и по-шутовски смешных и ярких персонажей».
Помимо мифов о том, что весь этот проект должен был вырасти в полномасштабную экспансию, также ходили слухи, что американцы замыслили целый художественный фильм о русском роке (где, согласно Стингрей, сам Боуи вызвался сыграть Гребенщикова*). Увы, альбом «Red Wave» не стал той матрёшкой русской культуры, которую из него пытались сделать.
Тем не менее определённый барьер был снят: русские рокеры покатили с гастролями по землям обетованным. В той или иной степени, при помощи Стингрей (и, разумеется, активизировавшегося Троицкого и других культуртрегеров) некоторые музыканты отправились с гастролями по Европе и Америке — Стас Намин, «Звуки Му», Аукцыон, позже «Парк Горького» и другие. Например, «Звуки Му» успели очаровать Дэвида Томаса из Pere Ubu и даже оказались на шоу Джона Пилла.
Некоторым повезло начать работу с западными продюсерами — «Звуки Му» с Брайаном Ино, Гребенщиков* с Дэйвом Стюартом — и выпустить пластинки на тамошних лейблах (Сергей Курёхин на английском Leo Records). Гребенщиков* выступил у Леттермана, дав весьма скандальное (не в свою пользу) интервью. Стас Намин оказался в списках участников записи первого сольного альбома Кита Ричардса, «Чёрных русских» подписал Motown.
Борис Гребенщиков* на шоу Дэвида Леттермана
Стас Намин отмечал, что во время перестройки интерес к советской культуре значительно возрос:
«На Западе в то время был интерес ко всему русскому, особенно в Америке — после стольких лет антисоветского бойкота».
Что примечательно, интерес был обоюдный, но, возможно, со стороны Запада ещё сильнее: поскольку вся рок-музыка в восьмидесятых стала сугубо коммерческой, корпоративной и лишённой того потенциала, которым обладала прежде, западные артисты захотели отыскать нечто интересное в «антирыночном» пространстве русского рока. Исследователь «горби-рока» Александр Морсин отмечал:
«Это настроение было во многих статьях, но нагляднее всего в телемосте Лондон-Ленинград, там об этом говорят в лоб. Гэбриэл, Ино, Крисси Хайнд так и говорят: нас пожрали деньги, мы хз что делать. У вас денег никогда не было, и вы бодрые. В чём секрет?… Интерес 100% был, но больше исследовательский и медийный, куда меньше — музыкальный».
Телемост «Ленинград — Лондон». Телевстреча рок-музыкантов Великобритании и СССР (1988)
Как в исследовании «От „красной волны“ до „новой русской волны“: российский музыкальный экспорт и механика звукового капитала» писал Марко Биазиоли:
«Несмотря на это, русским музыкантам тогда не удалось покорить англоязычную публику — причинами тому были и пережитки холодной войны, и предрассудки публики, и недоразвитость советской рок-индуcтрии».
Но, пожалуй, главной причиной был языковой и культурный барьер — русским было трудно понять, как верно презентовать себя западному слушателю. Впоследствии Гребенщиков* неоднократно отмечал, что Боуи дал ему наставление «не допустить, чтобы они [американцы] сделали из альбома [БГ] очередной американский альбом». Что, к сожалению, и случилось.
Гребенщиков*, выпустивший «Rado Silence», стал негласным символом «русских музыкантов на Западе», однако, скорее, для своих же соотечественников — американцем БГ предстал на альбоме весьма конвенциональной фигурой, от которой ждали русской экзотики, а получили, как позже язвительно отзывался Игги Поп, человека, который «косил под Боуи».
Вопрос: а мог ли вообще патриарх русского рока предстать как-то аутентично, но доступно, учитывая, что собственной поп-музыкальной идентичности в СССР вовсе не существовало?
Джоанна Стингрей и Борис Гребенщиков*
Как писал Биазиоли:
«Кроме того, провальным оказалось и политическая репрезентация БГ. Представленная западной аудитории фигура БГ не вызывала как такового интереса, так как не представляла никакой критики социалистического государства и никакой наружной экзотической черты, за которую западная публика могла бы зацепиться. Маркетинг-эксперт CBS Джей Кругман утверждал, что связь с Россией „будет первым, за что ухватится публика“. Соответственно, Гребенщикова* представляли одновременно как однозначно русского и как англофила, подчёркивая его близость с англо-американской традицией. Маркетологи продвигали „Radio Silence“ как манифест конца холодной войны — но не учли того, что новая дружба народов никак не была отыграна ни в звуке, ни в культурном поведении БГ».
Eurythmics и БГ на концерте в Уэмбли
В июне 1988 года Борис Гребенщиков оказался на стадионе «Уэмбли» на одной сцене с Энни Леннокс, солисткой Eurythmics. Это была их последняя песня на концерте в честь 70-летия революционера, борца с апартеидом и узника совести Нельсона Манделы. Эпохальный концерт транслировали 67 стран мира на общую аудиторию в 600 миллионов телезрителей. Но, как отмечает Александр Морсин:
«…конечно, когда Энни Леннокс вызывает на сцену БГ — это дипломатический жест, спасение утопающих, сброс провианта с вертолёта».
Аналогично и с другими пионерами — любопытно, как Ино, увидев Петра Мамонова, разглядел в нём нечто средневековое, тогда как русскому слушателю/зрителю было совершенно очевидно, что Мамонов — кривое зеркало обездоленного русского мужика. Запись альбома с Ино, как и последующее продвижение альбома, тоже обернулись проблемой: так между интеллигентным Ино и Мамоновым, который отличался нахрапом, образовался конфликт не столько культурный, сколько творческий.
Брайан Ино и Звуки Му
Всё это подводит к довольно печальному выводу: русский рок, выбравшись за пределы занавеса, к сожалению, так и не нашёл слов, чтобы примирить западного слушателя со своим «продуктом». Один из главных музыкальных критиков, Роберт Кристгау, написал в The Village Voice, что советский рок звучит как
«…дежавю: <…> то, что такая романтическая болтовня сделала Гребенщикова* подпольным героем в СССР, доказывает лишь что тоталитаризм заставляет [артистов] рисковать ради самых беззубых банальностей».
Справедливости ради тот же Кристгау был весьма лестен к «Кино», написав:
«Когда его [Цоя] согруппники затягивают высокое „оуоо“ на подпевках в „Дальше действовать будем мы“, то это звучит как их ответ „Back in the U.S.S.R.“»
А вот слушал ли критик «Кино» на самом деле, судя по этой цитате, вопрос открытый.
Начавшись, как проект, направленный на передачу достижений ленинградского рока, «Red Wave» пришла к их упрощению, тиражированию клише холодной войны о репрессивном Востоке и свободолюбивом Западе, к экзотизации советской инаковости. Но другие артисты использовали экзотизацию себе на (коммерческую) пользу.
Когда на Западе вышел релиз группы Gorky Park в 1989 году, её маркетинг был обустроен вокруг стереотипизации советской эстетики: первые буквы названия группы GP были стилизованы на обложке таким образом, чтобы напоминать серп и молот; название группы также было напечатано на кириллице. Клип на первый сингл с пластинки «Bang» начинался с демонстрации американского и советских флагов: участники группы были одеты в традиционные русские костюмы, время от времени в кадре появлялись изображения Ленина и Гагарина, балалайки и русские слова. В отличие от «Red Wave», «Парк Горького» добивался эксплуатации «клюквы».
В итоге тот период получил негласное название «горби-рок» и был отмечен большими надеждами, увы, так и не оправдавшимся. Разного рода поползновения ещё случались. Самый, пожалуй, глобальный пример — проведение «русского Вудстока», который тоже подарил надежды местным музыкантам на второй шанс.
Тем не менее история экспансии русской музыки на этом не закончилось, а наоборот — только началась. Другое дело, что «только начинается» она до сих пор.
Российское военно-историческое общество подготовило к изданию научный сборник «Трагедия войны. Гуманитарное измерение вооружённых конфликтов XX века» под редакцией кандидата политических наук Константина Пахалюка. Его основу составили статьи, написанные по итогам докладов I и II Всероссийских военно-исторических форумов «Георгиевские чтения» (они проходили в 2019–2020 годах). 26 мая этого года на площадке книжного клуба «Достоевский» в Москве прошла презентация книги.
Главная тема издания, как гласит аннотация, — «„тёмные стороны“ вооружённых противостояний, о которых не всегда принято говорить», — военные преступления и преступления против человечности, коллаборационизм, геноцид и массовые переселения. 23 статьи и 3 документальные публикации от 26 авторов из России, Германии и Израиля затрагивают вопросы Гражданской войны в России, взаимодействия армии и мирного населения в годы Первой мировой войны, добровольное соучастие мирных граждан в нацистских расстрелах евреев, борьба с «лесными братьями» в Прибалтике, интерпретация проблемы коллаборационизма и нацистских преступлений в советской исторической памяти, и так далее.
Среди авторов сборника — сотрудники научно-просветительского центра «Холокост» Илья Альтман и Леонид Терушкин, израильский историк Арон Шнеер, московские историки Александр Асташов, Сергей Соловьёв, Ксения Сак и другие.
С примером одной из статей сборника — исследованием «Катынь и анти-Катынь: критический анализ современных общественных дискуссий» — можно ознакомиться на сайте проекта «Катынские материалы».
Сотрудник музея в Мамерках Бартоломей Плебаньчик на территории бывшего немецкого военного комплекса
Фото: Tomasz Waszczuk/PAP
Сотрудник музея в Мамерках Бартоломей Плебаньчик на территории бывшего немецкого военного комплекса Фото: Tomasz Waszczuk/PAP
В посёлке Мамерки в Варминьско-Мазурском воеводстве в Польше продолжаются поиски Янтарной комнаты, которая, по предположению сотрудников местного музея Второй мировой войны, могла быть спрятана именно здесь. Как сообщает «Российская газета» со ссылкой на польский интернет-журнал The First News, музейные работники недавно нашли пять входов в неизвестный подземный туннель.
Поиски Янтарной комнаты начались здесь ещё в прошлом году. Музей Второй мировой войны расположен в бывшем немецком военном комплексе времён Третьего рейха, значительную часть которого занимает система бункеров; раньше Мамерки входили в состав Восточной Пруссии. Судьба Янтарной комнаты, разобранной и вывезенной нацистами из Царского Села в Кёнигсберг, где она была смонтирована в одном из залов Королевского замка и находилась там до начала 1945 года, неизвестна.
По словам сотрудника музея Бартоломея Плебаньчика, длина обнаруженного скрытого сооружения в Мамерках — около 50 метров. Начать его раскопки планируется во второй половине июня.
История ежедневной политической, экономической и литературной газеты «Речь» во многом схожа с другими дореволюционными СМИ: издание было создано на деньги мецената, отражало взгляды определённого сословия, но среди более бедных слоёв распространялось на льготных условиях, а позже было закрыто большевиками. VATNIKSTAN рассказывает, почему Сараевское убийство стало ключевым событием в жизни «Речи».
Одной из значимых представительниц дореволюционных СМИ в России была ежедневная газета «Речь». Это политическое и литературное издание выходило в печать с 1906 по 1918 год.
«Речь» от 23 февраля (8 марта) 1906 года
Мысль о создании большой политической газеты принадлежала лидеру Конституционно-демократической партии Павлу Николаевичу Милюкову. Ещё в 1905 году он предлагал открыть важнейший либеральный орган в системе российской периодической печати. Такая возможность в тот момент подкреплялась снижением цензуры на фоне революционного подъёма.
Павел Николаевич Милюков
В феврале 1906 года общественный деятель Юлиан Борисович Бак, вложив в издание 30 тысяч рублей (для сравнения — жалование депутата I Государственной Думы в то время составляло 350 рублей в месяц), запустил печать «Речи», предварительно вверив её ведение кадетам — хотя газета позиционировалась как внепартийная и независимая.
После смерти Бака «Речь» начала новую страницу своей истории: в 1908 году было образовано Товарищество по изданию газеты, в состав которого вошли такие деятели кадетской партии, как Иван Петрункевич и Владимир Набоков. Кредиторами «Речи» выступили состоятельные представители руководства кадетов, а также члены совета Азовско-Донского коммерческого банка. Уже в 1914 году тираж газеты составил около 40 тысяч экземпляров.
На страницах освещались хроника провинциальной, столичной и международной жизни, печатались аналитические материалы и заметки, а также рассказывалось о культурных событиях. «Речь» считалась дорогим изданием, ориентированным на обеспеченную аудиторию либерально настроенной интеллигенции и буржуазии.
Однако политика газеты предусматривала и льготную подписку, которая предоставлялась, например, сельским учителям, крестьянам, рабочим и студентам.
В разное время с издательством сотрудничали русский историк искусства Александр Бенуа, литературный критик Семён Венгеров, учёный-естествоиспытатель Владимир Вернадский, общественный и политический деятель Пётр Струве, писатель Дмитрий Мережковский и другие выдающиеся современники.
Александр Николаевич Бенуа
С 1908 по 1917 год в газете регулярно публиковалась отдельная рубрика под названием «Художественные письма», где читателям предлагался обзор важнейших событий культурной жизни. Именно её вёл упомянутый выше историк искусства и художник Александр Бенуа. У каждого письма был порядковый номер, а сам жанр восходил к известным художественно-критическим «Письмам к другу» Виктора Григоровича 1820‑х годов и письмам-отчётам о салонах поэта и прозаика Теофиля Готье. Бенуа рассказывал о художниках, выставках, театральных премьерах и других событиях в мире искусства.
Русский искусствовед Николай Врангель, обратив внимание на эту рубрику, писал автору:
«Мне пришла мысль просить и Вас согласиться на издание всех ваших статей из „Речи“, что может составить интереснейшую книгу».
«Об отношении к современному творчеству», «Поворот к лубку», «Русские спектакли в Париже», «Новые постановки Художественного театра», «Вандализм и строительство», «Церковное рококо» и другие статьи Александра Николаевича чаще всего содержали в себе острую конфликтность. Прежде всего этого выражалось в отстаивании автором своих принципиальных тезисов. Так, Бенуа выступал в защиту традиционной станковой картины, вопреки новомодным веяниям. Многие убеждения художника подвергались нападкам со стороны представителей русской интеллигенции, что способствовало разногласиям в кругу деятелей искусства.
Издание проявляло интерес и к вопросам внешней политики, подробно информируя читателей об актуальной картине событий на международной арене. Авторы статей смело высказывались, предлагая аудитории собственную оценку конкретной политической ситуации, что всегда вызывало бурные обсуждения в обществе.
«Речь» не оставила без внимания и одно из главных международных событий 1914 года, ставшее прологом Первой мировой войны.
Публикуя материал о сложившейся ситуации в Сараеве, издание придерживалось политики осторожности в отношении высказываний своих авторов. В новостных обзорах убийство эрцгерцога Франца Фердинанда, наследника австро-венгерского престола, и его жены герцогини Софии Гогенберг признавалось страшным преступлением, а деяние террористов строго осуждалось.
Эрцгерцог Франц Фердинанд с супругой герцогиней Софией Гогенберг
«Покушение в Сараеве… есть одно из тех событий, последствия которых не могут быть взвешены и определены сразу, так как последствия эти неисчислимы».
«Мысль не может обратиться ни к чему, кроме факта смерти, встающего перед нами в скорбном величии какого-то изначального, древнего, трагического рока, который преследует дом Габсбургов. Наследники престарелого монарха падают один за другим, подкошенные насильственной смертью от своей или чужой преступной руки… Даже у людей, мало склонных к суеверию, может зародиться какой-то безотчётный суеверный страх или трагический ужас перед этим неотступным преследованием несчастья, перед этой печальной вереницей катастроф и смертей».
Позиция «Речи» по вопросу убийства австрийского эрцгерцога и его супруги выделялась на фоне других отечественных периодических изданий. Это проявлялось в сдержанности и малочисленности категоричных суждений. «Речь» высказывалась против вмешательства России в австро-сербский конфликт.
2 августа 1914 года выпуск «Речи», после официального объявления о вступлении Российской империи в Первую мировую войну, был приостановлен. Однако по личной просьбе председателя Государственной Думы Михаил Родзянко издание газеты возобновили. С этого момента «Речь» опубликовала Манифест Николая II о начале войны с Германией, а редакция призывала читателей отложить внутренние противоречия на второй план ради политических интересов своей страны.
«Речь» от 11 января (24) 1917 года
Несмотря на примирение сторон, усилиями большевиков уже 26 октября 1917 газета была закрыта. До 3 августа 1918 года состав бывшего издания выпускал в свет газеты «Наша речь», «Свободная речь», «Век», «Новая речь», «Наш век», которые, к сожалению, не смогли продолжить миссию своей предшественницы.
Недавно издательство «Родина» выпустило монографию историка, выпускника исторического факультета МГУ Всеволода Веселова «Большевики в Азербайджане (конец апреля — начало июня 1920 года)». Книга рассказывает о начале советизации Южного Кавказа, антибольшевистских восстаниях на территории Азербайджана и первых попытках коммунистов решить актуальную и по сей день карабахскую проблему.
Мы публикуем отрывок из этой работы (без ссылочного аппарата), посвящённый концу недолго существовавшей Азербайджанской демократической республики (АДР). Кавказская республика была сметена войсками Красной армии, а само событие, в зависимости от позиции исследователей, называют Бакинским переворотом, Апрельской революцией или даже началом оккупации Азербайджана. Заинтересовавшиеся этим далеко не самым известным сюжетом могут ознакомиться с книгой, которая уже поступила в продажу в книжные магазины страны.
В то время, когда первый большевистский бронепоезд с говорящим название «III Интернационал» пересёк в ночь с 26 на 27 апреля 1920 года мост через реку Самур, Баку мирно спал. В гостинице «Метрополь» шёл банкет, устроенный грузинской миссией для представителей азербайджанского правительства. Около 12 часов ночи информация о переходе Красной армии в наступление привела всех присутствовавших в замешательство. Представители грузинской миссии покинули своих гостей и засобирались на вокзал. Однако события развивались столь стремительно, что бежать из Баку никто не успел. Грузинская миссия, так же как и миссии прочих зарубежных стран и даже английские военные чиновники, ехавшие через Баку транзитом в Персию, была арестована большевиками.
Вместо пролога
После получения сообщения о взятии Красной армией ст. Худат военный министр Самедбек Махмандаров направил начальнику Гянджинского укрепрайона Джавад-беку Шихлинскому телеграмму следующего содержания:
«Большевики напали на ст. Ялама, продвигаются дальше, заняли Худат, положение критическое. Приказываю сегодня же выслать в Кызыл-Бурун из Казаха один батальон, из Гянджи один батальон, по возможности, каждый силою не менее 500 штыков с пулемётами; подвижной состав уже подан. О времени выступления телеграфируйте, ожидаю прибытие этих батальонов завтра».
В тот же день в направлении Баку вышли два азербайджанских бронепоезда, курсировавших на линии Баку–Акстафа. Добраться в Баку они не успели. Авиаразведка XI Армии 30 мая обнаружит один азербайджанский бронепоезд сошедшим с рельсов в Сагячалах, а другой на ст. Аджикабул.
Несмотря на занятие большевиками приграничных станций, с военной точки зрения, положение Баку не выглядело критичным. В Бакинской бухте стояли два современных военных корабля: «Карс» и «Ардаган», акватория бухты простреливалась мощной береговой артиллерией. В районе пригородной узловой станции Беладжары были подготовлены позиции с проволочными заграждениями и окопами. В самом городе стояли части 7‑го Ширванского полка. Кроме того, руководство АДР могло рассчитывать на добровольческий полицейский вспомогательный полк «Ярдым Алай», офицеры в котором были турки, на добровольческие турецкие формирования, на курсантов военных учебных заведений, охрану парламента. Общая численность войск АДР в районе Баку 27 апреля составляла более 3 тысяч бойцов, не считая полицейские части, которые также могли бы быть использованы. Советские бронепоезда отряда Ефремова имели в своём составе только две роты пехоты: гарнизон Баку имел возможность без труда их остановить на укреплённых позициях в районе узловой станции Беладжары. Азербайджанский флот, выйдя из Бакинской бухты, мог практически безнаказанно обстреливать железнодорожную линию Баку–Петровск, которая идёт вдоль берега моря, и, если не уничтожить советские бронепоезда, то как минимум сделать невозможным их продвижение вперёд. Баку имел ресурсы, чтобы обороняться от внешних врагов несколько дней: основным силам XI Армии, двигавшейся от реки Самур к Баку, требовалось преодолеть 200 километров. Этого времени хватило бы для эвакуации правительства в Гянджу, подхода подкреплений из Карабаха.
Бронепоезд «III Интернационал» в Баку. 28 апреля 1920 года
Оказание помощи Азербайджану в борьбе с большевиками рассматривала Грузия. На специальном заседании Учредительного собрания председатель правительства Ной Жордания заявил:
«27 апреля азербайджанское правительство сообщило нам о том, что большевистские войска подошли к границе, и просили военной помощи. Мы поставили вопрос, хочет ли азербайджанский народ вести борьбу с большевиками и примет ли он на себя основную тяжесть? В таком случае мы будем обязаны оказать ему помощь не только в силу договора, но и политически и морально».
Однако грузинская армия не пришла на помощь Азербайджану. Ной Жордания так объяснил это решение:
«В час дня мы получили сведения, что большевики вошли в Хачмас, а в семь часов вечера они уже были в Сангаите (Сумгийыте. — Прим.), около Беладжар, т. е. за шесть часов они прошли сто вёрст. Тогда мы поняли, в чём дело. Мы сказали: большевики идут с быстротой скорого поезда, без боёв, значит с согласия Азербайджана. Пришли с совершенно незначительными силами, с двумя бронепоездами, заставить их отступить и захватить поезда могла небольшая сила, но так как не было такого желания, то вступление большевиков в Азербайджан превратилось в простую прогулку».
Действительно, власть большевики в Азербайджане взяли без боя.
Один день в Баку
Часто в исторической литературе встречаются описания вооруженного восстания в Баку 27 апреля. Обычно они опираются на воспоминания большевиков. Однако анализ источников, создававшихся непосредственно в те дни, говорит о том, что в 27 апреля ни о каком восстании в Баку не могло быть и речи. Первые номера официальной газеты красного Азербайджана «Известия Временного Революционного Комитета» рисуют нам картину, противоположную той, которая часто изображается в исторической литературе. Ни о каком пении Интернационала на улице 27 апреля не могло быть и речи. Вот как описывают «Известия…» этот день:
«С вечера 27 апреля в городе стала чувствоваться особая напряженная атмосфера. Улицы были заполнены народом. Собирались кучками. Перешёптывались. Весть о приближении советских войск, о занятии ст. Хачмаз быстро облетела город. Обывательское население города тревожно мечтало: только бы не было вооружённых столкновений. И ложилось спать в тревоге. Твёрдая уверенность захватила зато все рабочие районы. У рабочих не было ни сомнений, ни колебаний. Власть будет наша. Город засыпал, ещё не зная какой будет переход власти и каковы будут последствия».
Особое внимание следует обратить на то, что напряжение на улицах Баку стало чувствоваться «с вечера».
В подтверждение отсутствия заметных признаков восстания в Баку 27 апреля говорит и то, что на следующий день, 28 апреля, утром вышли номера небольшевистских газет, в которых ни словом не упоминаются какие-либо события на улицах Баку. В том числе в тот день вышел последний номер официальной газеты «Азербайджан». Сам факт того, что газеты были отпечатаны, говорит о том, что большевики в ночь с 27 на 28 апреля не контролировали типографии и редакции. Видимо, не контролировали они и радиостанцию, так как упомянутая радиотелеграфистом Бадановым телеграмма с призывом к Советской России оказать помощь восстанию в Баку, исходя из её содержания, должна была быть отправлена не раньше вечера 27 апреля. А Баданов, в приведённом выше отрывке своих воспоминаний, ошибся в датах, что свойственно этому типу исторического источника.
Первая большевистская газета выйдет в Баку только 29 апреля. Она состояла всего из одного листа. Редактор оправдывался, что выпуск в печать готовился в спешке:
«В виду спешного выпуска первого номера „Известий“, редакция не имела возможности осветить полностью все этапы совершавшейся революции. Подробности будут сообщены нами в ближайших номерах газеты».
Сравнивая макеты первых номеров «Известий Временного Революционного Комитета» и правительственной газеты АДР «Азербайджан», можно сделать предположение, что технический персонал редакции у них был один и тот же. Подтверждение этому мы видим внизу второй страницы первого номера «Известий…», где имеется подпись: «типография Ревкома, бывш. Газ. „Азербайджанъ“». По всей видимости, многие пишущие журналисты «Азербайджана» также первое время остались на своих местах: в половине материалов, особенно имеющих информационный, а не пропагандистский характер, используется дореволюционная орфография, а в другой половине — новая. Сохраняется в газете и рекламный блок, в котором печатаются афиши театров и объявления практикующих врачей.
Только говоря о 28 апреля, а не 27-ом, журналисты «Известий…» отмечают, что этот день «внёс бодрое оживление во все уголки Баку» и что «на улицах наблюдаются обычные картинки революционных переворотов».
Сомнения вызывает приводимая в современной исторической литературе информация о формировании боевых дружин 27 апреля и вооружении их заранее. Все статьи первого номера «Известий…» от 29 апреля указывают на то, что дружины начали формироваться 28 апреля. Так, в заметках «На защиту новой власти» и «Формирование дружин» говорится, что вчера, т. е. 28 апреля, было произведено изъятие винтовок в Баку со всех полицейских участков и производилась спешная запись в рабочие и студенческие дружины.
Кабинет министров АДР. Декабрь 1919 года Слева направо сидят: А. Сафикюрдский, Х. Мелик-Асланов, С. Мехмандаров, Н. Усуббеков, М. Ю. Джафаров, А. Гасанов и А. М. Дастакян. Стоят: X. Амаспюр, Р. З. Капланов, А. Аминов, Дж. Гаджинский, В. В. Кленовский, Н. Нариманбеков.
В заметке «Известий…» от 30 апреля, посвящённой работе Объединённого союза (профсоюзов), говорится о том, что 27 апреля утром им позвонили из Совета профессиональных союзов и предложили разойтись, оставив несколько дежурных, так как Красная армия перешла границу и возможны налёты полиции на рабочие организации. Налётов не было и полиция была разоружена 28 апреля. Тем не менее, 27 апреля «работники коммунисты разошлись по своим заранее определённым местам».
О положении в Баку 27 апреля красноречиво говорит также то, что даже в 9 вечера генерал-губернатор Баку Тлехас продолжал уверять журналистов в том, что город находится под контролем и всякие незаконные собрания будут пресекаться. Однако, как саркастически отметил один журналист, в канцелярии «почему-то справлялись есть ли… русские паспортные книжки».
Сложно себе в этом контексте представить картины из книги «Чингиз Ильдрым» И. Кятибли, которые впоследствии перекочевали в учебную и популярную литературу. Как бакинцы и журналисты могли не заметить красные флаги на военных кораблях Азербайджанского флота, да ещё и 27 апреля в 10 утра? Как можно было не обратить внимания на разоружение в тот же день полицейского участка?
Учитывая всё вышесказанное, можно с уверенностью сказать, что 27 апреля в Баку восстания не было: по городу медленно распространялись слухи о переходе Красной армией в наступление. Как впоследствии писал М. Э. Расулзаде:
«Часть действующих в Баку османских турок невольно вводили людей в заблуждение такими словами: „Приближающуюся Красную армию возглавляет тюрок по имени Ниджат-бек. Полки этой армии составлены из тюрок. Большое количество солдат родом из тюрок Поволжья. Эта армия идёт на помощь Анатолии, борющейся со смертельным врагом. Сопротивление, оказанное этой армии, будет равносильно помехе спасению Турции. С точки зрения великотюркского единства и мусульманской общности это равносильно предательству“».
О подобных слухах можно прочитать также у других свидетелей тех событий. Вот что пишет турецкий офицер, находившийся в Баку:
«Большевики, не имевшие никакого влияния и авторитета среди населения, на подходе к Баку, испытывая потребность успокоить народ, посредством Революционного Комитета распространяли информацию, будто Красная армия идёт на помощь Анатолии, что турки и большевики — союзники, что комиссары исповедуют мусульманство, что губернатором Баку и комендантом назначен Рыфат-бек из османских офицеров и, что Красная армия несколько дней погостит в городе, а затем пойдёт в поход на Армению. Османские офицеры и учителя на автомобилях объезжали улицу за улицей, распространяя эту дезинформацию, сбивая народ с толку, и добились своего».
В действительности, в составе наступавших на Баку частей был лишь сформированный из добровольцев-мусульман отдельный Шариатский полк под командованием тюрка-азербайджанца, уроженца Казахского уезда Елисаветпольской губернии, Зульфигара Ахундова.
В это время правительственные учреждения АДР в частном порядке готовились к эвакуации в Гянджу…
Около полудня (по другим данным, приведённым Буният-Заде, это произошло в 4 часа дня) делегация большевиков во главе с Гамидом Султановым поставила парламенту ультиматум о передаче власти в 12-ти часовой срок. В последнем номере официальной газеты АДР «Азербайджан», вышедшей уже 28 апреля, содержится информация о попытке создать из лидеров парламентских партий (М. Э. Расулзаде, К. Карабекова, А. Сафикюрдского, С. А. Агамалова, А. Кардашева) комитет во главе с М. Г. Гаджинским с чрезвычайными полномочиями для поиска компромисса с большевиками.
Но бакинские большевики не планировали идти ни на какие компромиссы. Во-первых, компромисс с небольшевистскими политическими силами противоречил принятому ранее решению Кавказского краевого комитета РКП(б). Во-вторых, все понимали, что в Баку не осталось ни одной политической или общественной силы, готовой всерьёз защищать лидеров «Мусавата» и оказывать сопротивление большевикам.
Первый русскоязычный номер газеты «Азербайджан». 1918 год
Глава парламентского комитета, созданного для ведения переговоров, Мамед Гасан Гаджинский стоял за внешнеполитическую ориентацию Азербайджана на Россию, независимо от того, какой она будет: красной или белой, и задолго до переворота пытался наладить контакт с бакинскими большевиками. В начале апреля 1920 года, когда победа красных в Гражданской войне в России стала очевидной, Гаджинский попытался создать коалиционный с бакинскими большевиками кабинет министров. Получив отказ от коммунистов, по воспоминаниям А. Г. Караева, Гаджинский заявил, что теперь он сам является большевиком и даже получил об этом письменное подтверждение за подписью М. Д. Гусейнова.
В начале апреля 1920 года на контакт с коммунистами вышли заместитель министра обороны АДР, один из отцов-основателей Азербайджанской армии и, в прошлом, активный участник борьбы с Бакинской коммуной, Али-Ага Шихлинский, а также представитель наиболее боеспособных азербайджанских частей Карабахского отряда Велибеков, действовавший от имени генерал-губернатора Карабаха Хосров-бека Султанова и Нури-паши.
Министр обороны Азербайджана Самедбек Мехмандаров, если не искал контакта с большевиками, то находился во фронде к мусаватистам. Показательно, что, несмотря на принятый в армии АДР головной убор — папаху, Мехмандаров продолжал демонстративно носить генеральскую фуражку «царского» образца, за что получил язвительное прозвище «министр в фуражке». Такая позиция министра обороны была замечена большевиками. По воспоминаниям сына генерала, отец, вернувшись домой после последнего заседания парламента АДР 27 апреля, заявил, что представитель большевистской фракции в парламенте имел с ним разговор, что против своего народа он не выступал и что уходить со своей родины не собирается. После прихода к власти коммунистов 28 апреля Мехмандаров передал все дела Военкоммору Ч. Ильдрыму. В своем последнем приказе он призвал всех своих бывших подчинённых продолжать служить Азербайджану при новой власти:
«Сего числа я сдал свою должность вновь назначенному советской властью военному и морскому комиссару Чингиз(у) Ильдрым(у). Объявляя об этом, я на прощанье выражаю свою сердечную благодарность всем моим дорогим сослуживцам за их честную и доблестную службу. Не сомневаюсь, что они и при новой власти также будут служить честно и доблестно на благо всем нам дорогого Азербайджана. Прощайте, от всей души и от всего сердца желаю всем вам, от самого старшего до младшего аскера, всякого благополучия, успеха и счастья как в трудовой, так и в семейной жизни. Дай-то Бог».
Позицию Мехмандарова по отношению к произошедшему в ночь с 27 на 28 апреля в Баку перевороту хорошо характеризует и то, что уже после падения правительства «Мусавата» он беспокоился о сохранении армейского имущества и столь ценившейся им дисциплины, объявив ответственными за хищения всех офицеров частей, где они произойдут. Во время Гянджинского восстания Мехмандаров был арестован. Затем по рекомендации Наримана Нариманова был направлен в Москву и долгие годы служил в Красной армии.
Бакинские промышленники также имели надежду договориться с большевиками. Незадолго до переворота представитель Кавказского краевого комитета РКП(б) Нанейшвили и ведший переговоры о поставках нефти в Россию Соловьёв телеграфировали в Москву, что «буржуазия (бакинская. — Прим.) ничего не имеет даже против советской власти, лишь бы правительство было составлено из мусульман».
В марте — начале апреля 1920 года коммунисты всерьёз опасались сценария, при котором им досталось бы пепелище, вместо бакинских нефтяных промыслов. Однако, если принять предположение о том, что нефтепромышленники, выразителем чьих интересов являлся Тагиев, были не против прихода коммунистов к власти в Баку, в ином свете рисуется ситуация с охраной нефтепромыслов 27 апреля от возможного их уничтожения мусаватистами при подходе Красной армии и восстании бакинских рабочих.
Не в пользу руководства АДР в апреле складывалась и внутриполитическая ситуация в стране. Вторая по численности фракция парламента — партия исламистов-федералистов «Иттихад» — всё больше склонялась к союзу с большевиками. Показательно, что в первые дни после переворота в Баку «Иттихад» по собственной инициативе объявила о прекращении всякой деятельности и признании «работы партии Коммунистов в деле освобождения мусульманства вполне исчерпывающей главные цели партии „Иттихад“». Даже «левое крыло» партии «Мусават» 27 апреля организует чрезвычайное собрание, на котором признает власть большевиков и заявит об их поддержке, не говоря уже о социалистах всех мастей.
Газета-листовка, изданная в Баку 28 апреля 1920 года и провозглашавшая создание Азербайджанской Советской Социалистической Республики
Турки, которых было много в армии и добровольческих военизированных формированиях АДР, к концу апреля 1920 года уже давно нашли общий язык с большевиками. Сближение между кемалистской Турцией и Советской Россией произошло на почве совместной борьбы с Антантой. В надежде получить военно-техническую помощь, Турция оказалась готова способствовать продвижению Красной армии на Южном Кавказе.
В телеграмме, отправленной Орджоникидзе бакинским большевиком Квантилиани, по всей видимости в понедельник 19 апреля из Петровска (Махачкалы), говорится следующее:
«Кавказский краевой комитет нашёл связь с турецким национальным движением и установил между нами известный контакт. Действия всех турок, находящихся в Баку, получили от комитета турецкого национального движения распоряжение работать только по указаниям и директивам Кавказского краевого комитета».
Все части, которыми командовали турецкие офицеры, 27 апреля перешли на сторону коммунистов. Вокзал был занят в тот день около 11 часов вечера не восставшими рабочими, а именно группой турецких аскеров-добровольцев под предводительством турецкого офицера, который был впоследствии награжден орденом Красного Знамени.
Правда, вопреки устоявшемуся в литературе мнению, основанному на телеграмме Орджоникидзе, турецкий офицер был ненастоящий. Сопоставляя источники, можно сделать вывод, что этим «турецким офицером» был 21-летний большевик Абид Ахмедович Алимов, поволжский татарин родом из Пензенской губернии. Член РКП(б) с 1918 года. Занимался вербовкой турок-военнопленных. Весной 1920 года Алимов прибыл в Баку с Туркестанского фронта и, скорее всего, был снабжён местными кемалистами документами. Так он стал «турецким офицером». Алимов был одним из тех, кто подписывал первые воззвания бакинских большевиков от имени Временного Революционного Совета и, по всей видимости, руководил действиями перешедших на сторону коммунистов турок и азербайджанских аскеров во время переворота в Баку.
О степени проникновения пробольшевистски настроенных элементов во все властные структуры АДР красноречиво говорит факт того, что начальником торгового порта Баку и заместителем начальника военного был один из лидеров восстания Чингиз Ильдрым. В 1919–1920 годах им была организована контрабанда нефтепродуктов в красную Астрахань. Авиационный керосин переправлялся в бидонах на рыбацких шаландах.
Весной 1920 года Чингиз Ильдрым, пользуясь своим положением, способствовал большевистской пропаганде на военно-морских судах АДР, формированию коммунистических ячеек на канонерских лодках «Карс» и «Ардаган». Ему удалось 27 апреля обезвредить береговые батареи Бакинской бухты, сняв с орудий замки и нарушив связь. Благодаря этому около 8 часов вечера (но никак не утром) того же дня боевые корабли «Карс» и «Ардаган», находясь на рейде Бакинской бухты и ничего не опасаясь, подняли красные флаги и объявили о поддержке большевиков. Чингиз Ильдрым вручил отдельный ультиматум парламенту с требованием передачи власти от имени азербайджанских моряков.
Как мы видим, в азербайджанских элитах, как и в целом среди жителей Баку, в конце апреля 1920 года имел место консенсус по вопросу недоверия находившимся у власти в Азербайджане лидерам «Мусавата».
Офицеры армии АДР. Гянджа. 1918 год
В продолжении дня 27 апреля в руководстве Азербайджана выдвигались разные проекты сопротивления Красной армии, в том числе установления диктатуры в стране. На роль «диктатора» прочили министра путей сообщения Мелик-Асланова, министра обороны Мехмандарова. Но время шло. Лидеры «Мусавата» получали сообщения одно другого хуже. Вот Красная армия заняла станцию Хачмаз. Вот на сторону большевиков перешли корабли военно-морского флота канонерские лодки «Карс» и «Ардоган», вот части руководимого турецкими офицерами-кемалистами добровольческого полицейского полка «Ярдым алай», на который возлагалось столько надежд в борьбе с большевиками, перешли на сторону коммунистов. Вот турецкие добровольцы поддержали переворот и заняли вокзал, отрезав пути к эвакуации в Гянджу. Вот и части 7‑го Ширванского полка заявили, что не намерены проливать кровь за мусаватистов.
В 20 часов 45 минут М. Ю. Джафаров открыл последнее заседание парламента АДР. Распространено мнение, что оно началось с выступления министра обороны АДР Мехмандарова. В мемуарах С. А. Красовского сохранилась байка о том, каким был его ответ на вопрос о способности армии сдержать наступление неприятеля:
«Какого противника вы имеете в виду? Если дашнаков или меньшевиков (грузинских меньшевиков. — Прим.), то можно надеяться, но если имеется в виду Красная армия, то наших сил хватит только на минуты».
В опубликованной стенограмме последнего заседания парламента АДР упоминания о выступлении Мехмандарова нет. По всей видимости, оно имело место ранее днём, когда создавался комитет Гаджинского для переговоров с большевиками и когда только стало известно о занятии большевистскими бронепоездами станции Хачмаз.
По предложению М. Э. Расулзаде заседание парламента проходило в открытой форме, дабы «нация знала в каком положении принимается это решение».
Первым выступил глава комитета по переговорам с большевиками М. Г. Гаджинский. В то время, когда генерал-губернатор Баку Тлехас рассказывал журналистам о том, что ситуация в городе находится под полным контролем, Гаджинский с трибуны парламента заявил, что реальное положение всем хорошо известно и не требует описания, что большевики отказываются идти на какие бы то ни было компромиссы и требуют немедленной передачи им власти. Единственное, на что согласились коммунисты, — это дать отсрочку парламенту в принятии решения о самороспуске до следующего утра. Если в течении ночи большевики не получат ответа, они угрожали начать вооружённое восстание и запретить деятельность всех политических партий Азербайджана.
После Гаджинского выступили социалисты (С. А. Агамали оглы, А. Сафикюрдский), иттихадисты (К. Карабеков и С. М. Ганизаде), лидер «Мусавата» М. Э. Расулзаде.
Социалисты настаивали на трактовке происходящих событий как передаче власти от партии «Мусават» большевикам. Агамали оглы в воспоминаниях приводит текст своего выступления:
«Никто не осмелится затеять какое-либо сопротивление, никто не осмелится подвергнуть разрухе город и пролить напрасно кровь невинных. Ни капли крови. И за что? За то, что происходит перемена власти и взамен Усуббекова, Хойского и прочих сторонников дармоедов и бездельников у власти станут Нариманов, Мирза Давуд и другие, то есть сторонники интересов рабочих и крестьян. Кто осмелится сопротивляться… Надо спешить — время дорого».
С подобной трактовкой были согласны и представители других партий, в частности, иттихадисты.
Кроме того, пантюркисты и панисламисты рассматривали приход Красной армии в Азербайджан как часть борьбы народов Востока, мусульман с западными колонизаторами, а не как возвращение русских империалистов. Этому способствовала позиция находившихся в Баку турок, считавших, что «Мусават» ищет поддержки у Антанты, а Красная армия идёт на помощь революционной Турции.
Вступление в Баку Красной армии в 1920 году. Художник Игнатий Нивинский. 1933 год
Около 11 часов ночи 27 апреля практически все депутаты парламента АДР, в том числе и от партии «Мусават», проголосовали за передачу власти большевикам, поставив условия:
«1) что сохраняется полная независимость Азербайджана, управляемого Советской властью;
2) что созданное правительство Азербайджанской коммунистической партии будет временным органом;
3) что окончательная форма управления Азербайджана, независимо от всяких внешних давлений, определяется высшим законодательным учреждением Азербайджана в лице Совета рабочих, крестьянских и аскерских депутатов Азербайджана;
4) что остаются все служащие правительственных учреждений на своих местах, замещаются только лица, занимающие ответственные посты;
5) что новообразовавшееся коммунистическое временное правительство гарантирует неприкосновенность жизни и имущества членов правительства и Парламента;
6) что примет меры к недопущению вступления Красной армии с боем в г. Баку и
7) что новое правительство будет бороться решительными мерами и имеющимися в его распоряжении средствами со всеми внешними силами, имеющими целью поработить независимость Азербайджана, откуда бы они не исходили».
Эпилог
В ночь с 27 на 28 апреля на вокзале в Баку развернулись драматические события. Начальник азербайджанских железных дорог Мелик-Асланов сознавал всю тяжесть положения и, готовясь к эвакуации в Гянджу, ещё днём приказал сформировать специальный пассажирский поезд. К этому поезду был прицеплен вагон, нагруженный средствами Азербайджанского государственного банка в размере 96 млн рублей. Вечером, ещё до завершения заседания парламента, Мелик-Асланов прибыл на вокзал вместе с начальником охраны железных дорог. Однако в 11 вечера их, уже севших в поезд, арестовали прибывшие представители большевиков во главе, по всей видимости, с А. Алимовым. Семья бывшего главы правительства Усуббекова была задержана в том же поезде, но вскоре отпущена. Самого Усуббекова с ними не было. Отрядом турок под руководством Алимова был также задержан ещё один сформированный служебный поезд, который планировал уйти в Гянджу.
Никому из первых лиц мусаватистского Азербайджана, равно как и представителям иностранных дипломатических миссий, покинуть Баку в ночь с 27 на 28 апреля не удалось. Генерал-губернатор Баку М. Г. Тлехас был арестован вместе с бывшим градоначальником Гудиевым, начальником контрразведки Шахсуваровым, как, по выражению журналистов «Известий…», «душители рабочих».
В половине 4 утра на станцию Беладжары вошли бронепоезда Красной армии.
По просьбе автора оставляем его контакт для жителей стран ближнего и дальнего зарубежья, желающих приобрести монографию: veselov_vsevolod@mail.ru.
Независимая книжная торговля в России — явление уникальное. На огромной территории страны разбросано множество независимых магазинов и издательств, в которых трудятся энтузиасты. Бизнесмены такого типа ставят перед собой помимо коммерческих ещё и просветительские цели. VATNIKSTAN говорит о том, как рождалась, чем живёт и куда движется независимая книжная торговля России с непосредственными её участниками.
«Полка» — первый независимый книжный магазин в Нижнем Новгороде со слоганом «Читайте хорошие книги, жизнь сделает остальное». Здесь читателям предлагают обширный выбор нонфикшн-литературы, изданий по философии, а также могут помочь найти редкую книгу. В большом интервью для VATNIKSTAN основатель «Полки» Александр Карпюк рассказал о книжном бизнесе, жёстком подходе к ассортименту, разницей между делом и заработком и многом другом.
Александр Карпюк
— Добрый день, Александр! Насколько я знаю, вы приехали в Нижний Новгород где-то в 2014 году, правильно?
— Да, всё верно.
— …и «Полка» — это история очень необычная. Книжный рынок в России, по большей части, поделён между крупными сетевыми гигантами. Такими, как «Лабиринт», «Читай-город». Онлайн-магазин «Ozon» частично торгует книжной продукцией. «Полка» же — это случай, когда человек, который никогда прежде книжным бизнесом не занимался, создаёт своё дело. Без связей, без какого-то опыта, на чистом энтузиазме и желании. Как у вас эта история продвигалась? Встречались ли вам какие-то «подводные камни»? Может, кто-то помогал? Как, переехав в новый провинциальный город, с нуля основать собственное ИП?
— Конечно, довольно сложно сделать это вообще без знакомых. Когда мы только открывались, я, в первую очередь, написал, по-моему, ребятам из «Фаланстера» (Пете Аксёнову, возможно, ещё кому-то). Написал ему: «Привет, я рад, что у меня тоже получилось, я тоже открыл книжный магазин!». Причём без всякого [заднего умысла]! А они взяли, репостнули эту запись к себе. И, таким образом, нижегородские читатели «Фаланстера» узнали о том, что, оказывается, в Нижнем теперь есть независимый книжный магазин. В целом, у меня не было никакой стратегии.
— У «Фаланстера» есть читатели в Нижнем Новгороде и в других провинциальных городах?
— Да, конечно, их довольно много.
…Поэтому у меня не было никакой стратегии, ничего подобного. В целом, тут всё довольно спонтанно получилось. Открывать какое-то своё маленькое дело, в любом случае — всегда довольно сложно. У меня не было ни знакомых, никого. И, если бы не поддержка, на первых порах, каких-то независимых книжных, дружеские репосты, о нас бы вообще никто не узнал. Тем более, в Нижнем — потому что в Нижнем не так много читателей. Значительно меньше, чем в Питере и Москве, это уже классика.
Я до сих пор удивляюсь, как всё получалось. Учитывая, что у меня не было никакого опыта в этом. Я никогда не торговал книгами, не понимал, что такое книжный ассортимент и как его формировать. Я примерно представлял, книги каких издательств нужно заказывать. Но, в целом, это было очень спонтанно и очень любительски. В этом была, если можно так сказать, доля какого-то чуда. Не всем понятно это явление, но вся история «Полки» таким является.
— У вас были какие-то трудности на этапе вхождения в бизнес? Может быть, трудности с регистрацией дела, или ещё что-нибудь? Если предприниматель хочет открыть свой книжный магазин с нуля, что ему следует знать и к чему готовиться?
— Отвечу рекомендацией. Если человек хочет открыть независимый книжный, то пусть он напишет, например, мне или ещё кому-то. У нас есть сообщество людей, которые занимаются независимыми книжными. Мы периодически переписываемся. Все вопросы, которые могут возникнуть, можно задать всем. Потому что у всех разные истории. Начиная от системы налогообложения, которую выбирают, заканчивая кассовыми аппаратами. Тем, как вы ведёте свою бухгалтерию, где вы её ведёте, как регистрируетесь, и многое другое. Есть очень много нюансов. Книжный магазин в любом городе — это не только ассортимент и его специфика, но и специфика подачи документов, и всего остального. Бывают какие-то нюансы на региональном уровне, которые всплывают.
Даже когда была пандемия, и мы все были закрыты, каждый регион выходил из этого периода по-своему. Каждый магазин мог открыться вообще в разное время. То же самое было у нас — мы два месяца были закрыты. А другие позже или, наоборот, раньше.
Необходимо постоянно учитывать специфику регионов, но при этом понимать, что
а) оформление книжного магазина с юридической точки зрения — это то ещё веселье (хотя, если у вас небольшой книжный, то проблем с этим не будет);
б) нужно всё-таки помнить, элементарно, о налогах, чтобы у вас не было особых проблем.
Хотя у книжных магазинов, за исключением больших городов, оборот не такой значительный, чтобы быть под пристальным наблюдением налоговых органов. (Надеюсь, так оно дальше и будет). Это логично, потому что обороты у нас довольно смешные. Если сравнивать, например, с общепитом или какими-то другими бизнесами.
— Получается, вас с самого начала поддерживало профессиональное сообщество? Вы сразу с ними связались и консультировались?
— Да. В целом, так оно и было.
— Согласитесь, известный независимый книжный, особенно для провинциального города в России — это всё-таки история уникальная. Как правило, значимые независимые книжные (не только в России, но и во всём мире) концентрируются в крупных городах. Например, Strand Book Store из Нью-Йорка во многом известен потому, что располагается именно в Нью-Йорке. Можно ли сказать, что «Полка» стала своеобразным брендом вашего города? Сделаю немного хулиганское сравнение: шаурма на Средном рынке — это ведь тоже бренд Нижнего Новгорода в России. Про «Полку» можно сказать то же самое?
— Ну да, можно даже вынести это в заголовок. Что «Полка» — это «книжная шаурма» Нижнего Новгорода [*смеётся*]. Отчасти — да, потому что, когда в городе начинают говорить о книгах, давать какие-то рекомендации или что-то ещё, вспоминают обычно «Полку». Говорят: «Есть Саша, обратитесь к нему», «поговорите с ним». Или, опять же: «Запишите с ним интервью». Это, с одной стороны, хорошо — для меня. В целом, это плохо, потому что в любом городе, тем более, в городе-миллионнике должно быть не одно такое место. Не один независимый книжный магазин.
— Инфраструктура должна быть.
— Да. Должна быть не только «Полка». У нас есть небольшие книжные, но, в основном, это букинисты. При этом, у нас есть небольшая книжная сеть, исключительно нижегородская, они называются «Дирижабль». У них три магазина сейчас в городе, они довольно большие, популярные. Им уже 23, кажется, года, если не ошибаюсь. И это тоже хорошая история.
Очень многие читатели «Полки», особенно когда праздники, заходят целенаправленно. Они знают о том, что есть такой книжный. Из Москвы, из Питера, из Казани недавно ребята в первый раз заходили. Это закономерная история. Когда я приезжаю в другой город, я тоже захожу в книжные магазины, о которых я знаю. Даже в первую очередь, наверное, ищу книжные магазины в этом городе. Прихожу туда, покупаю, начинаю смотреть ассортимент.
Вы правы. Я до сих пор этому удивляюсь, но «Полка» стала, почему-то, действительно важным местом в городе. Несмотря на свои скромные габариты — если вы к нам приедете, вы увидите, что у нас скромное помещение. 18 квадратных метров. Но, при этом, несмотря на скромность площади — это знаковая история. Потому что я стараюсь думать про ассортимент, думать про читателей. И формировать какую-то, не побоюсь этого слова, культурную мини-инфраструктуру. Общаться с читателями, наставлять жителей города на чтение.
— У вас есть в магазине ещё какие-то проекты? Ваше помещение позволяет проводить лектории, допустим?
— Нет. Мы это делали до пандемии, начали делать. Даже что-то там переставляли, мини-лекторий сделали. Затем это на время прекратилось. Пока что, мы к этому не вернулись, потому что у нас очень скромная площадь. Конечно, в моих целях и мечтах, чтобы «Полка» стала чем-то большим. Книжный магазин не должен быть просто продающей точкой. Это должно быть местом притяжения каких-то культурных потоков, назовём это так. Местом проведения встреч, и многое другое. Многие читатели «Полки» познакомились в ней, и я считаю, это очень здорово. Так и должно быть. Люди должны знакомиться, общаться в книжном магазине.
— То есть, такое знаковое место с точки зрения общественной жизни и культуры?
— В целом, да. Многие здесь, повторюсь, познакомились, многое здесь происходило. Более того, если мы не размещали в своих стенах какие-то мероприятия, мы, как минимум, помогали с их организацией в городе. С теми, которые были для города важны.
— Вы сказали, что есть букинистические магазины Нижнего Новгорода, и есть ваш магазин. Различие между вами и ими кроется только в этом, то есть в ассортименте и культурной политике? Или ещё в чём-то? Почему вы такое разграничение провели?
— Я провёл его потому, что из независимых инициатив маленьких, увы, я могу назвать только букинистические. Есть ещё небольшой магазин «Подписные издания», они тоже довольно давно существуют. Они тоже занимают небольшую площадь, и там тоже свой ассортимент. Но, если говорить в целом, то маленькие книжные независимые инициативы в городе — в основном, это букинисты.
Более того, даже многие букинисты сейчас, как я знаю, отказываются от книг. Они меняют ассортимент, начинают торговать больше какими-то антикварными вещами, ложками, вилками, стаканами, многим другим. Потому что это выгоднее, дороже стоит, занимает меньше места. С этим больше оборот, чем с книгами, которые могут лежать очень долго, а стоят намного дешевле.
Во-вторых, мы уже больше года назад объединились с моим товарищем-букинистом, поэтому в «Полке» появилась букинистика. У нас есть хороший отбор нонфикшн-литературы, и есть внушительный букинистический отдел. В нём очень много книг, люди тоже это любят. Потому что букинистика изначально дешевле, тем более, если мы говорим о какой-то популярной художественной литературе. Она интереснее: бывает, в букинистику попадают книжки, тиражи которых уже закончились.
— Чем вы руководствовались на начальных этапах, когда составляли ассортимент? По какому принципу выбирали книги? Я читал ваши интервью, вы неоднократно заявляли, что очень придирчиво подходите к ассортименту. В вашей группе «ВКонтакте» (где вы рассказываете о книгах, продающихся в магазине), у вас очень много работ по антропологии, мифологии, и так далее. Фуко у вас есть. Это ваша интеллектуально-эстетическая ориентация? Как вы себя позиционируете с точки зрения ассортимента?
— Я раньше был довольно жёстким в плане ассортимента, особенно на начальном этапе. Я не хотел смягчаться, если честно, даже радикально. В самом начале я просто читал паблики других независимых книжных. Московских, которые уже существовали. Я смотрел прайсы издательств, искал эти книги в сети, читал отзывы. Пытался понять, нужно ли это.
Наверное, это связано с тем, что мне самому не хватает хорошей гуманитарной базы. Поэтому я тяготел к таким серьёзным интеллектуальным трудам. К философии, психологии, антропологии, литературоведению, многому другому.
У нас есть довольно хороший и уникальный для Нижнего Новгорода мини-отдел с философией. Один стеллаж. Там есть книги, которых не найти в других книжных города, это точно. А некоторых изданий, возможно, тиражи закончились даже в Москве. Неоднократно бывает так, что москвичи приезжают и покупают в «Полке» книги, которых в Москве уже нет. Потому что там интерес к ним больше. А у нас они остались, потому что такого высокого интереса не вызывают.
Поэтому я руководствовался ассортиментом других независимых книжных. Смотрел прайсы издательств, которые мне были интересны. И какие-то материалы на смежные темы. Проблема на тот момент была в том, что не было какого-то единого ресурса (и сейчас его нет), в котором ты мог бы найти любую хорошую книгу. «Горький» — прекрасный сайт, но он не может охватить весь спектр тем. Мне кажется, это первая ступень. Нужно больше таких СМИ, которые рассказывают о книгах. Тогда будет легче ориентироваться в ассортименте.
— Получается, основным критерием для вас был интеллектуальный голод?
— Да. Каждый независимый книжный — лицо человека, который его основал. Об этом неоднократно говорил Борис Куприянов, и не только он. Если человеку, условно, нравится фантастика, пусть он откроет классный магазин с фантастикой. Если больше тяготеет к гуманитарным наукам, это, тем более, очень узкий профиль. Эти книги на вес золота и они всегда нужны.
Да, я сам устроил себе проблему. Я бы мог заказать то, что читают все — какую-то художественную литературу популярную, романы, детективы. Продавать их прекрасно и не знать бед. Я же пошёл другим путём. И отсёк сразу аудиторию, которой могут быть интересны такие книги.
Но, с другой стороны, я стараюсь говорить о своих книгах и показывать их так, чтобы люди захотели их читать. Потому что я уверен, почти любой человек может (пусть даже, возможно, ему придётся напрячься) прочитать какую-то интеллектуальную книгу. Вообще, что мы подразумеваем под понятием «интеллектуального»? Это очень широкая тема. Что такое «интеллектуальная литература»? Нужно тогда разграничить чётко, что «интеллектуальное», а что нет.
Александр Карпюк
— Поясните, пожалуйста, почему вы приценивались к прайсам? Вы целенаправленно хотели сделать свои книги дешевле?
— Во-первых, потому что в прайсах есть актуальный ассортимент. Во-вторых, я понимаю, что ценообразование для Нижнего Новгорода не может быть таким, как для Москвы. Люди в Нижнем Новгороде зарабатывают меньше. И средний чек покупки значительно меньше, чем в Москве.
Средняя московская зарплата — это примерно как хорошая зарплата в Нижнем Новгороде. Соответственно, я не могу делать на книгу огромную цену. Тогда её у меня просто не купят, или купят очень нескоро. Знаю одного книжного продавца, который категорически ставит очень высокие цены на некоторые книги. Но он делает это ради того, чтобы именно эта книга дольше пробыла в его магазине. Он находится не в Москве, а в одном из региональных городов.
— Насчёт уникальных изданий. Вы затронули эту тему: есть книги, которые всегда будут нужны, и при этом их тяжело найти покупателю. Возьмём, к примеру, Эрнста Курциуса.
Его известная книга «Европейская литература и латинское Средневековье» была издана во Львове ещё в 2007 году, на украинском языке. При этом она долгое время не переводилась на русский язык. Её только недавно издали в России.
Также, вы наверняка знаете, у книжного магазина «Циолковский» есть собственное издательство. Они как раз выпускают редкую литературу, за которую больше никто не берётся. У вас есть такое в планах и возможностях?
— Я бы очень хотел этим заниматься. Действительно, я не хочу, чтобы «Полка» была только местом продаж. Наверное, в январе-феврале прошлого года (до локдауна) мы обсуждали это с моим товарищем-букинистом. Есть очень много книг, которые всё ещё не вышли на русском языке. Более того, права на которые давно закончились, но их не переиздают по каким-то причинам.
История с Курциусом — это не первый такой случай. Примерно то же самое недавно произошло с Проппом. Но Проппа хотя бы издавали, он и так был на русском всегда. При этом его труд о сказке не переиздавали лет 20–30. И это аномалия. Эти книги всегда должны быть доступны для читателя широкого круга. Потому что Пропп — один из главных исследователей феномена сказки. Он всегда должен быть в книжных магазинах, но его не было много лет.
То же самое с Курциусом — это грустная история о том, как спустя почти 70–80 лет эта книга вышла. Так не должно быть. Я понимаю, что в Союзе, скорее всего, не хотели её издавать по каким-то причинам (возможно, идеологическим). Но она должна была выйти буквально после развала Союза. Вышла сейчас, хорошо хотя бы в 2021 году, что отчасти стыдно.
На украинском языке, действительно, многие книги издаются быстрее, чем на русском. Я не знаю, с чем это связано. При этом, конечно, украинский книжный рынок значительно меньше, чем русский. В разы. Но на украинском многие вещи появляются быстрее.
— Может быть, такова политика издательств в Украине?
— Может быть, они стараются выхватывать то, что не издавалось никогда. И что считается классикой. Курциус — это классика. [Не издать его] — это то же самое, как играть Баха или Чайковского только спустя 100–150 лет после того, как они всё написали. Я, кстати, не знал, что Курциус на украинском есть. Я бы тогда, может быть, быстрее взял его себе в домашнюю библиотеку.
— Ведь специфика украинского рынка в том, что очень много литературы приходит в Украину из российских издательств. Наверное, для украинских издателей есть смысл выпускать то, чего на русском языке ещё нет. Или переводить на украинский книги, которых нет в широком доступе. Предполагаю, что политика издательств Украины может быть мотивирована именно этим.
— Может быть, но я не знаю, почему так.
— Есть ли у вашего магазина какое-то общественное позиционирование? Эстетическое, или, может быть, политическое? Допустим, в Петербурге недавно открылся магазин «Чёрная сотня». Понятно, какая у них ориентация в политико-идеологическом плане. Есть ли у вас такая стратегия? Скажем, у вас ассортимент подобран по какому-то принципу? Не просто как любая интеллектуальная гуманитаристика. Есть ли у вас культурная, общественная, идеологическая, политическая и т.д. ориентация?
— Вы знаете, в книжном [магазине] её точно нет. Да и у меня самого её особо нет, я вам честно скажу.
— Это не обязательно должно быть именно политическое позиционирование. Понятие «общественного» очень многообразно.
— Я так про себя когда-то говорил: для «либеральных» людей я, наверное, слишком консервативен, для «консерваторов» слишком либерален. Это, скорее, о том, что у меня нет чёткой общественной позиции. Я считаю, что любая общественная позиция должна базироваться исключительно на мировоззренческом базисе конкретного человека.
Я не приемлю насилие в любом его проявлении. Не приемлю зло как таковое. И если б кто-то спросил, какое моё [кредо], я бы сказал так: «Постарайся просто не навредить другому никогда и ничем». Постарайся быть просто хорошим человеком. Это не значит, что нужно быть добреньким, розовеньким, и всё остальное. Оставайся собой, но старайся думать о других людях в первую очередь.
Почему я, например, смягчил ассортимент «Полки»? Я считаю, что, несмотря на моё тяготение к интеллектуальной литературе, я не могу не думать о своих читателях. Я понимаю, что должен привозить хорошие книжки, даже если они находятся вне моего поля зрения. И это нормально. Я должен выходить в поле зрения моих покупателей, которые мне что-то рассказывают, и искать книги, которые подойдут им. Даже если они не так близки мне. Благодаря «Полке» я узнал очень многое. Как раз потому, что не был радикален постоянно. Я узнал новых авторов, новые издательства, и многое другое.
Мне кажется, главное в общем принципе. У меня недавно спрашивали, что я понимаю под таким философским явлением, как Другое или Другой. Мне кажется, видеть Другого можно, если испытывать к другому человеку интерес и пытаться его понять и принять, несмотря на своё мировоззрение. «Принять» не подразумевает, что я заменяю своё мировоззрение чужим. Я пытаюсь его понять хотя бы. Это уровень умной дискуссии. Это первоочерёдно. Кто-то может называть это христианской идеологией. Ну да, конечно же.
— Или эмпатией.
— Эмпатией, да. Вообще, мне не очень нравится принцип позиционирования. Мне кажется, что в любом позиционировании ты поневоле ставишь какие-то рамки, ограждаешь себя от чего-то. Я понимаю, что с точки зрения маркетинга это хорошо. Потому что ты чётко говоришь: мы так-то называемся, у нас такая-то направленность, ко мне будут приходить такие-то люди. Это будет хорошо работать для формирования сообщества. Но в том и суть «Полки» — она объединяет абсолютно разных людей разных взглядов.
— То есть у вас никогда не было таргетинга? А что вы ставите на самое видное место?
— Я обычно кладу туда новинки, которые могут быть любопытны, интересны. Сейчас там лежит новая книжка Сергея Мохова, которая вышла в Common place. «Бредовая работа» Дэвида Грэбера. «Тоннель» Уильяма Гэсса — это такая толстенная книжка, американский постмодернизм. Ещё Фуко лежит, и книжка Антона Долина про «Твин Пикс».
— Вы сказали, что сразу влились в профессиональное сообщество. Вы поддерживаете контакты не только с «Фаланстером» и другими игроками в Петербурге и в Москве, но и с маленькими (может, не очень известными) независимыми книжными по всей России? У вас есть общие проекты, может быть, вы рекламируете друг друга?
— Мы периодически друг о друге рассказываем, но общих проектов у нас всё ещё нет. Почему-то до сих пор этого не сделали, и это достаточно странно. Мы думали про какие-то общие истории, общий сайт. Сейчас «Все свободны» нарисовали карту независимых книжных магазинов в России. И это хорошо. Потому что люди, которые живут в том же Нижнем, или в Ижевске, в Красноярске, могут даже не подозревать о том, что у них есть какое-то классное книжное место. Это важный шаг, я считаю. Но, кроме этого, если говорить глобально, ничего подобного нет.
Может быть, это отчасти связано со спецификой ассортимента каждого книжного магазина и аудитории. Книжные — это всегда лицо города. Вернее, независимый книжный и его основатель — это одно. Нельзя сказать, что читателю в Москве понравится то, что происходит в Питере, и наоборот. Но, в целом, мы всегда стараемся друг о друге рассказывать, говорить о том, что у нас происходит. Мы друг к другу в гости заходим, когда оказываемся в других городах.
— В связи с этой историей, которой вы сейчас поделились. Можно ли сказать, что профессиональное сообщество независимых книжных магазинов по всей России ещё недостаточно консолидировано? Что им нужно теснее работать друг с другом? Если необходимо, то в чём это могло бы выражаться?
— Я бы так не сказал по одной простой причине. У нас есть чат, в котором мы все общаемся. Мы обсуждаем проблемы, проекты совместные, но иногда они оказываются под вопросом из-за каких-то совсем банальных причин. Начиная с технических проблем, которые пока нельзя решить — не из-за нас, а просто так всё устроено.
Я бы не сказал, что мы не консолидированы. Скорее, пока не понимаем до конца, какой формат взять. Общий сайт для продаж? Об этом говорилось несколько раз. Но как это сделать? Вы говорили про «Ozon», «Лабиринт»… «Ozon» или «Лабиринт» — это всё-таки одна компания, у которой много товаров…
— У них есть ресурсы.
— Ресурсы, склады, у них есть всё. У них сотрудники в регионах, логистика продуманная, транспорт. У нас есть, фактически, точки вывоза. И мы ещё можем пользоваться услугами транспортных компаний или почты. Логистика такая. Худо-бедно, мы можем придумать, как её настроить. Всего остального у нас нет. Мы же не можем выбрать условного президента или руководителя, который встанет над всеми нами. Во-первых, тогда какие-то финансы нужны. Во вторых, это же дело очень личное…
— Иерархия появится тогда.
— Иерархия, да. Если у каждого есть свой основатель, которого все и так знают, то теперь над ним кто-то будет стоять? Тут очень много вопросов. Мы, скорее, не можем понять формат. Это не значит, что мы не поддерживаем друг друга и не общаемся.
— Как вы пережили коронавирус? По вашим ощущениям, большие ли потери понёс книжный рынок от пандемии и от локдауна?
— Потери он точно понёс. Были недавно цифры, что общий тираж в 2020 году был на уровне 1940 года. Там 350 миллионов — то есть он существенно просел по количеству изданных книг на 30%. Это много. Закрылись многие книжные магазины. Благо, ни один независимый книжный не закрылся, хотя могу ошибаться. Был довольно хороший ассортимент, но очень маленькие тиражи. Плюс был скачок цен на нефть, росли доллары. Соответственно, подорожала типография, полиграфия. И на фоне этого мы два месяца не могли работать.
Конечно, этот год был самым тяжёлым за всю историю независимого книгоиздания и книжных магазинов. Но вместе с этим он был одним из главных катализаторов [деятельности] в этом году. Многие открыли онлайн-продажи в этом году, как Фаланстер. Мы наконец завели книжные сюрпризы как явление, которые я уже давно хотел ввести в обиход. Это когда человек заполняет анкету, и ты на её базе подбираешь какие-то книжки для него на комфортную сумму. Разные активности начали проводить. В независимых книжных все начали что-то придумывать.
— Как в весенне-летний период, когда всё было перекрыто, выживали лично вы? «Фаланстер», например, организовал курьерскую доставку для себя. А у вас была возможность торговать?
— Мы не торговали. Только приходили иногда в книжный, собирали посылки и отправляли их в другие города. Да, мы два месяца были полностью закрыты. Но у меня есть удалённая работа, поэтому глобально ничего не поменялось. Но это был сильнейший опыт за последние шесть лет для меня.
— В одном из интервью вы говорили, что вам удалось найти удачный баланс между разными сферами жизни и видами деятельности. Вы автор текстов, у вас есть какая-то сторонняя деятельность. И у вас есть книжный, но он вас не отягощает. Как вы нащупали этот баланс?
— Баланс элементарный, это не моё открытие. Вы не думаете о том, сколько заработаете в этом месяце, потому что у вас есть удалённая работа. Многие мои коллеги так работают: у них есть работа, между которой они прибегают в книжный и что-то делают. А потом опять возвращаются к работе. Мы рассматриваем иногда книжный как какое-то дело, а не исключительно заработок.
Я хотел бы, наверное, заниматься исключительно книжным. Но пока что всё существует так, и мне это нравится. Самое главное: я могу продавать то, что хочу. А не думать, что нужно срочно привезти в книжный, потому что это лучше продаётся.
— Философски, в чём для вас разница между делом и заработком?
— Я когда-то говорил, что в изначальном понятии бизнес — это дело. А у нас с течением времени это смешали с деньгами. Для меня бизнес не равен деньгам, для меня это дело. То, что ты делаешь, потому что считаешь важным.
— Верно. На Западе это называют, скорее, просвещением. У нас всё смешалось в одну кучу. Для меня это, в первую очередь, просветительская история. Деньги должны быть отдельно, если есть такая возможность. Если у вас есть возможность продавать классные книжки и ещё зарабатывать хорошие деньги — это прекрасно. Но дело в том, что книжное ценообразование абсолютно не такое, как в общепите. Не такое, как почти в любой другой сфере деятельности. Там минимальная наценка, очень большие расходы. Продукт, который очень долго продаётся, если говорить таким языком, исключительно денежным. Эти все нюансы приводят к тому, что открывается больше ресторанов и кофеен, чем книжных магазинов. Потому что это, элементарно, выгоднее.
— На Западе это как раз история про миссию. В протестантской культуре есть понятие «Beruf», то есть призвание. Это то, что человек хочет привнести в мир полезного от себя. Он не обязательно рассматривает это как доход. Он видит это как нечто важное, что хочет оставить для других людей. Христианские корни в этой идее есть.
— Да, абсолютно верно. То, что я оставлю. Дело даже не только в бизнесе, но и в памяти. В том, как это происходило. В Нижнем, например, до сих пор вспоминают книжный магазин, который уже закрылся. Когда некоторые читатели попадали в «Полку», они вспоминали этот книжный: «Было похоже, как там». Там были очень крутые книги, хороший подбор интеллектуальной литературы. Да, действительно, это то дело, которое должно быть.
Любой книжный — это небольшой двигатель от чего-то к чему-то. Если хоть один читатель «Полки» прочитал книгу, и это принесло ему какую-то условную «пользу» — это уже хорошо. Я уверен, что их уже значительно больше. В этом суть: если нет пользы в деле, зачем тогда деньги? Если нет денег — тогда какой вообще смысл во всём этом? Если нет ни денег, ни идеи, вообще ничего. Дело ради дела — тоже странно.
— Кстати, насчёт истории. В Нью-Йорке есть очень много книжных магазинов, с которыми связана своя богатая и насыщенная традиция. Недавно про них снимали документальный фильм…
— Да, я смотрел.
— Я такую аналогию приведу. Есть у Нижнего Новгорода черта, которая роднит его с Москвой — это центральная пешеходная улица. Как Арбат в Москве, у вас это Большая Покровская. Мне кажется, можно провести параллель между современной сетью «Московский Дом Книги», которая начинала свою историю в 1967 году как один-единственный книжный магазин. У него уже есть богатая история. Мне кажется, «Полка» тоже со временем может превратиться в большой проект, о котором можно будет снимать фильмы или писать книги.
— Ну, может быть. Для этого нужно значительно больше времени. Развитие в регионах идёт в полтора-два раза медленнее. К тому же, в Нижнем уже есть своя небольшая сеть. Поэтому вряд ли я бы хотел, чтобы у нас была прямо сеть. Мне бы, скорее, хотелось расширить магазин, ассортимент, тематику, организовывать мероприятия. Хотелось бы, чтобы на стене здания появилась памятная табличка или что-то подобное в тот момент, когда нас здесь уже не будет. Любые хорошие дела обычно остаются в истории, о них рассказывают.
Мне кажется, история любого дела — она интересна. Другой вопрос — хочет ли об этом кто-то рассказать? Кинорежиссёр, писатель, исследователь. Но это всегда интересно, потому что за любым делом стоит история одного человека, который это дело начал. Бывает компания, но чаще всего это один человек.
— Я, скорее, не о том, что «Полка» должна превратиться в сеть, как МДК. Скорее, о том, что «Полка» стала культурным феноменом. Как, например, литературные кружки начала ХХ века.
— Конечно, я хочу, чтобы так было. Отчасти это уже происходит.
— А у вас есть какое-то нижегородское культурное сообщество, которое вместе с вами делает какие-то проекты?
— Есть, но их немного. У нас бывают точки пересечения, но общих проектов сейчас нет. Что-то подобное было. В своё время в стенах «Полки» стартовал курс по американской поэзии, начиная от Уитмена, Эмили Дикинсон, и до нашего времени. Я очень рад, что это начало происходить в наших стенах. Но в этом деле есть удивительная разрозненность.
Может быть, не так много людей готовы это делать. То, что вы сказали — это прекрасно, но не всегда должно происходить. Скорее, книжный должен брать инициативу в свои руки, всё это организовывать. Быть точкой притяжения. Вбирать разных людей с разными интересами, которые могут читать лекции, обсуждать фильмы, музыку, всё что угодно.
На регулярном семинаре «Археология Пскова и Псковской земли» старший научный сотрудник Псковского археологического центра Александр Яковлев опроверг версию о принадлежности клада, найденного в 2016 году, купцу Фёдору Плюшкину. Речь идёт о крупном кладе российских монет XV–XX веков и других ценностей, обнаруженном в Пскове во время исследования площадки под застройку в Музейном переулке. Клад занял пять картонных коробок, поместившихся в багажнике легкового автомобиля.
Ранее высказывалось предположение, что коллекция могла принадлежать Фёдору Плюшкину (1837−1911), местному купцу, одному из главных частных коллекционеров Российской империи конца XIX — начала XX века. Несмотря на то, что значительный объём его частного собрания в 1913 году выкупил Николай II и ныне он распределён между несколькими российскими музеями, судьбу части предметов установить не удалось и, возможно, она была спрятана.
При изучении найденного в 2016 году клада, как сообщил Яковлев, на нескольких предметах была обнаружена монограмма «А. С. Х.». Её удалось связать с титулярным советником Александром Семёновичем Хвоинским; он проживал именно в Поганкином (ныне Музейном) переулке. В 1910‑е годы Хвоинский был членом Псковского археологического общества и в годы Гражданской войны имел доступ к охране древностей. Какая часть из спрятанных в кладе предметов была его собственностью, а какая — украдена, неизвестно. Также неизвестно, как сложилась судьба Хвоинского после 1919 года — скорее всего, он уехал из Пскова, зарыв клад примерно в это время.
В подкасте «Всё идёт по плану» писатель и режиссёр Владимир Козлов рассказывает о жизни в СССР, развеивает мифы и опровергает фейки.
Сегодня VATNIKSTAN публикует текстовую версию выпуска об отдыхе и курортах в советское время — куда ездили, сколько стоили путёвки и легко ли было их получить, а также какие форматы летнего времяпрепровождения существовали.
На море. Фотограф Виктор Ершов. 1970‑е годы
Привет! Это — Владимир Козлов с новым эпизодом подкаста «Всё идёт по плану».
Приближается время летних отпусков, и в сегодняшнем эпизоде я хочу поговорить о том, как в советское время отдыхали и ездили в отпуск.
Советское государство постоянно декларировало важность отдыха для своих граждан. Ещё 4 апреля 1919 года вождь большевиков Ленин подписал декрет «О лечебных местностях общегосударственного значения».
В статье 119 Конституции СССР 1936 года было записано, что граждане СССР имеют право на отдых, включая «предоставление для обслуживания трудящихся широкой сети санаториев, клубов и домов отдыха». Такая же статья была в конституции 1977 года, последней советской конституции.
В Большой советской энциклопедии 1977 года, в статье «Санитарно-курортное лечение», сказано, что в СССР на начало 1976 года было около 400 курортов, 2400 санаториев и пансионатов с лечением на 504 тысячи мест, 6203 дома и базы отдыха и пансионатов на 828 тысячи мест. В интернете я нашёл расчёт одного из пользователей «Живого журнала», согласно которому при отдыхе в течение 20 дней за летний период (с 1 июня по 10 сентября) весь этот санаторно-курортный комплекс мог принять шесть миллионов человек, что не так уж много, учитывая, что в 1976 году население СССР составляло 255,5 миллиона человек.
Ещё в 1960 году большинство санаториев и пансионатов Советского Союза перешло в управление ВЦСПС — Всесоюзного центрального совета профессиональных союзов, — и путёвки туда стали распределять через профсоюзные комитеты, существовавшие на всех заводах, фабриках и прочих предприятиях и организациях. Те, кто любит рассуждать о том, как хорошо жилось в СССР, в качестве аргумента приводят, что профсоюзы выдавали часть путёвок бесплатно, а ещё какую-то часть — за 30% от стоимости. В интернете я нашёл скан советского журнала со статьёй об отдыхе граждан СССР, в которой сказано буквально следующее:
«Путёвка в санаторий на 24 дня стоит 120 рублей, а рабочие и служащие, отдыхающие по профсоюзным путёвкам, платят 36 рублей».
Звучит это, конечно, красиво, но с реальностью 1980‑х годов, которую я застал и помню хорошо, сочетается мало. Формально наша семья находилась в «привилегированном» положении: папа много лет был заместителем председателя профкома завода, на котором работал — «завкома», как это тогда называлось. Должность эту он занимал «на общественных началах», никаких доплат не получая. Вот председатель завкома был «освобождённым» — получал зарплату и больше ничем не занимался.
«На Чёрном море». Фото Александера Йирушека. 1970‑е гг.
По логике папа должен был легко получать доступ к путёвкам на отдых, если не бесплатным, то, по крайней мере, за 30% стоимости. В реальности такого не происходило — может быть, происходило раньше, в 1970‑е годы. Но в 1980‑е годы путёвки на отдых родители покупали не за 30% стоимости — может, какая-то «профсоюзная» скидка и была, но не такая большая. И, даже имея доступ к распределению путёвок, «отхватить» что-то сносное для себя папа мог с трудом. И чем дальше, тем сложнее это было.
В 1979 году, перед моим поступлением в школу, мы с родителями ездили в дом отдыха на озере Нарочь — популярном месте у белорусов и сегодня. Через год, когда я закончил первый класс, папе досталась путёвка в Гагру — не в пансионат или дом отдыха, а, как тогда это называлось, «туристическая» — по ней полагалось оплаченное проживание в частном секторе и талоны на питание в столовой. Количество путёвок было ограничено, и поэтому мама поехать с нами не смогла.
Ещё через год мы с родителями отдыхали в пансионате «Дзинтарс» в Юрмале. Пансионат запомнился деревянными корпусами с осыпающейся краской и огромным помещением столовой. На меня, девятилетнего, гораздо большее впечатление произвела экскурсия в Ригу — первый крупный город, где я побывал (на тот момент даже в Минске я был только проездом).
В следующий раз мы поехали семьёй на отдых через три года, летом 1984-го, и это был уже уровень пониже — база отдыха. Ничего лучшего найти просто не получилось. Помню, меня поразило количество этих баз отдыха, тянувшихся вдоль побережья Чёрного моря неподалёку от Одессы, в курортной зоне Каролино-Бугаз. Видно было, что построены эти базы отдыха были сравнительно недавно, и, как правило, строили их для своих сотрудников заводы, фабрики, колхозы.
Как я сейчас понимаю, это был новый формат отдыха, призванный решить проблему нехватки мест в пансионатах и домах отдыха.
Ялтинская набережная. 1980 год
К середине 80‑х советская система «санаторно-курортного обслуживания» просто не справлялась с растущим населением, не могла удовлетворить его запросы на отдых. В 1979 году население СССР составляло 262,4 миллиона, в 1985‑м — уже 276,3 миллиона, а к 1989 году выросло до 286,7 миллиона. О том, чтобы любой советский гражданин мог купить путёвку и поехать летом к морю, а тем более заплатив всего 30% её стоимости, речи не было.
Конечно, отдых советского гражданина не сводился к поездкам в санатории, пансионаты и дома отдыха. Кто-то плавал на байдарках по рекам, кто-то ходил в горы, и всё же к восьмидесятым это были достаточно редкие форматы отдыха, у которых были свои фанаты, но не очень многочисленные. Типичный советский рабочий или служащий либо проводил отпуск на даче (если она, конечно, была), либо старался поехать куда-либо к воде — к реке, к морю, к озеру.
Не знаю, кто впервые придумал формат базы отдыха, но идея по своей простоте и рациональности была по-своему гениальной. Из самых дешёвых материалов строились одноэтажные бараки — с внутренними стенами если и не из картона, то, по крайней мере, из какой-то деревоплиты. Отдельно строилась «столовая», холодильником для которой служил снятый с колёс рефрижератор. Удобств, можно сказать, не было. В туалет, устроенный в металлическом вагончике и обслуживавшем сразу несколько баз отдыха, нужно было идти через дорогу. Душ тоже был общим на несколько баз, и вода для него нагревалась на солнце — в пасмурную погоду нужно было обходиться холодной.
Наша база отдыха называлась «Лида»: в честь белорусского города, где находился построивший её для своих рабочих завод. Как он назывался, не помню, но он то ли выпускал, то ли ремонтировал какие-то компоненты автомобильных двигателей и имел партнёрские отношения с Могилёвским мотороремонтным заводом, на котором работал папа. Поэтому на папин завод поступило какое-то количество путёвок на «Лиду». Сколько стоили путёвки, я никогда и не знал. Вряд ли дорого, но в любом случае то, что за эти деньги получал покупатель путёвки, дорого стоить в принципе не могло.
Все комнаты были четырёхместными, кроме нескольких, предназначенных для привилегированных отдыхающих — в одной такой, двухместной, расположенной рядом с нашей, жил с женой председатель колхоза из Гродненской области. В его комнате был даже холодильник. В нашей из мебели были четыре металлические кровати со ржавыми спинками, четыре тумбочки и пара стульев.
На туристической базе
К нам троим подселили молодого учителя из города Мосты — тоже Гродненской области. И это даже не выглядело чем-то бесцеремонным, в советское время это было нормой, понятия приватности практически не существовало.
И все две недели мы с родителями жили в комнате с совершенно чужим человеком. К счастью, Саша оказался человеком приятным и сам стеснялся того, что его подселили к семье, а потому старался проводить время в основном вне комнаты, минимизировать своё присутствие.
Ещё одна деталь, характеризующая пребывание на базах отдыха. Помню, однажды рефрижератор сломался, и продукты некоторое время находились в нём без всякого охлаждения, но повариху это не смутило, и она приготовила и подала на обед курятину «с душком». Отдыхающие возмутились, и директору базы отдыха пришлось выдавать на обед консервы, извиняться и клятвенно обещать, что такое больше не повторится.
Через шесть лет — тоже по путёвке от папиного завода — я снова попал на базу отдыха в Каролино-Бугазе, только уже другую, «Светлый путь», названную в честь одноимённого совхоза в Одесской области, которому она и принадлежала. У совхоза также были взаимоотношения с ремонтным заводом: он для них ремонтировал двигатели грузовиков и, возможно, комбайнов. База «Светлый путь» ничем практически не отличалась от «Лиды», и такими же были десятки других баз отдыха, тянувшиеся по черноморскому берегу.
К тому времени я познал прелести ещё более экстремального формата организованного отдыха советских трудящихся. Это было летом 1988 года, я тогда закончил девятый класс. С путёвками на отдых на ремзаводе в тот год было совсем туго, и профком решил организовать поездку на Чёрное море на собственном автобусе — у завода был достаточно комфортабельный ЛАЗ с откидывающимися сиденьями.
Идея была в том, чтобы найти пустой кусок пляжа, поставить там палатки и отдыхать две недели. Папа записался в поездку вместе со мной, маме идея подобного отдыха не понравилась. В итоге после суток в автобусе человек 30 работников завода и членов их семей прибыли к Чёрному морю. Палатки поставили почему-то не на самом берегу, а в лесополосе в нескольких сотнях метров от моря.
«Удобства» были организованы следующим образом. Душ не предполагался: какой ещё душ, если рядом море? Туалет — выкопанная чуть в стороне от палаток яма, с трёх сторон окружённая конструкцией из деревянных стоек и картона. Открытая сторона — в направлении, удалённом от палаток. В идеале идти «в уборную» нужно было на пару с кем-либо, чтобы пока один справлял естественные надобности, второй стоял на стрёме и сообщал другим желающим, что «сортир занят».
Еду готовили на костре, варили какие-то супы в вёдрах, пекли картошку, жарили сало. В целом, с таким вот «диким» форматом отдыха можно было бы смириться, если бы не подвела погода: каждый день, практически с утра до вечера, с небольшими перерывами лил дождь. Палатки толком от дождя не защищали и не успевали просохнуть за те короткие промежутки времени, когда дождь прекращался. Это время использовали, чтобы просушить спальные мешки и прочие постельные принадлежности. От воды, затекающей в палатки, пытались спасаться, выкапывая канавки. Кто-то предпочитал спать в автобусе.
Предсказуемо, мужики заливали фрустрацию от испорченного отдыха алкоголем, которого было с собой не так много, а найти где-то поблизости оказалось тоже не слишком просто: горбачёвская антиалкогольная кампания 1985 года уже потихоньку негласно сворачивалась, но ни производство, ни инфраструктура продажи алкоголя к «дореформенным» временам не вернулись. Уже к 1990 году, когда я оказался на базе отдыха «Светлый путь», проблема алкоголя была решена за счёт домашнего вина: его продавали в трёхлитровых банках практически повсюду.
Дожди прекратились буквально за несколько дней до запланированного отъезда, но даже последние дни кайфовыми не получились: море было холодным, и толком в нём не накупались.
Такой формат поездки на море, в принципе, попадал в категорию «отдыха дикарями» — довольно распространённое понятие в позднем СССР. Хотя, когда говорили о том, что кто-то поехал отдыхать «дикарями», имелось в виду всё же несколько другое: поездка без путёвки, с арендой жилья, как правило, в частном секторе какого-либо курортного города или посёлка.
Пошло это название от поездок к морю с палатками — на «дикие» — в смысле, не оборудованные — пляжи, но постепенно любителей такого экзотического отдыха становилось всё меньше и «отдых дикарями» стал синонимом отдыха «без путёвки». Причём, несмотря на название, условия такого отдыха могли быть абсолютно не «дикие»: например, вполне приличная комната в доме или квартире, со всеми удобствами. Хотя, конечно, мог быть и барак вроде тех, что на «базах отдыха». Всё зависело от цены.
В этом сегменте «народного хозяйства» рыночные отношения существовали параллельно плановой социалистической экономике, и никто особо не пытался их регулировать и контролировать — к восьмидесятым годам властям было уже не до того.
Летом 1987 года, когда мне было 15 лет, мой старший брат с женой взяли меня с собой в Ялту. Ехали дикарями, жильё искали, прибыв в город, у тёток, сидящих у автовокзала. В итоге нашёлся вполне неплохой вариант в частном доме: комната для брата с женой и диван на веранде для меня. Сколько это стоило, не помню — думаю, несколько выше среднего. Нам повезло в том смысле, что хозяйка дома, Лариса, работала администратором в гостинице «Ялта» — одной из самых на тот момент дорогих и качественных гостиниц города. Пользуясь «служебным положением», Лариса несколько раз проводила нас на пляж гостиницы, куда допускались только те, кто там проживал. А проживали там далеко не рядовые советские граждане — например, я видел на пляже исполнителя патриотических песен о партии и комсомоле Иосифа Кобзона в красных плавках «Адидас». Были там и иностранцы — в основном, конечно, из соцстран, а в баре можно было купить редкие тогда блины с икрой — за рубли — и столь же редкое импортное пиво в жестяных банках — за валюту.
По контрасту, на обычном городском пляже Ялты творился ад. Чтобы занять клочок пляжа, нужно было вставать в шесть утра, и когда я однажды проспал и пришёл около семи, всё уже было занято, и единственное, что мне удалось отхватить, это кусок бетонного парапета, разделяющий части пляжа. Он, к счастью, был достаточно широким, чтобы на нём можно было лежать — что мы и делали, по очереди.
На ялтинском пляже. Фотограф Станислав Афанасьев. 1973 год
С 1990 по 1994 год включительно, я ездил по путёвкам от папиного завода в «Светлый путь». Меня, студента сначала Могилёвского машиностроительного института, потом минского иняза, тот уровень комфорта — а вернее, его практически отсутствие, — не то чтобы устраивало, но я просто этим не заморачивался, хотя, наверно, и тогда уже можно было бы найти более интересные варианты.
Самой запоминающейся получилась поездка 1991 года — практически совпавшая с путчем ГКЧП: я выезжал в Одессу утром 22 августа, на следующий день после провала путча. Но в те времена информация распространялась медленно, телевизор был далеко не на каждой базе отдыха, и не все его смотрели, не говоря уже о покупке газет в единственном, может, киоске на весь Каролино-Бугаз, и я, уже прибыв в «Светлый путь», всё ещё слышал байки о том, что «в Москве скинули Горбачёва, и президент теперь Янаев».
В один из ближайших дней я решил съездить на электричке в Кишинёв. Из Одессы она должна была идти всего несколько часов, но уже разгорался конфликт в Приднестровье, и протестующие перегородили пути. В результате электричка поехала каким-то окружным путём, который занял почти целый день, и в столицу тогда ещё Молдавской ССР я прибыл лишь к вечеру.
Толком не успев ничего посмотреть, я ночным автобусом — автомобильные дороги не были перегорожены — вернулся в Одессу, а там сел на электричку до Каролино-Бугаза. Дойдя от станции до «Светлого пути», я не пошёл в номер, а вышел на пляж.
Было ещё довольно раннее утро. Над морем всходило солнце. Кричали чайки. На пляже у бараков «Светлого пути» два парня и две девушки пили вино из стоявших рядом в песке двух трёхлитровых банок. Их совершенно не волновало, что сейчас происходило в Москве и столицах союзных республик, которые через три с небольшим месяца станут уже бывшими республиками СССР.
Подписывайтесь на «Всё идёт по плану» на «Apple Podcasts», «Яндекс.Музыке» и других платформах, где слушаете подкасты, а также получите доступ к дополнительной информации на «Патреоне».
Выставка объединит великокняжеские и фрейлинские платья поставщиков императорского Двора с крестьянскими платками и кокошниками XIX века мастериц Русского Севера.
В трёх залах галереи будут экспонироваться более 110 работ, среди которых живопись, графика в смешанной технике, а также станковая графика разных периодов.
