«Если бы книга не была напечатана русскими буквами,
я положительно подумал бы, что это китайская книга».
Новости дня. 1894. № 4126
«Се повѣсть временныхъ лѣтъ черноризца Федосьева манастыря Печерьскаго, откуду есть пошёл символизмъ Русский <…> и хто в нёмъ почалъ пѣрвѣе княжити и откуду Руский символизмъ стал есть», — в этой намеренно искажённой нами цитате раскрывается содержание настоящей заметки.
VATNIKSTAN запускает цикл статей «Серебряный век в 10 книгах». Открывает серию издание, с которого ведёт печатную историю самое плодотворное модернистское течение отечественной литературы — символизм. Речь пойдёт о первом выпуске сборника «Русские символисты» (1894) [1], изданном 20-летним Валерием Брюсовым.
Всего в период с 1894 по 1895 годы вышло три «тощих московских сборника». Они занимают особое место в творческой биографии Брюсова: его первые шаги как поэта, издателя, организатора и предводителя нового течения [2]. Поэтический дебют, судя по оценкам критики, с треском провалился. Издательский — не отличался особым изяществом (серая шрифтовая обложка тому доказательство), до «Весов» и «Скорпиона» было ещё далеко.
Зато как организатор и «вождь» Брюсов прекрасно проявил себя уже в первом выпуске «Русских символистов». Валерий Яковлевич написал короткую преамбулу от издателя и 18 стихотворений: из них три переведены из Верлена (а не Верхарна, как указывал Николай Гудзий [3]), одно из Метерлинка, одно — с португальского языка. Также составитель сборника присовокупил два собственных сочинения и два стихотворения в прозе А. Л. Миропольского. Под этим псевдонимом скрывался Александр Ланг-младший, товарищ Брюсова по гимназии Креймана. Книгу молодой поэт издал на собственные деньги, однако Ланг-старший, державший книжный магазин на Кузнецком мосту, не взялся её продавать [4].
Кстати, об издателе. Гудзий пишет:
«В первом и втором сборнике имя издателя вымышленное — Владимир Александрович Маслов, за которым скрывается, разумеется, Брюсов. В первом выпуске он старался соблюсти полное своё инкогнито как издателя, приглашая авторов присылать произведения просто на имя Маслова, poste restante. Но во втором выпуске Брюсов становится уже откровеннее: издатель просит авторов адресоваться на имя Валерия Яковлевича Брюсова, Цветной бульвар, свой дом, для В. А. Маслова. Назначаются и часы личного свидания. На третьем выпуске издатель, вовсе непомеченный, уже просто предлагает обращаться по тому же адресу к Брюсову непосредственно» [5].
Маслов — одна из многих мистификаций Брюсова. Этот «издатель» «получил» от таких же вымышленных «поэтов» несколько стихов и переводов для последующих сборников. Сделано это было, чтобы Брюсов и Миропольский не держали оборону символизма в одиночку. Из содержания второго и третьего выпусков «Русских символистов» видно, что в их стане значительно прибыло. Туда вошли В. Даров, А. Бронин, Н. Нович, Эрл. Мартов, К. Созонтов, З. Фукс, Г. Заронин, В. Хрисонопуло, а также М., Ф.К. и *** (три звёздочки).
Инкогнито ударного отряда раскрыл Николай Гудзий [6]. Так, В. Даров, А. Бронин, К. Созонтов, З. Фукс, М., Ф.К. и три звёздочки оказались литературными мистификациями многоликого Брюсова. Валерий Яковлевич через «воображаемых друзей» знакомил публику с собственными стихами.
Помимо виртуальных, в сборниках присутствовали и реальные люди. За псевдонимом Г. Заронин скрывался Александр Гиппиус, старший брат литературоведа Василия Гиппиуса, тогда 16-летний сочинитель. Н. Нович не кто иной, как Николай Бахтин, тогда 28-летний переводчик и преподаватель, а Эрл. Мартов — Андрей Бугон, 23-летний московский поэт. Не взял псевдонима, помимо Брюсова, только Виктор Хрисанопуло, 19-летний одесский поэт. Он прислал Брюсову семь стихотворений, однако в книгу вошло только одно. Именно оно удостоилось пародии Владимира Соловьёва [7].
«Вождистский» дебют Брюсова в первом выпуске «Русских символистов» был хоть и скромным, но имел далеко идущие последствия. Нет оснований полагать, что целью сборника был эпатаж декадентскими крайностями. Объём вводной статьи «От издателя» — которая и не статья вовсе, а какая-то оправдательная заметка — и её тон выдают робость составителя.
Издатель, он же Маслов, он же Брюсов, уверяет, что не претендует на то, чтобы отдать пальму первенства символизму как поэтической школе. Он просто знакомит публику с её образцами. Вместе с тем предисловие обозначает цели символизма. Так начинаются теоретические штудии самого Брюсова, а также его последователей и оппонентов: «Цель символизма — рядом сопоставленных образов как бы загипнотизировать читателя, вызвать в нём известное настроение».
Упор делался на визуальный ряд стихотворения, а не его музыкально-звуковую сторону, как во французском символизме. Неповторимость образа молодой Брюсов считал доминантой стиха. Отсюда стремление к странным на первый взгляд сочетаниям слов, что рождали смутные ассоциации и создавали «известное настроение».
Брюсов и Миропольский цели добились. Но получили не то «настроение», на которое рассчитывали: их опыты сопоставления слов вызвали взрыв. Взрыв смеха. Все «замёрзшие в льдинах сказки», «завёрнутые в траур сны», «солнечный хаос», «ледяные аллеи», «ревнивые доски» и тому подобное ставились им в упрёк «трезвомыслящей» критикой, не привыкшей читать подобные вещи. Она, критика, ещё мало что знала даже о французском символизме. Как и сам Брюсов, затеявший печатать свои и чужие опусы.
Действительно, откуда молодой поэт мог что-то почерпнуть о новом литературном движении? В первую очередь из статей. К тому времени были опубликованы работы Зинаиды Венгеровой «Поэты-символисты во Франции» («Вестник Европы», № 9, 1892.), Дмитрия Мережковского «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы» (1893) и Николая Михайловского «Литература и жизнь» (1893). Этого было достаточно для покупки на Кузнецком мосту у Ланга-старшего книг Верлена, Малларме, Рембо, Лафорга и других. Учёба будущего вождя у французских классиков началась через усвоение их стилевых особенностей. Недаром в первом выпуске «Русских символистов» наравне с оригинальными стихами помещены переводы — для демонстрации обнаруженных усиленным чтением художественных приёмов новой лирики.
Сам Брюсов как бы в оправдание позднее, в 1914 году, так говорил про первые сборники:
«В двух выпусках „Русских символистов“, которые я редактировал, я постарался дать образцы всех форм „новой поэзии“, с какими сам успел познакомиться: vers libre, словесную инструментовку, парнасскую чёткость, намеренное затемнение смысла в духе Малларме, мальчишескую развязность Рембо, щегольство редкими словами на манер Лорана Тальяда и тому подобное, вплоть до „знаменитого“ своего „одностишия“ [8], а рядом с этим — переводы образцов всех виднейших французских символистов. Кто захочет пересмотреть две тоненькие брошюрки „Русских символистов“, тот, конечно, увидит в них этот сознательный выбор образцов, делающий из них как бы маленькую хрестоматию» [9].
Маленькой хрестоматией выпуски «Русских символистов» стали уже в 1914 году. А в 1894‑м сборник публиковал образцы русской символистской поэзии, бегло усвоенные переводы и версификационные штудии. Предисловие чётко указывало на различия в поэтическом языке декадентов и символистов. Для первых странные «тропы и фигуры» — самоцель стихотворчества, для вторых — способ создать «настроение», за которым… Здесь ещё Брюсов недостаточно проработал теорию. Но, учитывая неоромантический характер русского символизма, «настроение» слов должно было открыть читателю некую «сверхреальность». Однако пока о мистике не было речи. В «Русских символистах» заявила о себе новая поэтическая школа.
Эти заявки, как отмечалось, были подняты на смех. Критика, за редким исключением, с улюлюканьем и большой охотою приняла установку на гипнотический эффект виршей. И гипноз характеризовался как тягостный. Многие стихи и сочетания слов казались дикими, они смешили, а не завораживали. Большинство рецензентов не восприняли сборник всерьёз. Но это не помешало им вдоволь потешиться и, увы, наделать ошибок. То, о чём предупреждал издатель, а именно — не смешивать декадентство с символизмом, оказалось «смикшировано».
Сборник «Русские символисты» часть критиков восприняли почти как манифест ультрадекаданса. «Дрянь» эта привнесена была из Парыжу. Один фельетонист, скрывшийся за никнеймом Иванушка Дурачок, называл Брюсова и Миропольского наследниками французских «полуразвалившихся бульвардье», то есть парижских праздношатающихся фланёров. Но из-за разрывающих его хохота и зевоты не уточнял, каких именно: бодлеровского типа? бальзаковского? или какого-то ещё?
Снисходительных и утешительных похвал удостоились только стихотворения Брюсова. Но, как правило, критики принимались поучать начинающего автора.
Издевательства рецензентов не остановили «издателя Маслова». Второй и третий сборник «Русских символистов» не заставили себя ждать. Брошюры вновь были встречены гоготом и издевательствами, но для Брюсова и его компаньонов это как раз на руку. Литературный скандал, вызванный поневоле, разогрел интерес читающей публики к новой поэтической школе и плодотворнейшему движению. Из которого вырастут акмеизм (Гумилёв, Ахматова, Мандельштам), футуризм (Маяковский, Бурлюки), имажинизм (Есенин, Мариенгоф).
Реакция критиков на «Русских символистов»
Обычно в научных исследованиях цитируют одно-два предложения из рецензий на сборник Брюсова. Однако эти тексты представляют замечательные образцы критической мысли конца XIX века. Поэтому мы приведём по возможности полные отзывы с минимальными комментариями, дабы читатель почувствовал индивидуальный стиль каждого из борзописцев.
В некоторых случаях — когда рецензия или фельетон достаточно объёмны — мы перескажем какие-то части, не имеющие прямого отношения к предмету. Также выделим полужирным начертанием самые примечательные определения и характеристики, данные сборнику «Русские символисты». Особенности написания имён собственных сохранены.
Иванушка Дурачок. Маленький фельетон. Московские символисты // Новое время. 1894. № 6476. 10 марта. С. 2
Во введение автор фельетона рисует картину согретого солнцем луга, через который идёт толпа деревенских парней и девок вместе с двумя окарикатуренными декадентствующими барчуками. Им намеренно даны трудновыговариваемые псевдонимы. Его зовут Гонтран Дез-Авортон, её — Бланш Бониурту. Фельетонист детально описывает нелепые эксцентричные костюмы и внешность барчуков [10], как бы намекая на пустоту их претензий забраться на литературный Парнас. Также указывается на французское происхождение их нарядов и манер, перенятых у противных русскому сердцу галлов.
Гонтран рассказывает Бланш о концерте, который только что давал его приятель Монтескиу-Фазансак в своём декадентством отеле. Перед каждым слушателем стояло восемь рюмок различных ликёров, по числу нот в октаве. Дирижёр ударял палочкой в известный номер и каждый отпивал несколько капель из соответствующей рюмки. Во рту слышался вкус известного звука и из отдельных вкусов слагались мелодии. Так было разыграно несколько опер…
Бланш заметила, что было бы лучше, если бы вместо рюмок были уста красавицы, а вместо прихлёбываний — поцелуи. Ведь каждый поцелуй звучит как особая нота, пахнет то ирисом, то опопонаксом [11], светится то красным, то розовым, то голубоватым огнём.
Разговор Гонтрана с Бланш среди русских полей пришел мне на ум, когда я прочёл маленькую книжечку под заглавием: «Русские символисты. Выпуск I. В. Я. Брюсов и А. Л. Миропольский, Москва. 1894 г.», изданную Владимиром Масловым, Москва, почтамт, poste-restante, который приглашает господ символистов присылать ему свои произведения для следующих выпусков [12]. Появление этой книжечки на ниве русской поэзии соответствует появлению пропитанных пачулей полуразвалившихся бульвардье среди толпы наших деревенских парней и девушек. Для того, чтобы точнее определить значение московских символистов, я должен был прибегнуть к этому символу.
Цель московского символизма, по словам почтенного издателя, — «рядом сопоставленных образов как бы загипнотизировать читателя». Эта цель, увы, ещё не вполне достигнута адептами. Читая некоторые из их произведений, я хохотал до слёз, хотя от некоторых действительно чувствовал зевоту, потягивался и закрывал глаза в состоянии тягостного гипноза. Гипнотизирует особенно основательно господин Миропольский, причиняет взрывы смеха господин Брюсов (не календарь [13]).
Господин Брюсов (не календарь) поёт: «Золотые феи в атласном саду! Когда я найду ледяные аллеи?.. Непонятные вазы огнём озаря, застыла заря над полётом фантазий. За мраком завес погребальные урны, и не ждёт свод лазурный обманчивых звёзд» [14].
Господин Миропольский посвящает «своему другу Дуне Ш.» лучи месяца, которые «дрожат в его сердце тихими, тихими аккордами» котлеточной прозы. Он воспевает большой белый дом, который гипнотизируемому читателю кажется жёлтым. В доме декаденты пьют пунш, который зажигает лёгкое кисейное платье девушки. «Она кричит о помощи, но каждый сам старается спастись; напрасно она зовёт; никто не слышит. Слыхал (ш?) я один, но — я молчал», рассказывает господин декадент. Московской прокуратуре следовало бы привлечь его за неподание помощи погибающим… Совершив такое злое дело, господин Миропольский занялся пурпурными мыслями. Он рассказывает в заключение: «Мысли пурпурные, мысли лазурные вновь оживают в душе. Грёз вереницами, пёстрыми птицами счастье рождается мне». Так вот что за пестрая птица господин Миропольский, образы которого «как бы загипнотизируют читателя».
Для тех, кто любит литературные курьёзы, вроде стихотворений Звонарёва, и кто не прочь расширить селезёнку здоровым смехом, произведения московских символистов, последователей Ивана Яковлевича Корейши [15], доставят, конечно, неоценимое наслаждение. Но мне жалко, что в книжку о том, как не следует писать стихи, попало два, три звучных и милых стихотвореньица, частью переведённых из Верлена, частью оригинальных. В этом виноват господин Брюсов, он не выдержал шутовского тона, потому что он человек не без дарованьица. Я бы советовал ему или бросить «атласные сады» и «ревнивые доски» и уйти из сонмища нечестивых, или выдерживать тон и навсегда нарядиться в шутовской костюм моего приятеля Гонтрана Дез-Авортон. На вопрос же о том, что русской поэзии символизм и что символизму Россия, пусть ответят сами читатели.
Пл. К. [Платон Краснов [16]. Новости печати: Русские символисты. Выпуск I: Валерий Брюсов и А. Л. Миропольский. Москва. 1894 // Всемирная иллюстрация. 1894. № 1319. 7 мая. С. 318.
Тощая книжечка в 44 страницы содержит в себе 22 стихотворения двух доморощенных декадентов. И по форме, и по содержанию это не то подражания, не то пародии на наделавшие в последнее время шума стихи Метерлинка и Маларме. Но за французскими декадентами была новизна и дерзость идеи — писать чепуху вроде белых павлинов и теплиц среди леса и хохотать над читателями, думавшими найти здесь какое-то особенное, недоступное профану настроение. Когда же господин Брюсов пишет: «Золотистые феи в атласном саду! Когда я найду ледяные аллеи? Влюблённых наяд серебристые всплески, где ревнивые доски вам путь заградят?» — то это уже не ново, а только неостроумно и скучно… Более имело бы значения дать переводы французских декадентов: для тех, кто хочет ознакомиться с ними и не имеет средств к тому, не зная французского языка. Переводы же из Верлена могли бы иметь даже литературное значение, потому что этот последний не только декадент, но и настоящий поэт. Господин Брюсов, действительно, даёт несколько переводов из Метерлинка и Верлена, но в них-то и обнаруживается, что его стих имеет сравнительную звучность лишь в тех случаях, когда он имеет простой набор слов; когда же приходится передать чужую мысль и настроение чужого стихотворения, стих совсем отказывается повиноваться русскому символисту.
Кор. А‑н [Аполлон Коринфский [17]. Русские символисты. Выпуск I: Валерий Брюсов и А. Миропольский. Москва. 1894 г. // Север. 1894. № 21. 22 мая. С. 1057–1058.
Цель символизма — рядом сопоставленных образов как бы загипнотизировать читателя… Это не наши слова, а господина Маслова, издателя произведений «русских символистов». Приглашая господ авторов, желающих последовать за Валерием Брюсовым и А. Л. Миропольским, к участию в дальнейших выпусках своего издания, господин Маслов, однако, не называет символизм «поэзией будущего», а «просто считает», что «символистическая поэзия и имеет свой raison d’être»… Посмотрим же, что raison d’être имеет поэзия первых русских символистов! Начнём с господина Брюсова… «Гаснут розовые краски в бледном отблеске луны; замерзают в льдинах сказки о страданиях весны…» «Не цветут созвучий розы на куртинах пустоты…» «Беспощадною орбитой увлечён от прежних грёз, я за бездною открытой вижу солнечный хаос…» «Тайных взоров возврат под стыдливой окраской будет жечь первой лаской, а со льдом лимонад и тартинки варенья подождут пресыщенья…» И наконец: «Золотистые феи в атласном саду! Когда я найду ледяные аллеи? Влюблённых наяд серебристые всплески, где ревнивые доски вам путь заградят? Непонятные вазы огнём озаря, застыла заря над полетом фантазий…» Это перлы поэзии господина Брюсова. А из господина Миропольского, воспевающего «мысли пурпурные, мысли лазурные», едва ли нужно приводить примеры, потому что он и его собрат по искусству похожи друг на друга, как две капли воды. Raison d’être обоих русских символистов, очевидно, скрыт в атласном саду, на куртинах пустоты, в непонятных вазах, под ревнивыми досками фантазии. Если всё это не чья-нибудь добродушная шутка, если господа Брюсов и Миропольский не вымышленные, а действительно существующие в Белокаменной лица, то им дальше парижского Бедлама или петербургской больницы святого Николая идти некуда… Но если эта брошюра — плод остроумной фантазии, то какою же злою насмешкой над потугами наших доморощенных декадентов и символистов является издание господина Маслова, «гипнотизирующего» своих читателей!.. А в Москве бывали такие шутники и остроумцы…
Вл. С. [Владимир Соловьёв [18]. Русские символисты. Выпуск I: Валерий Брюсов и А. Л. Миропольский. М. 1894 (44 стр.) // Вестник Европы. 1894. № 8. С. 890–892.
Эта тетрадка имеет несомненные достоинства: она не отягощает читателя своими размерами и отчасти увеселяет своим содержание. Удовольствие начинается с эпиграфа, взятого господином Валерием Брюсовым у французского декадента Стефана Малларме:
Une dentelle s’abolit
Dans le doute du jeu suprême [19].
А вот русский «пролог» господина Брюсова:
Гаснут розовые краски
В бледном отблеске луны;
Замерзают в льдинах сказки
О страданиях весны.
От исхода до завязки
Завернулись в траур сны,
И безмолвием окраски
Их гирлянды сплетены.
Под лучами юной грёзы
Не цветут созвучий розы
На куртинах пустоты,
А сквозь окна снов бессвязных
Не увидят звёзд алмазных
Усыплённые мечты.
В словах «созвучий розы на куртинах пустоты» и «окна снов бессвязных» можно видеть хотя и символическое, но довольно верное определение этого рода поэзии. Впрочем, собственно русский «символизм» представлен в этом маленьком сборнике довольно слабо. Кроме стихотворений, прямо обозначенных как переводные, и из остальных — добрая половина явно внушена другими поэтами, и притом даже не символистами. Например, то, которое начинается стихами:
Мы встретились с нею случайно,
И робко мечтал я о ней,
а кончается:
Вот старая сказка, которой
Быть юной всегда суждено
— несомненное происходит от Гейнриха Гейне, хотя и пересаженного на «куртину пустоты». Следующее:
Невнятный сон вступает на ступени,
Мгновенья дверь приотворяет он
— есть невольная пародия на Фета. Его же безглагольными стихотворениями внушено
Звёздное небо бесстрастное
— разве только неудачность подражания принять за оригинальность.
Звёзды тихонько шептались
— опять вольный перевод из Гейне.
Склонися головкой твоею
— idem.
А вот стихотворение, которое я одинаково бы затруднился назвать и оригинальным, и подражательным:
Слезами блестящие глазки
И губки, что жалобно сжаты,
А щёчки пылают от ласки
И кудри запутанно-смяты
и так далее.
Во всяком случае перечислять в уменьшительной форме различные части человеческого организма, и без того всем известные, разве это символизм?
Другого рода возражение имею я против следующего «заключения» господина Валерия Брюсова:
Золотистые феи
В атласном саду!
Когда я найду
Ледяные аллеи?
Влюблённых наяд
Серебристые всплески,
Где ревнивые доски
Вам путь заградят.
Непонятные вазы
Огнём озаря,
Застыла заря
Над полетом фантазий.
За мраком завес
Погребальные урны,
И не ждёт свод лазурный
Обманчивых звёзд.
Несмотря на «ледяные аллеи в атласном саду», сюжет этих стихов столько же ясен, сколько и предосудителен. Увлекаемый «полётом фантазий», автор засматривался на дощатые купальни, где купались лица женского пола, которых он называет «феями» и «наядами». Но можно ли пышными словами украсить поступки гнусные? И вот к чему в заключение приводит символизм! Будем надеяться, по крайней мере, что «ревнивые доски» оказались на высоте своего призвания. В противном случае, «золотистым феям» оставалось бы только окатить нескромного символиста из тех «непонятных ваз», которые в просторечии называются шайками и употребляются в купальнях для омовения ног.
Общего суждения о господине Валерии Брюсове нельзя произнести, не зная его возраста. Если ему не более 14 лет, то из него может выйти порядочный стихотворец, а может и ничего не выйти. Если же это человек взрослый, то, конечно, всякие литературные надежды относительно его были бы неуместны. О господине Миропольском мне нечего сказать. Из десяти страничек ему принадлежащих, восемь заняты прозаическими отрывками. Но читать декадентскую прозу есть задача, превышающую мои силы. «Куртины пустоты» могут быть сносны лишь тогда, когда на них растут «розы созвучий».
Аким Волынский. Русские символисты. Выпуск I‑II. Москва, 1894 г. Александр Добролюбов. Natura naturans. Natura naturata. Тетрадь. № 1. Спб. 1895 г. // Северный вестник. 1895. № 9. Сентябрь. Отдел второй. С. 71–74.
В начале статье Волынский размышляет о путях нового в искусстве, рассуждает о разнице между талантом и дилетантизмом.
Рядом с этими новыми попытками в центре литературы стали обнаруживаться в последнее время новаторские стремления и со стороны людей, пока ещё не вошедших в литературу, но очевидным образом льнущих к тому, что происходит в ней свежего, современного. Появилось несколько тощеньких сборников с очевидной претензией представить самое оригинальное явление в новейшем русском искусстве, но — увы! — сборники эти не отличаются никакими серьёзными поэтическими достоинствами. Они переполнены бессмыслицами, для которых нельзя подобрать ключа ни в каких живых человеческих настроениях, или такими стихами, в которых, при поразительной нищете воображения, убогой рифме и хромающем размере, особенно бьёт в глаза банальность и даже пошловатость основных сюжетов. Таковы два московских сборника под названием «Русские символисты», таков же и вышедший на днях, худенький, как общипанный цыплёнок, сборник одного интеллигентного и начитанного юноши, Александра Добролюбова, любезно доставившего нам свою книжку для «беспристрастного» отзыва. Все названные сборники не заслуживают никакого серьёзного разбора. Если бы это явление не стало повторяться с некоторым постоянством и если бы жажда оригинальности и новаторства не переходила порою в комическую погоню за небывалыми выражениями и до дикости странными образами, мы не сказали бы об этих сборниках ни единого слова: в них нет таланта, воображение бледно и беспомощно, несмотря на его полную, подчас грубо циническую распущенность, претенциозные краски безвкусно смазаны в какие-то тусклые пятна. В двух выпусках московских символистов мы нашли только два-три стихотворения за подписью Валерия Брюсова, в которых бьётся живое и более или менее понятное человеческое чувство. Но и эти стихотворения не поднимаются над уровнем самой ординарной версификации, и по художественной отделке, по свежести психологических настроений бесконечно ниже истинно-талантливых и, временами, тоже бесформенных, декадентски-загадочных стихотворений Константина Фофанова. <…>
Таковы жалкие попытки русских символистов, которые, конечно, не предрешают важного вопроса о новых путях в искусстве наших и будущих дней.
<Рец. на кн.: Русские символисты. Выпуск 1‑й и 2‑й. Москва, 1894 г.> // Наблюдатель. 1895. № 2. С. 15–16.
«Нисколько не желая отдавать особого предпочтения символизму и не считая его, как делают увлекающиеся последователи, „поэзией будущего“, я просто считаю, что и символическая поэзия имеет свой raison d’être» — такими благожелательными слова напутствует снисходительный издатель первый выпуск стихотворений русских символистов, предупредительно обещая читателям, по мере накопления материала, выпускать в свет «следующие». К счастью, накопление материала происходит довольно туго, и прошлый год подарил нам только два тощих выпуска — один в 44, другой в 50 страниц — неравного достоинства. В первом выпуске чаще попадаются стихотворения, в которых, среди символических вывертов и уродливых сочетаний слов, можно встретить ещё хоть какую-нибудь человеческую мысль; во втором — их значительно меньше, а потому второй выпуск надо считать лучшим ввиду того, что он полнее и лучше отражает нелепую сущность символизма. В чём заключаются прелести «русского» символизма, — сияющего, к слову сказать, заимствованным светом, — читатели увидят ниже, а пока мы спросим: долго ли будет тянуться в изнервничавшемся обществе это непримиримая война против здравого смысла наряду со стремлением к неестественному и туманному в сторону мистицизма и похотливости? О символизме вообще как о поэзии туманных намёков и изысканных ощущений можно говорить только как о тяжёлой болезни, которой заболело искусство в конце XIX века. Вот почему, вполне признавая патологическую законность символизма, мы с ужасом взираем на его болезненные симптомы и с нетерпением ожидаем выздоровления — единственно возможного исхода для никогда умирающего, вечно прекрасного и разумного искусства.
Что касается «русских символистов» (размножающихся, по народному выражению, «как блохи из пыли»), то о них странно и говорить всерьёз. Полное непонимание природы искусства, детская незрелость мысли и возмутительная неграмотность красноречиво говорят за себя в этих выпусках. Вот образчики наудачу: «струны ржавеют под мокрой рукой…», «чёрной полоской крест тонет в темнеющем фоне…»; «я шепчу слова привета для последнего прости…»; «дай по плечам отдохнуть змеям распущéнных кудрей…» et cetera, не говоря уже о грубых и некрасивых оборотах, которых не перечесть. Из всех поэтов, украсивших своими произведениями два выпуска «русских символистов», только господин Брюсов как версификатор подает кой-какие слабые надежды, остальные — безнадежно тупы.
В заключение, для удовольствия читателей, приведём в подлиннике один из символических перлов:
В гармонии тени мелькнуло безумие.
Померкли аккорды мечтательных линий,
И громкие краски сгустились угрюмее,
Сливаясь в напев тёмно-синий. (?!)Былое сверкает в душе отголосками;
В тумане погасших столетий зигзагами,
И в мутной дали очертаньями плоскими
Рисуются отблески саги.
Читатель в совершенном недоумении: «Что сей сон значит»? Если можно говорить о «тёмно-синих напевах», то почему не потолковать о «водянистом огне», о «сухом пунше», о «медных операх» и «бемольных кастрюлях» Очевидно, для изобретательности символического языка нет пределов.
А. Б. [Ангел Богданович]. Критические заметки: русские декаденты и символисты: («шедевры» г‑на Брюсова: «Русские символисты», изд. г‑на Брюсова) // Мир божий. 1895. № 10. С. 193–196.
В начале Богданович рассуждает о книге Брюсова «Шедевры» и поэтической декларации символизма.
Но, когда от теоретических взглядов перейдём к их осуществлению, мы наталкиваемся на ряд невообразимых курьёзов, граничащих с чистым безумием или самой откровенной глупостью. Таково, по крайней мере, впечатление, какое выносишь из чтения наших русских символистов. На Западе, как увидим ниже, дело обстоит несколько иначе. Там символизм имеет уже свою историю и выдвинул несколько видных, хотя и не особенно ярких, талантов. Но наши символисты поражают в равной мере своей бесталанностью и удивительной, беспредельной наглостью. Упомянутый выше господин Брюсов в предисловии к своим «Шедеврам» так прям, не краснея и не смущаясь, заявляет, что это «название имеет свою историю, но никогда оно не означало шедевры моей поэзии, потому что в будущем я напишу гораздо более значительные вещи (в 21 год позволительно давать обещания!). Печатая свою книгу в наши дни, я не жду ей правильной оценки ни от критики, ни от публики. Не современникам и даже не человечеству завещаю я эту книгу, а вечности и искусству». Если это не сумасшествие, известное под именем мания величия, то оно, во всяком случае, стоит его, как видно из содержания «Шедевров». Себя автор их так рекомендует в другой книжечке, им же изданной под заглавием «Русские символисты». Символ Валерия Брюсова:
Вот он стоит в блестящем ореоле,
В заученной и неудобной позе,
Его рука протянута к мимозе,
У ног его цитаты древних схолий.Оставь, уйдём! наш мир — фата-моргана,
Но правда есть и в призрачном оазе:
То мир земли на высоте фантазий,
То брат Ормузд, обнявший Аримана.
Если читатели поймут что-нибудь в этом символе, это делает честь их догадливости. Мы же, признаёмся откровенно, ничего не понимаем, как и в следующем «шедевре», озаглавленном Pro domo sua, — в подлиннике стоит suo, хотя слово domus по латыни женского рода, но извращение грамматики, должно быть, составляет такую же особенность русских символистов, как и полное презрение к здравому смыслу. В переводе pro domo sua значит «в защиту себя», но автор ни от кого не защищается, а просто бредит, как могут судить читатели:
О нет, дорогая, печали мои
Не сложат как прежде стихов о любви;
Из девственной радуги сотканный сон
Давно отдалённым напевом смущён.Спускаются с гор и трубят трубачи,
Бесстыдно по воздуху свищут бичи,
С мычаньем коров и со ржаньем коней
Смешались весёлые крики детей.Я вижу дорогу: по ней без числа
Невинных блудниц распростёрты тела
В блестящих браслетах, в гирляндах из роз…
И вот подъезжает нестройный обоз.
Далее идут ещё три куплета такой же бессмыслицы, которую автор серьезно считает символизмом. Все «Шедевры» в том же роде. Темой, лучше сказать, основным тоном, служит, насколько можно догадаться, чувственные представления, местами выраженные с откровенным цинизмом, что также является отличительной чертой русских символистов. Они, по-видимому, не признают других ощущений и настроений души, кроме низменно-чувственных, и силятся выразить их возможно полнее, многостороннее, образнее, подчас не только образно, что и «хвост» Золя не мог бы прибавить ни одной чёрточки. В особенности отличаются в этом отношении символисты господа Емельянов-Коханский [20] и Добролюбов [21]. Первый (цитат из его произведений не приводим, так как они не характернее произведений господина Брюсова) посвящает свои стихи «самому себе и египетской царице Клеопатре», а господин Добролюбов ухитряется в сочинении новых слов: «Гой ты, заморянин! Не входите, присенники!» В книжечке господина Брюсова «Русские символисты» собрано несколько образчиков их поэзии, из которых приведём только один, не потому, чтобы он выделялся, а для сопоставления с шедеврами господина Брюсова.
Мертвецы, освещённые газом!
Алая лента на грешной невесте!
О! мы пойдём целоваться к окну!
Видишь, как бледны лица умерших?
Это больница, где в трауре дети…
Это на льду олеандры…
Это обложка романсов без слов…
Милая, в окна не видно луны.
Наши дни — цветок у тебя в бутоньерке!
Эти «стихи» принадлежат господину Дарову, с которым соперничает смело и с полным правом господин Добролюбов:
Замирающие.
«Одиноко мне. Гой ты, заморянин! слышишь, стучат?.. Я стар… Я изнемог…
Ты ли это, Молодая?
Где ты, Кира? — Это ты!
Войди же, Ирочка!
Не грусти…»
И это тоже «стихи». Но пальму первенства следует отдать господину Брюсову, которому принадлежит следующее поразительное стихотворение, не имеющее себе равного ни в какой литературе:
«О, закрой свой бледные ноги».
Всё — в одной строчке целое стихотворение. Некоторые критики укоряли наших символистов в вычурности многословии, но это стихотворение показывает, что иногда символисты умеют быть краткими до лаконизма.
Когда прочитаешь подряд несколько сборников такой поэзии, чувствуешь себя так, как будто побывал только что в доме умалишённых. Какие-то странные крики: то гробовой шёпот, то угрожающее бормотание с скрежетом зубов и завыванием, то дикий рёв, «лай, хохот, пенье, свист и хлоп, людская молвь и конский топ». Начинаешь разбираться в вынесенном впечатлении и поражаешься, прежде всего, однообразием авторов. Все они на одно лицо, и отличить Дарова от Брюсова, Коханского от Добролюбова нет никакой возможности. Объяснить такое однообразие можно полнейшей бесталанностью наших символистов, потому что талант, даже самый крошечный, отличается, прежде всего, оригинальностью, имеет только ему свойственную ту или иную черту, которая его выделяет из ряда других. Ничего подобного у наших символистов нет, и это роковой признак для них, показывающий, что они не имеют будущности, что они не представляют явления органического, связанного с предшествующей литературой. Являясь несомненными подражателями французским символистам, господа Брюсовы, Коханские, Даровы и другие заимствуют у них, не смущаясь, все их смешные, худшие стороны, но не в силах подражать им в том, что придаёт лучшим из них оригинальность и известное значение.
Примечания
- Русские символисты. Вып. 1: В. Я. Брюсов и А. Л. Миропольский / С предисловием В. Я. Брюсова. Москва: [Изд. В. Я. Брюсова], 1894. Тираж 200 экземпляров.
- Евгения Иванова, Рэм Щербаков. Альманах В. Брюсова «Русские символисты»: судьбы участников // Блоковский сборник XV. Русский символизм в литературном контексте рубежа XIX-XX вв. Тарту, 2000. С. 33.
- Николай Гудзий. Из истории раннего русского символизма. Московские сборники «Русские символисты» // Искусство: журнал Государственной академии художественных наук. 1927. Кн. IV. С. 183.
- Василий Молодяков. Валерий Брюсов. Будь мрамором / Василий Молодяков. М.: Молодая гвардия, 2020 (Жизнь замечательных людей: сер. биогр.; вып. 1770). С. 51.
- Николай Гудзий. Из истории раннего русского символизма. Московские сборники «Русские символисты» // Искусство: журнал Государственной академии художественных наук. 1927. Кн. IV. С. 183.
- Николай Гудзий. Из истории раннего русского символизма. Московские сборники «Русские символисты» // Искусство: журнал Государственной академии художественных наук. 1927. Кн. IV. С. 185–190.
- Василий Молодяков. Валерий Брюсов. Будь мрамором / Василий Молодяков. М.: Молодая гвардия, 2020 (Жизнь замечательных людей: сер. биогр.; вып. 1770). С. 61–62.
- Речь идет об одностишии «О, закрой свои бледные ноги» из третьего выпуска «Русских символистов».
- Цитата по: Николай Гудзий. Из истории раннего русского символизма. Московские сборники «Русские символисты» // Искусство. Книга IV. М.: ГИХЛ, 1927. С. 201–202.
- Для любопытствующих: «Он в белых фланелевых невыразимых, высоко подвёрнутых над жёлтыми башмаками и перетянутых сверху широкой красной лентой, без жилета, в белой фланелевой визитке. Соломенная шляпа с разноцветной лентой оттеняет его истасканное, бескровное лицо, со щётками торчащих кверху усов. Один глаз прищурен, другой оловянно смотрит из-за монокля. В его тонкой сухой руке палка с изогнутым серебряным набалдашником, который он задумчиво сосёт. Его дама в платье креп-де-шин с огромными буфами, в необъятной шапке, оканчивающейся целой корзиной цветов. Она закрывается от солнца красным зонтиком на саженной японской палке. Её лицо густо намазано белилами, сверх которых наложены две-три черные мушки, губы выкрашены кармином, в глаза впущена капелька атропину, брови подведены чёрным, из-под шапки выбивается море чужих волос, выкрашенных в золотистую краску».
- Смола растения, имеющая характерный стойкий запах. Используется в парфюмерии.
- Пересказ предисловия «От издателя» из первого выпуска «Русских символистов».
- Имеется в виду календарь Якова Брюса, бывший более 200 лет настольным календарем отечественных земледельцев, в нём также содержались астрологические «предзнаменования». Учитывая не вполне ясный для рецензента смысл стихов и отдельных фраз первого выпуска «Русских символистов», можно предположить, что данное в скобках к фамилии Брюсов уточнение в первую очередь высмеивает «туманности» стихов, похожие на астрологические «прогнозы».
- Цитируется без второй строфы стихотворение Валерия Брюсова № 1 из отдела «Заключение».
- Иван Яковлевич Корейша — русский неканонизированный и непрославляемый Русской Православной Церковью юродивый, «прозорливец» и «предсказатель».
- Платон Краснов — русский писатель, переводчик, критик и публицист.
- Аполлон Аполлонович Коринфский — поэт, тяготевший к народничеству, писатель и журналист.
- Владимир Соловьёв — философ, поэт, публицист, чьи религиозно-мистические сочинения и поэзия оказали влияние в том числе и на символизм (Блок, Белый, Вячеслав Иванов), по которому он «проходится» в приводимой заметке.
- В буквальном переводе это значит «кружево упраздняется в сомнении высочайшей игры».
- Александр Емельянов-Коханский — декадентствующий поэт, беллетрист, переводчик.
- Александр Добролюбов — поэт-символист, известный не столько своим творчеством, сколько своим эксцентричным поведением и сознательно взятым курсом на конструирование автобиографического мифа.
Читайте также «Пушкин и Лермонтов: две ветви русской литературы».
