1 марта 2022 года «Эхо» впервые со времён путча 1991-го было отключено от эфира. Без лишнего шума, однако стремительно радиостанция оказалась закрыта: 3 марта Совет директоров «Эха» принял решение о ликвидации, а вскоре муниципальные власти Москвы расторгли с редакцией договор на аренду офисных помещений. Это случилось быстро и спокойно, будто так положено. Наверное, иногда так и уходят в мир иной, за пару минут.
Без насилия и оцепления МВД, как во время разгона НТВ в 2001 году, без гнусной тяжбы и грязных политтехнологий, как при закрытии томской телекомпании «ТВ‑2». И без выдавливания за границу, что случалось со многими.
Если хотите ближе познакомиться с историей главной свободной радиостанции в России, посмотрите фильм Николая Солодникова. Мы же предлагаем вам пять легендарных эфиров «Эха»: с 1991 года по наши дни.
1. Ночь, гей-опера и много мата
Легендарный контртенор и суперзвезда театра Виктюка. Его уникальный, фактически женский голос и показная гомосексуальность стали главным театральным скандалом Москвы 90‑х. Очереди на спектакль «Мадам Баттерфляй» с Эриком Курмангалиевым и Сергеем Маковецким в главных ролях были обязанностью для истинного интеллектуала столицы.
Не могло не позвать маэстро Эрика на эфир и «Эхо». Если вы подумали, что в студии говорили о бельканто или роли хроматизмов, то, увы, нет. Мат, треш и шутки похлеще, чем в фильме «Зелёный слоник».
Здесь собралось два с половиной маэстро — блистательный Лаэртский заседал в ночи с Эриком и искусствоведом по фамилии Гамазда, в итоге сбежавшим из студии. Все обкурены, особенно Курмангалиев. Безумный смех, абсурдные диалоги и ни слова об опере, которой Эрик посвятил жизнь.
Гиперактивный маэстро подкатывает к красивым парням в студии, кроет матом Большой театр и говорит о себе в женском роде. «Искусствоведы и журналисты — подушки» и прочее безумие. Тот самый случай, когда радиоэфир оказался зрелищнее любого изысканного видео. И лучшая приправа — шутки Лаэртского. Что может быть интереснее утончённого маэстро, который ведёт себя как токарь после получки и Фредди Меркьюри в одном флаконе… Харизма плюс быдло — настоящий коктейль для нас!
Осторожно — мат и гейтреш. Слушать целиком!
2. Путч
«Эхо» открылось песней «Битлов» «All my loving» в 1990 году и поначалу не было особо заметным. Радиостанция громко заявила о себе лишь в январе 1991-го, когда случились исторические столкновения в Вильнюсе. «Эхо» одним из первых поведало о лжи умывшего руки Горбачёва, о погибших среди гражданских и о разгроме литовского телевидения. Сторонники Ельцина тогда подняли «Эхо» на щит как единственное СМИ, отважившееся поддержать оппозицию.
Моментом истины стал путч августа 1991 года. Снова закрыто всё и вся, телевидение показывает больного Янаева и балет. Жители страны замерли в шоке. «Эхо» — де-факто единственное из доступных средств массовой информации.
Хотя важно сделать необходимые оговорки, следите за хронологией. 19 августа 1991 года эфир был прекращён со стороны КГБ, примерно в 7:30. 20 августа в 13:40 по распоряжению министра связи РСФСР Булгака передатчик включили. В 22:50 связь с передатчиком снова пропала. Но около двух часов ночи 21 августа работа возобновилась. В восемь часов утра «Эхо Москвы» отключили в очередной раз при помощи сил десантного подразделения.
Урывками «Эхо» подавало сигналы стране: Ельцин всё равно победит, это лишь вопрос времени. «Что такое быть патриотом» — вот тема недолгого разговора в эфире. Как это актуально для нас сегодня!
3. «Бомонд», или «Она была актрисою»
Относиться к Матвею Ганапольскому можно по-разному, но не зря он когда-то работал цирковым артистом. Энергия и агрессия делала его интервью уникальными: наезды на гостей, ругань и ураган превращали происходящее в подлинную феерию. Слушатель после очередного эфира оставался наедине с немым вопросом: почему никто из находившихся в студии так и не плеснул в радиоведущего водой или не дал пощёчину?
Как тут не вспомнить передачу «Бомонд» — интервью с первыми лицами шоу-бизнеса без купюр. Родственные души артистов (ведущего и его гостей) потрясающе дополняли друг друга, были всецело органичны. Пожалуй, лучший выпуск «Бомонда» — интервью с Кларой Новиковой 1994 года. В студии говорили о мимолётном и о самом главном: про женщин — за что мы любим их и ненавидим, про причёску и весну, Рай и Ад. Клара ещё не кажется душным исчадьем «Аншлага», она актриса и кайфует от жизни.
Посвящается «всем актрисам, которые играют; всем женщинам, которые играют; всем мужчинам, которые играют и превращаются в женщин», как когда-то сказал Альмодовар.
4. Сергей Доренко на «Эхе»
Ныне покойный патриот Доренко на деле довольно долго оставался либералом. В былые годы он даже прослыл другом Березовского. Когда известного тележурналиста выгнали из профессии за памятную передачу о «Курске» на ОРТ в 2001 году, Сергей, мечтавший о войне, смирно перешёл служить на «Эхо», работая в утреннем эфире и «Особом мнении». Его живой ум и умение мыслить независимо казались страшнее едкой кислоты. Добавила перцу и личная обида Доренко на Путина.
Хоть и прошло с тех эфиров целых 15 лет, а ведь ничего как будто не изменилось: Сергей из тьмы прошлого говорит нам о дне сегодняшнем. Есть ли в стране порядок и что мы строим — феодализм или фашизм? Коррупция или простое лицемерие — в чём суть современной российской власти?
5. Две истерики: Мединский против Латыниной
«Эхо» не было бы собой без безумных исторических споров. И без рыжих волос Юлии Латыниной. Дебаты о трагическом 1941‑м будут вечны с попутчиком в поезде или на кухне. Но на радио это превращается в конфузные — и в то же время монументальные, отлитые в бронзе баталии формата «демшиза против патриота», которые можно смело растаскивать на цитаты.
Неистово безумный спор о Второй мировой, где герои решают, кто из них больше любит Гитлера, и доводят словопрения до пика в первые же пару минут. Патриот-державник (известный своими сомнительными историческими штудиями) и глава делегации России на мирных переговорах в наши дни Владимир Мединский держится против истерически-спекулятивных атак Латыниной.
Ледовое позорище. Среди участников видны персонажи КУБ (Сталин) и ШАР (Ленин) из фильма заибистов «Ленин и Сталин — 3 (Посылка с чачей)». 1999 год. Источник: zaibi.ru/history_1marts_99.html
Творчество художественной группы «за Анонимное и Бесплатное искусство» и её фракции «Движение УльтраРадикальных анархо-Краеведов», возникших в 1990‑е годы, лучше всего знают по произведениям их отдельных представителей: фильмам «Пыль» и «Шапито-шоу», некоторым выпускам передачи «До 16 и старше». Но этим не исчерпываются «ДвУРАК» и «зАиБи»: на их счету множество остроумных акций, в ходе которых, действуя на стыке экзистенциализма и абсурда, заибисты с двураками выступали против войн, насилия, а главное — против мироздания, в котором возможны подобные вещи.
VATNIKSTAN рассказывает о деятельности весёлых московских бунтарей, которая и спустя годы продолжает вдохновлять.
«Пальцем в сторону врага»
На страницах книги «Формейшн. История одной сцены», цифровую версию которой её автор Феликс Сандалов любезно и очень по-панковски выложил в открытый доступ, художник Анатолий Осмоловский вспоминает одну из первых акций «зАиБи» под названием «Указательный палец». Придумана она была лидером заибистов Олегом Поповским вместе с соратником Александром Магориным и направлена против военных действий в Персидском заливе.
«…была акция 15 января 1991 года, посвящённая протесту против начала первой войны в Персидском заливе. Идея принадлежала „зАиБи“ — Саддам Хусейн после войны с Ираном поставил тридцать памятников убитым офицерам, которые показывали пальцем в сторону врага. И, собственно, Поповский и Маргорин предложили воспроизвести эту скульптурную композицию живьём напротив американского посольства — тогда всё, разумеется, было анонимно, но по прошествии лет, думаю, её авторство можно раскрыть».
Акция «Указательный палец» у американского посольства в Москве. 15 января 1991 года. Источник: osmopolis.ru
«Творчески агрессивное вмешательство»
Оперируя понятиями вроде «диверсия», «вторжение» и другими, имеющими явный негативный подтекст, заибисты выворачивали их наизнанку, не только сатирически осмысляя, но и напоминая о дуальности всего сущего (топором можно и убить, а можно и дом построить). На официальном сайте «зАиБи» указано:
«Термин „диверсионное творчество“ предполагал неожиданное творчески агрессивное вмешательство в замыленную эстетику быта, вторжение в повседневность с целью провокации пробуждения сознания от рутины. Если сегодня мир выглядит странно, значит, он может меняться, если он может меняться, почему бы не попробовать ему в этом помочь. Если кто-то будет следить за тем, чтобы мир менялся, повседневности не останется места. Хочешь — не хочешь, придется вылезать из болота».
Акция «Вторжение». Подготовка. 1992 год. Источник: zaibi.ru/practice_sculpture.html
В качестве примера приводится акция «Вторжение» 1992 года, которая заключалась в «вытёсывании двухметровой фигуры мужика из цельного ствола тополя, спиленного во дворе школы № 20 г. Москвы, и вкапывании её в землю вниз головой у дома № 1 на площади М. Сухаревская (Садовое кольцо)». Словно по законам военного времени, на имя директора школы был направлен документ об экспроприации, гласивший:
«Настоящим уведомляю, что бревно тополя длиной 2 м 20 см изымается на нужды Анонимного и Безвозмездного Искусства».
Вторжение деревянного человека под землю продолжалось около месяца, после чего оккупанта выкопали и увезли коммунальные службы.
Ещё один пример сугубо мирной арт-экспроприации 1991–1992 годов — изъятие с улиц чумазых урн, напоминающих птиц. Заибисты перекрашивали их в пингвинов и возвращали в город, устраивая им прогулки в местах скопления народных масс: на площадях, в зоопарках, на спортплощадках, в музеях, в общественном транспорте.
Попадали пингвины и в горячие точки, о чём свидетельствует альбом проекта на сайте «зАиБи». Оказываясь на танках или на баррикадах у Белого дома, пингвины, несомненно, положительно воздействовали на окружающих в это тревожное время. Исторические катаклизмы временны, зато пингвины и искусство, по счастью, вечны.
Заибисты пишут:
«Если взять урну, помыть, покрасить и отправить путешествовать, получится с одной стороны обычный среднерусский пингвин, с другой стороны художественный диверсант, самим своим существованием взрывающий эстетику повседневности.
Куда бы пошёл обычный среднерусский пингвин, если бы оказался в Москве в 1991 году? Ну, пофотаться на баррикадах у Белого дома, ну, в зоопарк, ну, постоять в очередях за кормом, прокатнуться на метро…»
Пингвины на баррикадах у Белого дома. Источник: zaibi.ru/practice_other_pings.html
«Часовые, проморгавшие краеведов»
В «Формейшне» Сандалов цитирует видного представителя московского андеграунда 90‑х, музыканта групп «Лисичкин хлеб», «Н. О. Ж.» и других Захара Мухина. В газете «ДейЛи» за 2004 год под псевдонимом Захар Твердохлебов он описал яркую акцию «ДвУРАКа», устроенную в 1996 году. Противопоставив военной технике мир искусства, замешанный на детских рисунках и абсурдистских лозунгах, художники получили доступ к танкам, чтобы сделать их более привлекательными:
«Немало головной боли командованию Московского военного округа доставила акция „ДвУРАКа“ „Бронетехника-96“. Полсотни вооружённых людей проникли на территорию танковой части и устроили бой. Правда, вооружены люди были красками и кистями, а бой они дали однотипному зелёному цвету. Целый час арт-диверсанты украшали боевые машины цветочками, слонятами, бессмысленными лозунгами типа: „Хочешь пить — съешь огурец!“
А потом раздались настоящие выстрелы. Это проснулись, наконец, часовые, проморгавшие краеведов. Солдаты стреляли в воздух, краеведы сыпались с брони и под танками ползли к спасительной дырке в заборе. Но, несмотря на спешное отступление, движение записало себе этот эпизод как победу».
«Бронетехника-96». Фрагмент фильма «Там и Тогда, где и когда». Источник: zaibi.ru/practice_action.html
«Она кругом, война»
В упомянутой газете «ДейЛи» Мухин-Твердохлебов перечисляет акции, призванные, как видно, деконструировать историко-героический образ войны. Вот, например, описание коллективной прогулки ранним утром, в День краеведа — 22 июня:
«Стоим, слушаем. Тишина. Вот дождевая капля по сосновой иголочке ползёт. Вот клок тумана пролетел… А тогда, в 41‑м, в эти часы уже гибли люди… Но по местам боёв мы не ходим, оружие не раскапываем. Для нас война — метафизическое понятие. Она кругом, война. Вот брошенная деревня, вот гигантская свалка. Поваленный лес, земля, израненная карьерами. Вот на дне карьеров — шагающие экскаваторы. Каждый экскаватор как многоэтажный дом. Всё брошенное, мёртвое… Залезем на такую махину, распишем жизнеутверждающими лозунгами. Водрузим оранжевое знамя, и заиграет оно в рассветных лучах…»
«Будем биться подушками!»
И ставшая традицонной реконструкция в жанре слэпстика — подушечное ледовое «позорище», приуроченное к ВДНХ (Всенародный День Неизвестного Художника) 1 марта, проходящее под лозунгом «Бей добрей!» До сих пор «первомарты» остаются визитной карточкой заибистов и их последователей.
«В этом году исполняется 762 года битве на Чудском озере, когда Александр Невский разбил тевтонскую свинью. Все знают эту битву как Ледовое Побоище. А у нас будет Ледовое Позорище! Мы соберёмся на льду Ладожского озера (до Чудского ехать далеко), и будем БИТЬСЯ ПОДУШКАМИ! Подушки летают, кровати скрипят, от страха девчонки на люстрах висят. Будем биться, пока не проломим лёд!»
Ледовое позорище. Среди участников видны персонажи КУБ (Сталин) и ШАР (Ленин) из фильма заибистов «Ленин и Сталин — 3 (Посылка с чачей)». 1999 год. Источник: zaibi.ru/history_1marts_99.html
«Обувь! Одежда! Любовь!»
Противопоставить злому абсурду войны добрый абсурд мира, делая протест, как бы сказали сами заибисты, «угарным» — классический приём, к которому прибегали, к примеру, советские кинематографисты во время Великой Отечественной войны, снимая про фашистов мультфильмы и короткометражные комедии.
В «Формейшене» поэт и писатель Алексей Цветков говорит:
«В 1995‑м началась чеченская война, и все левые ультрас решили делать антивоенный фестиваль в кинотеатре „Улан-Батор“. Поповский выступал там со своими юными последователями, бившими в огромный бубен с заибистским антикопирайтным знаком и певшими хором песню „Мы — молодые безбожники!“. Марина Потапова придумала от имени „зАиБи“ несколько открыток: „Обувь! Одежда! Любовь!“ или „[нехорошее слово] революционно, а остальное буржуи купят!“ с комсомольскими значками на строгом фоне. Эти открытки были остроумными сувенирами, чтобы подарить приятелю или девушке, но для заибистов эти лозунги были тогда настоящим образом жизни».
Вкладыш аудиокассеты «Фестиваль против войны в Чечне и всеобщей воинской обязанности». 1995 год. Источник: vk.com/club18121982
«Генерал против войны в Чечне»
Во второй половине 90‑х часть заибистов вместе с сочувствующими с подачи Константина Эрнста получила работу в программе «До 16 и старше», которая выходила на канале ОРТ. Об одном из экспериментальных антимилитаристских выпусков передачи, отснятом накануне выборов в Государственную Думу 1999 года, узнаём из летописи творческого объединения «СВОИ 2000», выросшего из «зАиБи»:
«…в студии „До 16…“ сидел член первой тройки партии „Единство“ генерал Гуров. Его выступление смонтировали с остальными сюжетами таким образом, что казалось, будто генерал поднимает проблему политзаключённых, выступает за легализацию марихуаны, против войны в Чечне, а в финале советует голосовать против всех кандидатов. После призыва Гурова принять участие в голосовании (передача вышла в эфир за день до выборов) за кадром звучала песня „Умри, капитализм!“, а на экране люди с транспарантом „Против всех!“ взбегали на Мавзолей (акция группы „Радек“). При этом участие генерала в программе было заранее оплачено, и снять её с эфира было невозможно. Для „Своих“ дело тогда ограничилось строгим выговором».
Сценаристка Марина Потапова упоминает акции, которые не привязывались к конкретным явлениям или политическим событиям. Прогулка в ночь 1 апреля должна была всецело разбудить сограждан — в прямом и переносном смысле:
«Акция „Проснитесь!“ была апофеозом наших безумных затей. Толпа людей должна была молча с транспарантами „Проснитесь!“ пройти по ночному городу. Мы хотели сыграть на этом противоречии — люди пытаются пробудить город своим невидимым никому восклицанием. Конечно, молча не удалось пройти. Все же болтливые. На это была рассчитана „Ночь правды“, тоже базирующаяся на противоречии, — это было в ночь с 31 марта на 1 апреля, в день, когда все врут, но мы-то за правду, поэтому будем всю ночь говорить правду».
«Выйти сухим нельзя»
И ещё одна пробуждающая акция-абстракция, смысл которой становится ясным уже на уровне формулировок из пересказа журналиста и режиссёра Алексея Стволинского. Все причастны к тому, что происходит вокруг. А если хочешь, чтобы жизнь перестала напоминать ледяную воду — действуй, плыви.
«Два больших озера и водяная перемычка — шириной метров тридцать и глубиной в середине с головой. На том берегу сидят люди во фраках <…> расстелена большая белая скатерть и виднеется большое количество арбузов и портвейна. Чтобы добраться до арбузов и портвейна, нужно внутренне проснуться и броситься в эту ледяную воду. А это был конец сентября — начало октября, в принципе тепло, но вода уже очень холодная. Можно и обойти, но это займёт час, то есть весь портвейн уже кончится. Можно было раздеться, идти по дну и нести вещи над собой. Я так и сделал. Но в какой-то момент всё равно пришлось плыть, буквально несколько метров, так что выйти оттуда сухим нельзя. Такой смысл».
«В шесть часов вечера после войны»
Конечно, художнику, чтобы быть услышанным, необязательно выходить на улицу или прорываться в медиа — достаточно творить. Близкий к кругу «зАиБи» поэт Борис Усов, лидер одной из главных московских панк-группы 90‑х «Соломенные еноты», нечасто покидал свой дом в московском районе Коньково. Как сказал один из его соратников, малая родина может быть очень малой — размером с балкон. Но глядеть с этого балкона можно высоко и слышно тебя, если есть что сказать, будет далеко.
В стихах Усова — вечный бой внутри самого себя, а пожалуй, что и с самим собой. Но он не оставляет надежду, цитируя в одной из известных своих песен название военного фильма «В шесть часов вечера после войны». Снятого ещё в 1944 году и проникнутого верой в то, что возвращение к мирной жизни обязательно состоится.
Образ женщины в советском кино — огромная и пока малоисследованная тема. В каждом десятилетии происходили перемены, и советская женщина в кинематографе 1940‑х годов (верная подруга мужского персонажа) отличалась от героини другой эпохи, например, оттепельных 1960‑х, как будто эти женщины жили на разных планетах. Особенно интересен и важен в этом вопросе кинематограф 1970‑х — долгая «застойная» эра. Если мы присмотримся к фильмам того времени, то обнаружим, что советские кинематографисты догнали и перегнали Америку, причём не Америку протеста против войны во Вьетнаме, а современную западную культуру.
В честь 8 Марта VATNIKSTAN рассказывает, как советский кинематограф стал феминистским.
Сильные женские героини появились в советском кино почти с самого начала его основания. В «Иване Грозном» (1944) Сергея Эйзенштейна главное сопротивление растущей власти царя оказывала его тётка, княгиня Старицкая, которую сыграла Серафима Бирман. В атмосфере тоталитарного ужаса, где запуганные мужчины либо боялись действовать, либо бежали за границу, как князь Курбский, княгиня оставалась последней, кто был способен к активности, хотя режиссёр и показывал её отрицательной героиней.
В послевоенной «Золушке» (1947) женские героини, по сути, правят бал: от самой Золушки и помогающей ей доброй феи до злой мачехи, которую Фаина Раневская сделала культовой героиней советского кино.
Реалистичный (насколько это было возможно под строгим оком цензуры) кинематограф увлекался женскими историями едва ли не чаще, чем мужскими. И поскольку удачное замужество как цель жизни противоречило советской морали, даже мелодрамы никогда не преподносили женских героинь как сексуальные объекты. Достаточно вспомнить «Девчат» (1962), где милейшая сирота-повариха завоёвывает сердце первого красавца северного посёлка лесорубов дерзким взрывным характером, а не внешней миловидностью и «женской» мягкостью. Тося Кислицина (Надежда Румянцева) вполне могла бы быть современной героиней феминистского фильма.
Уже в 1960‑х судьба женщин в постсоветском СССР преподносится во всё менее радужных тонах. Мы видим картины, в которых женские героини оказываются сильнее персонажей-мужчин. «Простая история» (1960) далека от модного «оттепельного» кино, от советской «новой волны», появившейся во многом благодаря европейскому неореализму и интересу молодого поколения режиссёров ко всему западному. Фильм Юрия Егорова обращается не к образованной молодёжи, а к тому самому «глубинному народу». В оставшемся после войны без мужчин колхозе председателем становится женщина. Играющая её великая Нонна Мордюкова создаёт почти монументальный образ «родины-матери». Но одновременно это всё ещё молодая и красивая женщина, ищущая любви. Любовь находится — областной чиновник, у которого где-то осталась давно нелюбимая жена. Несмотря на страсть, которая вспыхивает между персонажами, он не решается на поступок, благодаря которому они могли бы быть вместе. Отчасти — из-за боязни проблем «по работе»: развод осуждался властью. Трусость мужчины суммируется в устало-насмешливой фразе, которую знают все, кто хоть немного интересуется советским кинематографом.
«Хороший ты мужик, Андрей Егорыч, но не орёл!»
Поколение «не орлов» направилось в следующее десятилетие, и в 1970‑х годах растеряло последние перья. Мужчины на экране всё чаще вызывают неприязнь. Словосочетание «сильная женщина» становится практически бессмысленным. Женщина сама по себе означает силу, а мужчина — слабость. Одной из самых болезненно-ярких иллюстраций этого положения в обществе стала мелодрама «Здравствуй и прощай» (1972) Виталия Мельникова. Сельская жительница Александра (Людмила Зайцева) воспитывает детей без мужа (Михаил Кононов), год назад сбежавшего в город за цирковой артисткой, потому что он «имеет право». Он объясняет своё решение не романтическими чувствами:
«Тут у вас, Вася, слухи ходят, что я в город за юбкой подался. Не за юбкой, а за смыслом жизни. Имею право! Жмёт меня здесь».
Поиск смысла жизни мог бы вызвать сочувствие зрителя, но феноменальное исполнение Кононова этому не способствует. Его полудетское лицо и инфантильное поведение выглядят всё более отталкивающим в каждой новой сцене. Статная красавица, которую играет Зайцева, напротив, заставляет прочувствовать «женскую долю» даже зрителей-мужчин. Её пытается завлечь «на сеновал» местный Дон Жуан (Виктор Павлов), избивающий женщину, с которой он живёт. Ей делает предложение руки и сердца наиболее адекватный из всего мужского «букета» милиционер (Олег Ефремов). Но в итоге её оказывается недостоин никто. Рядом с этой глубоко чувствующей, способной на поступок и не боящейся общественного мнения женщиной мужские персонажи кажутся просто жалкими. Итог? Она остаётся одна с детьми.
Альтернатива — поведение подруги (Наталья Гундарева), которая терпит унижающего её мужчину. Она согласна на измены, избиения и самообман, лишь бы он оставался рядом.
«Шур, мне кажется, он меня любит. Потому что он всё время ко мне возвращается».
Несмотря на декларативное равенство, женщины в СССР намного реже занимали ответственные посты. Женщина никогда не стояла во главе государства, и среди членов политбюро были только мужчины. Поэтому в кинематографе почти не встречались героини, наделённые властью и вообще какой-либо силой, разве что магической. По средневековой традиции «охоты на ведьм», такие героини обычно оказывались недобрыми властительницами, как атаманша Екатерины Васильевой в «Бумабараше» (1972), либо буквально злыми ведьмами в сказках и фэнтези, от Бабы Яги у Александа Роу до коварных колдуний в экранизациях западноевропейских сказок, как ведьма в исполнении Галины Волчек в «Русалочке» (1976).
Но «ведьмы», которых стало так много в кинематографе 1970‑х, обычно оказывались самыми запоминающимися и харизматичными героинями. Самый очевидный пример — Миледи (Маргарита Терехова) в «Д’Артаньян и три мушкетёра» (1979). Мы вряд ли можем назвать другую героиню советского фильма, на которую до сих пор, в современности, делают косплеи. И если мужчин, возможно, больше покоряла её сексуальность, то для женщин самым привлекательным в этой фам-фаталь стали особенности феминистской героини: Миледи умна, физически сильна, участвует в политических интригах, финансово самостоятельна и независима от мужчин.
В современном кинематографе женщина, наделённая властью, обычно оказывалась незамужней и компенсировала несложившуюся личную жизнь интересом к карьере, как Катерина в «Москва слезам не верит» (1979). Но в историческом кино авторы обходились без оговорок: «Она сидит на троне или грабит караваны, потому что у неё слесаря Гоши не было». «Стакан воды» (1979) по Эжену Скрибу — отличный феминистский фильм о трёх женщинах, которые конкурируют между собой за политическое влияние и одного мужчину. Борьба за мужское внимание — совсем не феминистская идея, но в фильме, благодаря правильно расставленным акцентам, мужчина оказывается в традиционной «женской» роли сексуального объекта. Он просто — приз, который достанется женщине с сами острыми зубами. Всемогущая герцогиня Мальборо, которую сыграла в фильме Алла Демидова, — одна из самых харизматичных властных фигур отечественного экрана.
Чем ближе становились перестроечные времена, тем сильнее была заметна разница между роскошью исторического кинематографа, сахарином непритязательных мелодрам и сложным реалистичным кино, стремившимся отразить настоящий быт советских людей. Драма «Впервые замужем» (1979) Иосифа Хейфица начинается с ситуации, дублирующей ту же «Москву»: Тоня (Евгения Глушенко) в одиночестве рожает дочь. Её приятель сбегает, едва узнав о беременности. Но это не глянцевые картинки с выставки из фильма Меньшова, поставленного по канонам голливудских мелодрам. Мать-одиночка не выпархивает из заводской общаги прямиком в номенклатурную жизнь, где она управляет заводом, живёт в столичной квартире, снимается на ТВ и ездит на собственной машине домой к любовнику-дипломату. Героиня Глушенко работает судомойкой, перешивает для дочери старые вещи, а та не учится в престижном вузе. Советская бедность — наследственная, выбраться из неё невозможно, а общество потребления, вынужденное потреблять посреди пустых полок, прощает что угодно, кроме нищеты.
Протест женщин против унижения в фильме Хейфеца адресован уже не мужчинам, на которых режиссёры к концу десятилетия, в общем, махнули рукой. Это разговор с социумом. Героиня проходит через все круги ада: осуждение матерей-одиночек, «рожающих от неизвестно кого», клубы знакомств «кому за 30», тяжёлая неблагодарная работа, чтобы волочить на своём горбу без помощи государства воспитание ребёнка.
Пройдёт семь лет, и «Наутилус» споёт: «Здесь женщины ищут и находят лишь старость». Пройдёт ещё не так много времени, и советские женщины узнают, что жили без элементарных вещей: гигиенических прокладок, оральных контрацептивов, гормональных препаратов, которые принимают в период климакса. Что аборт — это не основное средство предохранения, а презервативы не обязательно должны быть толщиной с шерстяной носок, как советское «изделие № 2». Но для большинства, конечно, будет слишком поздно. Для них 8 Марта так и останется букетом мимоз.
Татьяна Яблонская рядом с картиной «Утро» (1954). Источник: amuse-a-muse.com
Многие знают Татьяну Яблонскую как автора знаменитой картины «Утро», по которой, кажется, до сих пор школьники пишут сочинения. Творчество художницы не ограничивалось бытовыми сценками в реалистической манере. Всю жизнь она искала собственный художественный язык, пробовала новые стили и техники. Вдохновлялась полотнами импрессионистов, живописью эпохи Ренессанса или народным искусством. В советское время художницу обвиняли то в «формализме», то в «национализме», а в 90‑е — в «советскости».
VATNIKSTAN выбрал десять работ Татьяны Яблонской, которые могут рассказать не только о творческих поисках художницы, но и о её жизненном пути.
Перед стартом (1947)
Источник: artchive.ru
«Перед стартом» — светлая, жизнерадостная картина с печальной судьбой. Задорные розовощёкие школьницы, прозрачный морозный воздух, юность, спорт и оптимизм могли идеально вписаться в эстетику соцреализма, тем более после окончания войны, когда люди особенно нуждались в положительных эмоциях. Сама Яблонская рассказывает, что работала над этой картиной с большим удовольствием:
«Я работала над ней сразу после войны. Увлекалась японцами, импрессионистами, Дега. Была молода в искусстве, удачлива, работала с огромным увлечением. Сама любила спорт, особенно лыжи, за тот простор, который они открывали…»
Влияние импрессионистов здесь чувствуется: «воздушный», почти акварельный, колорит картины, крошечные люди-пятнышки и едва намеченные кроны берёз на заднем плане, динамичные мазки, резкие тени деталей и складок одежды юных лыжников. Картина «Перед стартом» была продемонстрирована на одной из послевоенных выставок, её высоко оценили критики и искусствоведы. Но вместо признания и наград художница получила обвинения в формализме. Полотно надолго «похоронили» в фондах музея.
«… картина… „прозвучала“ на одной из послевоенных всесоюзных выставок. Она даже шла на Государственную премию. Ко мне уже приходили и репортёры, и фотографы. Вот-вот должно было выйти постановление… и вдруг поворот на 180 градусов — постановление о журналах „Звезда“ и „Ленинград“ об опере Мурадели… Удар по „формализму“…»
«Оргкомитет Союза советских композиторов превратился в орудие группы композиторов-формалистов, стал основным рассадником формалистических извращений… Руководители Оргкомитета и группирующиеся вокруг них музыковеды захваливают антиреалистические, модернистские произведения, не заслуживающие поддержки, а работы, отличающиеся своим реалистическим характером, стремлением продолжать и развивать классическое наследство, объявляются второстепенными, остаются незамеченными и третируются».
Хотя в постановлении речь шла только о музыке, оно затронуло всех советских деятелей искусства. Газета «Культура и жизнь» сразу же принялась «разоблачать» деятелей кино и театров, музыкальных критиков, живописцев и даже философов. Тогда же, в 1948 году Татьяна Яблонская уехала на летнюю практику в колхоз и начала работать над картиной «Хлеб». Через два года, в феврале 1950-го, она напишет заметку в ту же «Культуру и жизнь» , где скажет, что обвинения в формализме справедливы:
«… я совсем иначе стала смотреть на искусство. Основа формализма и натурализма лежит именно в отрыве художников от нашей социалистической действительности… До поездки в колхоз меня немного обижали упрёки в формализме. Теперь я соглашаюсь с ними».
Коллеги по цеху не оценили выступление Яблонской в прессе. И в поздних воспоминаниях художница жалеет об этой заметке, но говорит, что писала её совершенно искренне:
«Эта статья была принята как предательство. Мне и сейчас стыдно за неё, но тогда я была абсолютно убеждена в своей правоте…»
«Я тогда была ещё совсем молодая, недостаточно твёрдая в своих убеждениях, и поверила во всё то, что трубилось тогда об искусстве социалистического реализма»
Говоря о давлении властей, Татьяна Ниловна, тем не менее, отмечает, что свобода творчества, наступившая после распада СССР, привела к «полному развалу» в искусстве. Но заключает:
«Так что лучше? Гнёт? Нет! Всё-таки свобода!»
Хлеб (1949)
«Хлеб» — характерное для соцреализма монументальное «изобильное» полотно, которое принесло Татьяне Яблонской известность и Сталинскую премию II степени. Некоторые сравнивают «Хлеб» с фильмом «Кубанские казаки» Пырьева, обвиняя художницу в явно приукрашенном изображении голодной послевоенной действительности и пропаганде. Однако по мнению дочери художницы, Гаяне Атаян, румяные колхозницы и горы рассыпанного зерна созданы не в угоду действующему режиму, а совершенно искренне:
«После войны и двух полуголодных лет — 1946-го и 1947-го, в 1948‑м появился, наконец, хлеб. Мама увидела горы пшеницы — и это её потрясло. Она написала картину под впечатлением от увиденного. Зачем что-то выдумывать? Мама была жизнерадостным человеком… Радость в ней была сильнее других эмоций».
Сама Яблонская в воспоминаниях рассказывала, что «Хлеб» писала с «полнейшей отдачей, с сердцем, полным любви к этим женщинам, к зерну, к солнцу».
Эскиз с плаката. Источник: tg‑m.ru
Замысел картины появился в 1948 году, когда художница руководила студенческой практикой в селе Летава Хмельницкой области. Её вдохновили наблюдения за работой колхозниц на току. Всего за четыре месяца Яблонская создала около 300 эскизов и рисунков для масштабного полотна. Центральная фигура — улыбающаяся девушка, закатывающая рукава — перекочевала на картину с отклонённого редакцией эскиза к плакату о «красоте труда», который Яблонская создавала под впечатлением от работы Иосифа Серебряного «А ну-ка взяли!».
А ну-ка взяли! Иосиф Серебряный. Источник: spbvedomosti.ru
Часть эскизов Яблонская сделала уже в Киеве. Писать предпочитала с натуры, пусть и бутафорской — кучи песка, рассыпанные во дворе Киевского художественного института, имитировали рассыпанное зерно, а совок, изображённый на переднем плане, был списан с картонного прототипа, который художница изготовила сама.
Девушек она изобразила в традиционных украинских юбках, широких и пышных (хотя на самом деле в то время в Летаве колхозницы уже отдавали предпочтения юбкам другого фасона — узким, «городским»). Дочь художницы вспоминает:
«На открытии юбилейной выставки Татьяны Яблонской в Национальном музее литературы меня подвели к статной красивой молодой даме. Она рассказала, что её бабушка позировала моей маме для картины „Хлеб“. Бабушка стояла в очереди, где Татьяна её и приметила — она в то время искала натуру, ей нужен был определённый типаж. Татьяна Ниловна подошла к ней и попросила позировать. Та смутилась, боялась, что заставят раздеваться. Мама её успокоила, но женщина переживала, мол, её не отпустят с работы. Решили и этот вопрос: от Художественного института, где Яблонская писала картину, направили письмо.
Позже мама вспоминала о Гале Невгад с большой благодарностью — сельская девушка Галя знала, как особым способом „пiдпинати“ подол юбки и умела по-крестьянски завязывать „хустку“ (платок — прим.), чем очень помогла маме создать образы картины…»
Один из эскизов. 1949 год. Источник: wikimedia.org
«Хлеб» был впервые представлен публике в 1949 году на Х Украинской художественной выставке, а затем на Всесоюзной выставке в Москве. Художница, ранее обвинённая во «вредном влиянии импрессионизма» за картину «На старте», теперь получила всеобщее признание и восторженные отзывы критиков, а год спустя — Сталинскую премию.
Художница, любившая путешествия и активный отдых, на премию купила лодку. Лена, старшая дочь Татьяны Яблонской, рассказывает:
«Я помню эту лодку. Тогда мы постоянно ездили на РОП (лодочная стоянка в Киеве — прим.), красили её, шпаклевали дырки. Каждую весну с этой лодкой была целая эпопея».
В 1950 году Татьяна Яблонская создаёт второй вариант полотна для Национального художественного музея Украины в Киеве. Улыбка девушки на переднем плане стала шире, фигуры позади неё — выразительнее. Результат не понравился художнице — эту картину она посчитала слабее оригинала.
Хлеб. Второй вариант картины. 1950 год
Гаяне Атаян вспоминает, что в конце жизни, анализируя своё творчество, о первоначальном варианте работы Татьяна Ниловна говорила:
«Всё-таки лучшая моя картина — это „Хлеб“. Я всегда ею гордилась…»
Весна (1949)
Вслед за «Хлебом» появилась ещё одна масштабная работа — «Весна». Она исполнена в реалистической манере, без «импрессионистического формализма», отправившего румяных лыжниц с картины «Перед стартом» в запасники музея. Тем не менее сюжет выглядит очень мило и трогательно: толпа детей в разноцветных шапочках и пальто, женщины на скамейках, прижимающие к груди закутанных в одеяла младенцев, безоблачное небо и солнце, какое бывает только ранней весной — бледное, слепящее глаза, как в «Марте» Левитана.
Полотно можно долго рассматривать — у каждого персонажа своё настроение, своё выражение лица. Ясная, светлая, жизнеутверждающая — именно такой Яблонская задумывала эту картину:
«…жажда жизни. Как трава весной из каждой щёлки лезет. [Дети] грудные, побольше, разные и удивительно симпатичные. Возятся в песке. И тени на земле. И птицы чирикают. Всё живёт, всё хочет жить. Мне эта тема представляется очень значительной, жизнеутверждающей и нужной… она не будет смотреться лишь мелкой бытовой сценкой. Активность жизни. Неудержимость. И радость жизни. Все должны быть проникнуты радостью жизни».
В 1952 году за картину «Весна» Татьяна Яблонская была награждена Сталинской премией II степени. И если премия за «Хлеб» была потрачена на лодку, то теперь официальная награда подарила семье художницы телевизор. По словам старшей дочери Татьяны Ниловны, Лены, будущей героини знаменитого «Утра», это был маленький телевизор КВН-49, который смотрели через огромную линзу. Смотреть по нему было особо нечего — иногда передавали лекции и концерты, но чаще всего на экране появлялась настроечная таблица. Новая техника не прижилась — телевизор кому-то отдали.
Телевизор КВН-49. Источник: wikimedia.org
Несмотря на Сталинскую премию, картину оценили не все. Так, первый биограф Яблонской, автор вышедшей в 1959 году монографии, Валентина Васильевна Курильцева, отмечала:
«…в картине не найден общий композиционный принцип. Очевидно, художница стремилась передать весенний шум в образе радостной, возбуждённой детворы на бульваре, однако не до конца решила то, что ею было задумано… Хорошо задуманный образ „Весны“ не нашёл своего всестороннего художественного воплощения».
Художница эту картину не любила и отзывалась о «Весне» в более резких выражениях:
«Весна» — уже падение во всём. Это уже чистейший фотографизм, натурализм и полная пассивность. И — тоже премия! Ну как не поверить, когда тебя так хвалят… В то время много было написано всевозможных детских сюсюкающих картинок. И всё казалось хорошо, «художественно».
Утро (1954)
Источник: wikimedia.org
Многие поколения школьников писали сочинение по этой картине, где худенькая пионерка с тугой косичкой, едва вскочив с кровати, начинает утреннюю зарядку. За распахнутыми дверями балкона в утренней дымке виднеется город, а в комнате, освещённой первыми солнечными лучами, краснеет перекинутый через спинку стула пионерский галстук. Картина написана в самом начале хрущёвской оттепели. Художественный критик Наталья Нехлебова отмечает:
«…человечность, теплота, свежесть [картины] стали символами оттепели. Летящее движение рук девочки и нежность утра создавали у современников ощущение надежды и начала нового времени».
На картине «Утро» изображена старшая дочь художницы — Лена. Надо сказать, что зарядка, которую делает девочка — вовсе не зарядка, а разминка перед выполнением гимнастической позиции «Ласточка» (в юности Лена занималась балетом и гимнастикой). О создании картины дочь Яблонской рассказывает:
«Я вставала пораньше. Позировала. Мама делала наброски. Зарисовывала комнату и уходила в мастерскую… На балконе в ящиках цветы — моё серьёзное увлечение, я мечтала стать биологом. Жаль, не вошли, хотя и были на набросках, рамки с коллекцией бабочек. Они висели над кроватью.
Школьная форма на стуле — отдельная гордость. Утюги тогда были очень неудобными, а галстук и ленты надо было гладить каждый день. Я натирала их о раскалённую настольную лампу. Кувшин на столе — очень редкий, чешский. Его мама привезла из первой командировки за границу. И та полосатая скатерть, что на столе, служила нам долгие годы».
Лена делает гимнастику. 1954 год. Источник: wikimedia.org
Критики, искусствоведы и рядовые зрители сразу полюбили эту картину за трогательный образ юной девушки, уютную атмосферу залитой солнцем комнаты и светлый колорит. Сама художница была недовольна своей работой:
«А ведь по замыслу неплохая. Вдохновил меня на неё Евгений Волобуев (живописец, народный художник Украины, муж сестры художницы — Елены Яблонской — прим.). Но по живописи она абсолютный ноль. Все мои былые ощущения наглухо затянулись. И Волобуев, тогда мой сосед по мастерской, говорил, что я абсолютно не способна понять, что такое живопись».
Многие знают, что картина сыграла важную роль в жизни юной натурщицы — несколько лет назад эта удивительная история разлетелась по социальным сетям и новостным порталам. Репродукцию «Утра», опубликованную в «Огоньке» в 1954 году, увидел мальчик из Казахстана, будущий художник Арсен Бейсембинов. Увидел и влюбился. А потом подрос, уехал в Москву и поступил в Художественную академию имени Строганова, где и встретил ту самую девочку с картинки — Лена училась там же. Ребята быстро подружились, хотя свою «нарисованную» возлюбленную Арсен узнал в девушке не сразу. После окончания первого курса Лена приехала в гости к его семье в Казахстан, увидела на стене комнаты ту самую репродукцию и сказала — «Это я».
Елена и Арсен. Источник: eg.ru
На втором курсе они поженились и не расставались 40 лет — в 2000 году Арсен ушёл из жизни. К сожалению, вместе взглянуть на «Утро» в Новой Третьяковке им так и не удалось — в молодости было не до того, а в зрелом возрасте добраться до музея мешала работа.
Свадьба (1964)
Источник: artchive.ru
В начале 60‑х наступает новый период в творчестве художницы, который называют «украинским». Она путешествует по Закарпатью, где находит вдохновение для новых полотен. Одна из картин того времени — «Свадьба». Яблонская писала её в украинском селе Глеваха близ Киева, куда приехала специально для того, чтобы запечатлеть сюжет с натуры. О поездке Татьяна Ниловна вспоминает:
«Село широко раскинулось в разные стороны — улочки, переулки, чудесные, утеплённые кукурузой хатки. Чистейший, выпавший ночью белый снег. Тепло и тихо. Заходим в одну из хат, где живёт одна из невест. На столе — блюдо с аппетитными „шишками“. Шишки — ритуальные, специальной формы булочки, которые вручаются всем приглашённым на свадьбу… Невеста, волнуясь, причёсывается перед зеркалом…
Волнуется мать. К определённому времени по направлению к сельсовету из разных улочек и переулков появляются свадебные процессии. Впереди чинно, держась за руку, идут „наречені“ (брачующиеся — прим.). Невеста — в украинском наряде. За ними — весёлая пляшущая вереница дружек, сватов, музыкантов. Многие девушки в венках, с развевающимися в танце лентами. Вон сват — перевязанный рушником. Бегут и кричат дети. Соседи выскакивают посмотреть. Не успела пройти одна свадьба, как из соседнего переулочка — новая, а там ещё и ещё».
Невеста, расчёсывающая волосы перед зеркалом, станет героиней другой картины Яблонской, но позже, в 1966 году.
Невеста. 1966 год. Источник: amuse-a-muse com
Как и в других своих работах, используя чистые и сочные цвета, художница изобразила персонажей радостными, румяными, широко улыбающимися. Полотно живёт, поёт, движется, пританцовывая под звуки гармони. Гармонь эту Татьяна Ниловна нашла сама — поехала на толкучку и купила. Куплен был и шерстяной платок, закутавшись в который в левой части картины стоит у забора женщина с ребёнком. Юбку в цветочек девушки на переднем плане тоже сшили специально. Кстати, возможно, эта же юбка появилась на картине «Сбор огурцов» 1966 года — уж очень похожа!
Сбор огурцов. 1966 год. Источник: arthive.net
Какие-то детали добавлены художницей в «Свадьбу» намеренно, что не лишает обаяния это «шумное» полотно. Яблонская хотела, чтобы картина напоминала «праздничный, разноцветный украинский венок с лентами на фоне белого снега».
Однако, то, что мы видим — «переделка». Первоначальный вариант «Свадьбы» не устроил председателя Союза художников Украины Василия Касияна, которого художница цитирует в своих воспоминаниях:
«Це ж паплюження наших людей! Хіба ж так можна, щоб наречені були напідпитку? Хіба ви не знаєте, що на Україні це заборонено з давніх давен? Хіба ви не знаєте, що у шлюбну ніч обоє повинні бути тверезими, щоб не зачати хворе дитя?»
«Это же унижение наших людей! Разве так можно, чтобы брачующиеся были под хмельком? Разве вы не знаете, что на Украине это запрещено с давних времён? Разве вы не знаете, что в брачную ночь оба должны быть трезвыми, чтобы не зачать больного ребёнка?»
По словам Яблонской, работу не приняли ещё и потому, что «боялись Скабы». Андрей Скаба в то время был секретарём ЦК Коммунистической партии Украины по идеологической работе, активно продвигал русификацию и репрессии по отношению к оппозиционно настроенной интеллигенции — «шестидесятникам».
«Свадьбу» пришлось переделать. Второй вариант картины, к которому мы привыкли, нравился художнице меньше:
«Исчез пионер с развевающимся пионерским галстуком. Жених постарел лет на 10. Невеста поскромнела. С лица свата исчезла подозрительная краснота. На заднем плане появились на дороге современные автобусы. И „венок“ поблёк, хоть картина и стала более выработанной, законченной, „современной“. Жаль… Уверена, что первый свежее и образнее».
Свадьба. 1963 год. Источник: artchive.ru
По словам художницы, первый вариант полотна не сохранился, хотя цветную репродукцию с него сделать успели. В сети есть изображение оригинала в низком качестве, и в нём сразу видны отличия от «переделки» — есть здесь и упомянутый Татьяной Ниловной пионер, и улыбка на лице невесты и жених с раскрасневшимся лицом и лихо сдвинутой на лоб меховой шапкой.
В гости к внукам (1964)
Источник: vk.com
В этой картине заметно изменение художественной манеры Яблонской — на смену «казённому» реализму приходят более условные, декоративные формы. Меняется техника и колорит: вместо привычных масляных красок художница использует типографские. Татьяна Ниловна писала об этом:
«Мне тогда казалось: чем ярче — тем лучше. Яркости обыкновенных масляных красок мне не хватало. Как я радовалась, достав из типографии розовую краску невероятной интенсивности — родомин!»
В работах 60‑х заметно влияние народного искусства Западной Украины, которое вдохновляет художницу во время путешествий по Закарпатью. Татьяна Ниловна рассказывает:
«В 60‑е годы началось увлечение национальной формой в искусстве. Повальное. Выплыл лубок, всевозможные народные картинки, народное искусство всех видов, бумажные цветы. Я с восторгом верила в то, что нашла, наконец, настоящую точку опоры. В то время много было разговоров о самовыражении, о поисках своего „я“, и мне казалось, что и я, наконец-то, скажу „своё слово“ …
Как-то мы отправились на машине в Закарпатье, писать. Остановились в селе Апша Солотвинского района. Пограничная зона. Румынские села. Удивительная архитектура, красочные народные костюмы. Всё необычайно выразительное. Работали много, очень активно. Той весной и начался у меня новый творческий подъём».
Вдовы. 1964 годОдна. Виктор Попков. 1966 год
Пожилая женщина с картины «В гости к внукам» чем-то напоминает героинь Виктора Попкова, что удивительно — художник был далёк от декоративности и являлся одним из знаковых представителей «сурового стиля» в живописи. Те же резкие линии морщин и складок одежды, пыльный, землистый колорит. И здесь же — «Вдовы» (1964) Яблонской и «Одна» Попкова (из цикла «Мезенские вдовы»). В картине Татьяны Ниловны «Управилась» (1977), написанной более десяти лет спустя, угадывается «Работа окончена» (1971).
Работа окончена. Виктор Попков. 1970 год. Источник: artpoisk.infoУправилась. 1977 год. Источник: vk.com
Судьба полотен «украинского» периода оказалась незавидной — художницу обвинили в «украинском национализме», и картины приходилось прятать в мастерской, подальше от глаз комиссии Академии Художеств. Печальная судьба постигла книгу, которую Татьяна Яблонская планировала издать совместно с поэтом и прозаиком из Украины Иваном Драчом. Его баллады сопровождали картины художницы — свои произведения автор написал под впечатлением от её работ. В 1969 году книгу порезали «на лапшу» прямо в типографии. Уцелела лишь пара экземпляров. К счастью, «Книгу, яку знищили» удалось переиздать в 2018 году. Под каждой картинкой есть текст, написанный от руки. Гаяне Атаян поясняет:
«[под картинками] Написано, кто был прообразом каждого героя. Вот — тётка Химка и её сестра Лизавета. Они жили в Каневе. А тут пишет: «Задумала в хаті нащадків сестри Тараса Шевченка в селі Шевченкове — Кирилівці» («Задумала в доме потомков сестры Тараса Шевченко в селе Шевченково — Кирилловке»).
Картины «украинского» периода не нашли своего зрителя в 60‑е. Спустя годы и сама художница со скепсисом вспоминает о творческих поисках того времени:
«… я в своих поисках также пыталась выразить общие мысли, найти большие, ёмкие образы. Всё это было бы хорошо, ведь, по сути-то, это хорошо и есть, но у меня это дошло до пошлой безвкусной стилизации.
Наверное, в этом увлечении было и что-то хорошее. Ведь оно было искренним. Наверное, самые лучшие работы этого периода что-то стоят. Но в основном, как мне теперь представляется, это направление было ложным. Это был виток в сторону, в поисках выхода из тупика, куда завели меня 50‑е годы. Я забыла о возможностях живописи и стала на путь внешней декоративности. Этот путь более прост».
Тем не менее сказать, что эти работы чисто декоративные, нельзя. Их не назовёшь подражанием или стилизацией. Бумажные цветы, расшитые занавески, круглолицые барышни и сухонькие старушки, написанные яркими, контрастными красками — дань культуре родной страны, удивительный синтез народных мотивов и творческого видения художницы.
Юность (1969)
«Юность» Яблонская написала на пленэре в городке Седневе Черниговской области. Пожалуй, это одна из самых загадочных картин художницы. Она не похожа на её предыдущие работы — здесь нет весёлых жанровых сценок, множества деталей и сочных цветов. Скупой пейзаж, сдержанный колорит, одинокая фигура юноши, лица которого мы не видим. Ярким светло-синим пятном выделяется на полотне небольшое озерцо.
История создания «Юности» предельно проста. Искусствовед Анна Сидельникова рассказывает:
«Художница делала эскиз на загородном лугу, рядом с небольшим озерцом. Мимо проходил молодой человек, заметил, начал разглядывать, недоумевая, что такого нашла Яблонская в этом озере. „Постойте, пожалуйста, минуточку“ — попросила она».
Сидельникова сравнивает «Юность» с работами сюрреалистов и уличным искусством:
«…[картина] могла появиться в какой-нибудь сюрреалистической художественной атмосфере и занять место, например, рядом с мужчинами в котелках Рене Магритта. Она была бы абсолютно уместной в XXI веке в качестве граффити на какой-нибудь глухой серой стене в центре большого города — в качестве философского социального послания к прохожим».
Это действительно необычное для Яблонской полотно, в которое вложен глубокий философский подтекст. По словам искусствоведа Оксаны Гончарук, критики называют эту работу «несвоевременной, нетрадиционной и абсолютно несоветской». И тут же она рассказывает интересную историю, связанную с картиной:
«В семье художницы любят рассказывать историю о японце, который заочно влюбился в картину и будучи по делам в Европе специально заехал в Киев, чтобы увидеть „Юность“. Но оказалась, что она в запасниках, которые недоступны. Так японец и не постиг загадки полотна. Но ведь не он один».
И действительно, сама художница говорила, что «Юность» каждый понимает по-своему и что эта картина навсегда останется загадкой для неё самой. Вспоминала только:
«Я назвала картину „Юность“. Герой стоит перед чем-то таинственным, неизведанным, притягательным. Перед ним это тёмное озерцо и зелёная даль, зелень, которая уходит в небо. Ощущение манящей неизвестности».
Отсутствие ответа на хрестоматийное «что хотел сказать автор» даёт зрителю возможность рассматривать эту картину через призму собственного видения и опыта без привязки к искусствоведческим комментариям. Кто-то вспомнит пословицу «Жизнь прожить — не поле перейти». Кто-то увидит бесконечный простор, символизирующий свободу выбора жизненного пути. Кто-то воспримет синее пятно озера как преграду или зеркало, в котором юноша рассматривает своё отражение, изучает себя, прежде чем отправиться в дорогу. Кто-то будет искать тропинку через зеленеющее поле — и не найдёт.
Жизнь продолжается (1970)
Источник: artchive.ru
Картина «Жизнь продолжается» также написана под впечатлением от путешествия по Закарпатью. Эту сцену Яблонская увидела в одной из деревень. Перед домом на лавочке сидит старик — взгляд полузакрытых глаз направлен вниз, задумчиво сдвинуты седые брови. Рядом — молодая женщина с ребёнком на руках. Она смотрит вперёд, её широкое лицо тронуто едва заметной улыбкой. Старость вспоминает прошлое, молодость с надеждой смотрит в будущее. По одежде персонажей и резким теням, ложащимся на стену мазанки, можно предположить, что это весна — время года, которое принято ассоциировать с началом новой жизни. Первое название работы — «Воспоминания и мечты».
Как видно по рассказам о предыдущих работах Яблонской, её картины часто не нравились действующей власти. Нервы не выдержали — в 1968 году на съезде художников Украины Татьяна Ниловна выступила с резкой критикой давления идеологического аппарата на деятелей искусства.
За «Жизнь продолжается» художницу вызвали «на ковёр» к Скабе, где ей пришлось выслушать многочисленные претензии — дом выглядит ветхим, девушка одета слишком бедно… Вердикт — «картина позорит советскую действительность». В 1971 году полотно сняли с выставки, а Яблонскую обвинили в «идеологически неправильном подходе», на несколько лет лишили всех занимаемых должностей и возможности участвовать в выставках.
К счастью, опала длилась недолго — вскоре самого Скабу сняли с должности за «разрыв с творческой интеллигенцией», а художнице вернули прежний статус. Переписывать картину не пришлось. Гаяне Атаян рассказывает:
«[Мама] спрятала картину в мастерской на долгие годы. Позже приехали академики из Москвы и увидели её. Сказали сделать ещё более народной, глубже подчеркнуть идею. Дописала так, как и хотела».
У Яблонской есть вторая картина с похожим сюжетом, написанная раньше — «Весеннее солнышко» (1964). Девушка выглядит тоньше, наряднее. Голова её туго повязана тонким платком, из-под полосатой кофточки выглядывает розовая блузка. Рядом с девушкой виднеется ручка коляски. Из конверта выглядывает голова младенца, на которую надета шапочка с помпоном. Старик сидит вполоборота и с улыбкой смотрит на ребёнка. Вместо окошечка мазанки — нарядные ставни, вместо венка с красными цветами — комнатные растения. Картина выглядит более современно, в ней, как и в других работах Яблонской, чувствуется жизнелюбие и теплота, но народного колорита нет.
Весеннее солнышко. 1964 год. Источник: mihriyaart.wordpress com
Работа «Весеннее солнышко» находится в Третьяковской галерее. «Жизнь продолжается» экспонируется в Национальном художественном музее Украины.
Вечер. Старая Флоренция (1973)
Источник: artchive.ru
Со «Старой Флоренции» начинается новый период в творчестве Яблонской. Путешествие в Италию, состоявшееся в 1972 году, сильно повлияло на художницу:
«Поездка в Италию опять перевернула моё сознание. Искусство раннего итальянского Возрождения поразило меня своей высокой духовностью и искренностью…»
«Тихие» полотна того времени, имеющие явный философский подтекст, представляют собой нечто совершенно противоположное ярким, декоративным работам «украинского» периода. Появляются картины с видами Италии — «На окраине Рима», «Понте Веккьо» и другие. Но в этих работах уже чувствуется влияние импрессионизма, а «Старая Флоренция», будто тронутая лёгкой дымкой, написанная мелкими мазками — поклон именитым мастерам эпохи Ренессанса.
Понте Веккьо. 1977 год
Как и в «Юности», здесь нет динамики. Человек неподвижен и находится наедине с собой. Время, кажется, остановилось. Колорит сдержан. Золотистые лучи закатного солнца едва заметно отражаются на стенах домов и волосах героини. Тщательно прорисованный задний план со множеством прямых линий и углов напоминает фреску. Этому способствует и линейная перспектива картины — «изобретение» художника эпохи Возрождения Пьетро Делла Франческо. Примечательно, что теоретик искусства того периода, Леон Баттиста Альберти, называл перспективу «окном» — окно мы видим и на картине Яблонской. Расслабленная поза женщины, округлые контуры её фигуры противопоставлены строгому «фресочному» окружению. Это — сама Яблонская, рисунок которой специально для картины сделала дочь Ольга.
«Старая Флоренция» знаменует собой новую веху, коренной поворот в творчестве Татьяны Яблонской. За нее в 1974 году она получила Серебряную медаль АХ СССР. Эту картину искусствоведы называют одной из главных работ художницы, однако, сама Яблонская видит в ней только очередную попытку поиска себя в живописи:
«По сравнению с высоким, искренним и чистым искусством Пьеро делла Франческа, Мазаччо, Гоццоли, Гирландайо, Мантеньи наши поиски показались мне самовлюблённым кривляньем… Эта картина — дань моим чувствам и мыслям. Но в ней нет ещё свободы, есть влияние искусства старых мастеров. Новый плен. Вот беда — куда ни пойди, всюду плен».
Лён (1977)
Источник: artchive.ru
«Лён» — последняя большая работа Яблонской. Татьяна Ниловна писала её, находясь под большим влиянием импрессионистов, о чём свидетельствуют частые, воздушные мазки, условно обозначенные люди на заднем плане, зыбкая линия горизонта. Как говорила сама художница, при работе над этим полотном она «перецеловала кисточкой каждый сантиметр картины». Несмотря на то, что «Лен» вдохновлён работами Писсаро, Сезанна и других художников, в лице главной героини всё ещё можно разглядеть влияние эпохи Ренессанса: его мягкие черты напоминают мадонн Леонардо да Винчи.
Над картиной Яблонская работала четыре года. В своих воспоминаниях она называет «Лён» одним из «наиболее выстраданных и любимых произведений» и рассказывает, что послужило вдохновением для его создания:
«С раннего детства образ льна жил в моей душе. И когда я увидела на полях Черниговщины вначале нежно-голубые волны льна, а в конце лета устланные чудесными коврами льняные поля, вспомнилась прадавняя песня про лён, которую отец нам пел в детстве, и чудесная история о том, откуда пришла сорочечка…» (возможно, имеется в виду рассказ Константина Ушинского «Как рубашка в поле выросла» — прим.)
Этюд к картине. 1985 год. Источник: artchive.ru
«Родиной» картины стали те же места, где Яблонская писала «Юность» — окрестности города Седнев:
«Я начала ездить с этюдником по всем льняным полям поблизости от Седнева и писать, писать эту красоту…»
Сноп в правом углу полотна написан с натуры, но уже не в поле — в мастерской художницы стоял настоящий, большой сноп льна. Моделью стала дочь художницы Ольга. Статная фигура в белой сорочке, крупные ступни, почти безмятежное выражение лица с полуприкрытыми глазами, которое девушка сохраняет несмотря на то, что с усилием перевязывает большую охапку льна, создают «венециановский» образ крестьянки — сильной, спокойной, привычной к тяжёлому труду. Это не нравилось Яблонской. Как и в «Старой Флоренции», она не видит в картине ничего «своего»:
«Во „Льне“ — Венецианов. Где же, наконец, я? …хочется самого искреннего, своего слова, именно чистого. Наверное, его нет. Нет таланта…»
Несмотря на склонность к самокритике, Яблонская в конце концов признает, что, несмотря на кажущуюся ей незаконченность картины, в чём-то она оказалась удачной:
«Её я считаю также неоконченной. Я бы и сегодня стала её дописывать, и докомпоновывать. Но всё-таки кое-чего я добилась — единого живописного состояния всего полотна. Это для меня было тогда новым и очень, будто, ценным. Полное слияние человека и природы в единой живописной поверхности. Мне тогда пришла мысль, что духовность живописи именно в её вибрирующей, живой, разнообразно-единой поверхности».
В осенней мгле. 1989 год. Источник: artchive.ruТуман. 1986 год. Источник: artchive.ru
«Лён» можно назвать ещё одной вехой в творчестве художницы, открывающей новый период творчества. В 80‑х она пишет много пейзажей и натюрмортов, в которых по-прежнему чувствуется влияние импрессионистов. Появляются такие полотна как «Туман» (1986) с растворяющимися в белесой дымке деревьями, «В осенней мгле» (1989), где отчётливо читаются знаменитые «Стога» Клода Моне и другие работы.
Колокольчики (2005)
Источник: artchive.ru
В 1999 году Татьяна Яблонская перенесла инсульт, и последние годы жизни провела в инвалидном кресле. Правую руку парализовало. Но искусство не бросила. Училась писать левой рукой и вместо масляных красок использовала пастельные мелки — с ними легче было управляться. Как ни парадоксально, именно этот, последний период творчества, подарил ей ту свободу, которую она искала всю жизнь:
«Теперь я пришла „на круги своя“… Чувствую, что я полностью свободна в творчестве. Пишу из окон и поблизости от своего дома. Это „сужение горизонта“ напротив его расширило для меня — открыло красоту и поэзию там, где я их раньше не видела. У каждого из нас есть своё окно, в которое смотрит Природа».
Татьяна Ниловна оставалась верна живописи до самого конца. «Колокольчики» — её последняя работа, написанная за день до смерти.
Сегодня наступает очередная трагическая годовщина. 1 марта 1995 года был убит человек с безукоризненной репутацией, широким кредитом доверия от общества и нулевым антирейтингом. Других таких было мало, может, даже не было вовсе. Смерть сделала Листьева иконой и жертвой, а власть до сих не может завершить расследование и выяснить имена убийц.
VATNIKSTAN собрал семь лучших сюжетов от мастера разных жанров, в которых проявился его универсальный журналистский талант — от светской хроники до специального репортажа в минуту штурма Белого дома.
1. «Час пик» и Горбачёв: профессиональное интервью с политиком
Летний выпуск 1994 года: ежедневное интервью «Час пик». Гость студии — Михаил Горбачёв. Экс-президент до сих пор славится умением уходить от вопросов и скрываться за демагогией. Вместо откровенных ответов он часто был склонен публично ругать других. «Давайте не будем говорить „мы“, давайте говорить „я“» — замечает ведущий в самом начале, предвидя тактику своего визави.
Мало кто из журналистов способен вывести прожжённого политика на чистую воду. Но Владислав смог — иногда перебивая, не давая скатываться в отвлечённые философские рассуждения или критику Ельцина, контролируя каждую секунду беседы. Конец интервью, которое вполне могло закончиться конфликтом, оказался душевным. Горбачёв растаял под обаянием ведущего и заговорил о жизни, любви и стране, перестав повторять однотипные лозунги.
2. Любовь и лошадь в квартире
Один из лучших сюжетов «Взгляда», получивший множество наград. Смогли бы вы уместить новеллу о настоящем человеке в пару минут репортажа? Подросток по имени Пётр Малышев спас лошадь от забоя и забрал её к себе домой. Оказалось, что в бескорыстной любви есть свои сложности. Например, не совпадают иногда биоритмы:
Листьев: «Ну и как вам, комфортно вместе существовать?»
Малышев: «Не высыпаюсь — то в лицо дышит, то живот лижет, сегодня за колено укусила под утро».
Впоследствии Петя чуть не сел в тюрьму за драку и героически воевал с Баркашовым за Верховный Совет в 1993 году, сражался за Приднестровье и сербов. Он погиб в Боснии 3 октября 1994 года.
Лошадь пережила своего хозяина-воина, и до 1997 года на ней катали ребятишек по Битцевскому парку. Такая история любви, рассказанная всего за пару минут.
3. Идеальное интервью о себе
Честно о собственной жизни. Взгляд на пройденный путь от советского парня, который шёл обычной дорогой: школа, армия и институт. Затем партия, браки, разводы и карьера. Простой парень Влад смог стать успешным, хотя всякое бывало: и вредные привычки, и прогулы. Взяв себя в руки, работал и созидал, добавив к огромному таланту бешеный труд с утра до утра.
В этой беседе нет пафоса или нравоучений а‑ля современные коучи. Есть лишь простые истории о борьбе с лишним весом или походах в магазин, завтраке, любви и кайфе от работы. Записано интервью за год до гибели.
4. Главное шоу страны
Сегодня уже трудно представить, что «Поле чудес» когда-то смотрела вся страна. Пятница, вечер и всенародно любимая передача. Листьев запустил её на Центральном телевидении ещё в 1990‑м. Советские критики утверждали, что «наш зритель» не станет смотреть на легкомысленные игры с барабаном, шкатулками и буквами, как делают в США с их «Колесом фортуны». История показала, что они сильно ошиблись.
Формат, кстати, не покупали: шоу вышло со значительными отличиями от американского аналога. Оно собрало лучшие образцы с западного ТВ и добавило к ним русскую игру в «Виселицу». К тому же, никаких претензий из-за границы насчёт авторского права на поступило.
Целый год на советском экране (сезон 1990–1991 годов) Листьев развлекал зрителей, привыкши к политинформации и чеканным голосам дикторов. Забавно, что вести передачу изначально должен был Игорь Угольников, но тот отказался ради своей «Оба-на».
«Поле чудес» же оказалось очень… робким. Первые выпуски были скучны, участники выглядели растерянными и зажатыми. Они не верили ни в выигранный тостер, ни в автомобиль, боялись шкатулок и чёрного ящика. От закрытия шоу спасла новая концепция: отныне оно рассказывало не столько о выигрышах, сколько о тех, кто играет. О простых гражданах со всего Союза, которым теперь довелось «попасть в телевизор».
Среди граждан, конечно, находились и знаменитости. Например, Юрий Никулин с его суперанекдотами:
Никулин о том, как «Поле Чудес» свело с ума цирк
5. На линии огня. Белый дом 1991 года
В самом сердце нарождающейся новой России Листьев вёл репортаж из осаждённой крепости. «Взгляд» закрыли в январе 1991 года. Но амбиции молодых журналистов не утихали: Влад параллельно с «Поле Чудес» помогал делать «Взгляд из подполья». По сути та же передача, только уже без телеэфира. Пресловутые видеокассеты продавали у метро за немалые деньги при открытом попустительстве милиции.
Но в дни путча «Взгляд» вернули на ТВ. Спецкором в осаждённом Белом доме, рискуя жизнью и тюрьмой, оказался именно Влад. Знаменитое интервью музыканта Ростроповича на фоне штурма, разочаровавшийся во власти Михалков, вся Москва на баррикадах и вера в победу. Всё это в одном военном репортаже.
Надо понимать контекст — никто из героев или авторов сюжета не мог быть уверен в успехе наверняка. Шансы оказаться убитым, осуждённым на казнь, да и просто отправиться валить лес были как никогда велики. Страшно было всем, но оставалось нечто сильнее и важнее страха.
Хроники путча
6. Светская хроника. Алла и Филипп
Брак Аллы и Филиппа — главное светское событие для 1994 года. То ли шоу, то ли правда брак. Помолвка состоялась в Москве, расписывал их сам Анатолий Собчак в Питере, венчание вообще прошло в Иерусалиме. Зритель не привык к такой показухе. «Это промоакция альбома Киркорова „Я не Рафаэль“ или новая эскапада Примадонны?», —пытаются понять на кухне. У Аллы то Челобанов, то Кузьмин. Кто ж их, богатых и знаменитых, разберёт.
В «Час пик» 1994 года они признаются Листьеву: мы реально семья, хотим тишины и счастья. Но Влад ловит их на постоянном двуличии. Например, Алла утверждает, что главный дома — мужчина, но в интервью говорит лишь она. Выставляя напоказ свою жизнь, они жалуются на журналистов, что становится поводом для шуток. Удивительно, что задавая неприятные вопросы, Листьев умел не настроить героев против себя. Возможно, всё дело в позитивном настрое и природном обаянии.
7. Ток-шоу, которые мы потеряли
«Тема» фактически стала первым ток-шоу на отечественном ТВ. Сегодня любой разговор в студии об актуальных вопросах отдаёт непробиваемой, отталкивающей желтухой. Но не тогда. Шоу Листьева — продукт советской дискуссии книжного уровня, когда скатываться на вырывание волос и истерики с матом было постыдно.
Из позиции наблюдателя от мира будущего мы увидим целую летопись жизни минувшей эпохи. В студии говорят обо всём, что раньше было запрещено обсуждать публично: референдум, СПИД, смена пола, религия, пьянство, идеология. Гости и зрители смело спорят друг с другом без купюр, но также без хамства и криков.
Сегодня так говорят, наверное, только интеллектуалы на конференциях. Роковое шоу о киллерах Влад закончил тем, что пожелал никому не оказаться их жертвой. Для нас, знающих судьбу Листьева, эти слова звучат особенно трагически.
Более шести лет назад появился VATNIKSTAN независимый просветительский проект, базирующийся на энтузиазме и стремлении делиться знаниями. Наша Редакция разделяет идеалы и принципы научной, просветительской и гуманистической этики. Мы не обходим стороной политические темы (так как они важны для культуры и истории), но не преследуем политических целей. Нас часто обвиняли в предвзятости, однако мы никогда не разделяли амбиций, связанных с интересами ангажированных политических движений. Вместо этого мы стремимся к объективности и достоверности. Сотни материалов, опубликованных нами, основаны на научных источниках и добросовестной работе авторов.
Наш проект интернациональный. География причастных к работе VATNIKSTAN обширна: это Москва и Киев, Санкт-Петербург и Донецк, Лондон и Душанбе, Владивосток и Кострома, Казань и Краснодар. Нам удалось завоевать доверие людей с самым разным мировоззрением и судьбой. Мы смогли это сделать благодаря важным принципам — уважению к другим и к самим себе, беспристрастности и дружелюбию, внимательности и открытости. Хочется, чтобы на подобных началах базировалась и деятельность политиков.
Нам не нужен «русский» или «украинский мир», Pax Americana или планетарное господство Китая. Нам нужен мир над всем миром! Нам нужно, чтобы голос каждой страны и каждого человека всегда был услышан. И каким бы этот мир ни был, какие бы сложные коллизии ни приходилось разрешать дипломатам, любому непредвзятому человеку очевидно одно: дипломатия всегда лучше войны.
Редакция призывает все заинтересованные стороны к немедленным мирным переговорам, в основу которых должны быть положены принципы взаимоуважения, добросовестности и равноправия. Считаем, что в переговорах на равных с Россией и Украиной должны участвовать представители народа Донбасса, а международная вовлечённость должна быть максимальной. Войны несут всем сторонам только разрушения, нищету и смерть. Поэтому их должны останавливать дипломаты.
Если прямые переговоры не дадут результата, то должна быть немедленно созвана международная дипломатическая конференция уровня Ялты-1945. Нельзя повернуть время вспять. Если мир не будет достигнут здесь и сейчас, время будет упущено — а значит, ещё больше человеческих жизней будут утрачены навсегда.
Отдельно хотим обратиться к нашим читателям, по какую бы сторону баррикад вы ни находились. Пожалуйста, постарайтесь сохранить доброту и теплоту в межличностном общении, какие бы эмоции нас ни переполняли. Мы не должны позволить войне разделить наши семьи, разрушить давнюю дружбу. Поддерживайте близких, насколько сможете. Сохранить в себе человечность — это самое важное, когда катастрофические события вырывают целые страны и народы, миллионы ни в чём не повинных граждан из привычной жизненной колеи.
В сложившихся обстоятельствах VATNIKSTAN приостанавливает публикацию развлекательных материалов, за исключением отложенных в соцсетях. Мы не можем игнорировать случившееся и считаем, что мир и гуманное отношение к людям важнее политических амбиций и разногласий. МИРУ — МИР!
В издательстве «Молодая гвардия» выходит книга об Аполлинарии Сусловой. Её автором выступила историк литературы и достоевист Людмила Сараскина.
Аполлинария Суслова была сестрой первой русской профессиональной женщины-врача Надежды Сусловой, подругой и музой писателя Фёдора Достоевского, женой философа Василия Розанова. Она не стала известной писательницей, а больше была известна за счёт ярких и бурных романов, повлиявших и на её партнёров. Черты Аполлинарии Сусловой просматриваются в Настасье Филипповне из романа «Идиот», а её отношения с самим Достоевским стали основной ещё не для одного художественного произведения.
«Первая биография А. П. Сусловой основана на документальных, биографических, автобиографических и художественных свидетельствах, почерпнутых из самых разных источников. Особый интерес представляют архивные материалы, многие из которых публикуются впервые».
Высочайший парад Лейб-гвардии Финляндского полка 12 декабря 1905 года в Царском Селе. Борис Кустодиев, 1906 год
Высочайший парад лейб-гвардии Финляндского полка 12 декабря 1905 года в Царском Селе. Борис Кустодиев. 1906 год
26 февраля в Екатеринбурге открылась выставка «Русский портрет XIX — начала XX века из собрания Государственного Эрмитажа».
В составе экспозиции представлено почти 60 полотен русских художников, созданных в XIX — начале XX века. Произведения отражают развитие традиций портретной живописи в течение столетия. Проект включает в себя работы Ореста Кипренского, Валентина Серова, Бориса Кустодиева.
Авторы так описывают концепцию выставки:
«Зрители получат возможность проследить эволюцию русской портретной живописи на протяжении целого столетия: от продолжателей традиций романтизма начала XIX века к приверженцам реалистического метода, игравшего с середины века ключевую роль в искусстве, и до экспериментаторских поисков представителей новейших художественных тенденций рубежа XIX–XX веков».
25 февраля вышел русскоязычный кавер на песню Jealousy группы «Матросская тишина». Его исполнил Илья JazzOFF, друг и коллега покойного лидера группы Германа Дижечко.
«Матросская тишина» была создана в 1988 году. Она возникла как союз московской группы «Аномалия» и ростовского музыканта Германа Дижечко. «Матросская тишина» просуществовала десять лет и играла преимущественно панк-рок. Альбом Greats, к которому относится песня Jealousy, был создан в 1991 году.
О выборе песни для создания кавера рассказал сам Илья JazzOFF:
«Мне всегда нравилась эта песня. Я помню, как Герман подарил мне компакт-кассету с альбомом Greats и я заслушал её до дыр. Песни „Матросской Тишины“ вдохновляли меня. Я слушал и не мог поверить, что русская группа может так клёво играть постпанк. Я был окрылён новыми творческими идеями.
Позже, когда от нас уже ушли Герман Дижечко и Витя Лукьянов, а я уже делал проект JazzOFF, я решил сделать эту песню на русском. Это один из тех невероятных случаев, когда одна русская группа пишет на английском, а другая русская группа переводит и поёт на русском. Я созвонился с автором Владом Лозинским („Матросская Тишина“) и получил одобрение на свой эксперимент.
Сделал я это со Стасом Пшеничниковым (EDF, „Мишень“) и гитаристом Алексеем Савиновым, который своей гитарной партией вдохнул в песню новую жизнь. Она звучала в авторской передаче Андрея Бухарина „Родная речь“ на „Нашем радио“ и ещё несколько раз в эфире».
Издательство VATNIKSTAN выпустило в свет новую книгу, посвящённую повседневной жизни московского студенчества конца XIX — начала ХХ веков. Это полноценный исторический источник, мемуары об ученической юности из первых рук. Их автор, Пётр Иванов, в 1896 году поступил на юридический факультет Московского университета. Первый тираж воспоминаний об учёбе он опубликовал в 1903 году, через два года окончания alma mater. Спустя 100 лет забвения — в последний раз мемуары выпускались в России в 1918 году — мы вновь переиздаём книгу Иванова. В настоящее время её можно приобрести в интернет-магазине Ozon.ru.
По горячим следам Иванов воссоздаёт атмосферу ученических лет — с её кажущейся беззаботностью, прогулками по Москве, гулом университетских аудиторий и ажиотажем политических баталий. Нельзя сказать, что эта картина полностью беспристрастна — однако она живо передаёт настроения, детали быта и другие особенности своего времени. Представляем вашему вниманию ознакомительный фрагмент книги, живописующий характерные типажи московских студентов забытой эпохи Fin de siècle.
Авторский стиль сохранён, орфография приведена в соответствие нормам современного русского языка.
Типы
Первокурсник
В студенческой жизни есть период, единственный в своём роде.
Первый курс — это самая интересная и радостная эпоха университетской, а быть может, и всей жизни. Время безумного, безудержного веселья, опьянения свободой — сплошной праздник. Словно волшебством перенесён человек в новый мир с иными людьми, отношениями, всем складом жизни. Остался позади ужасный кошмар — гимназия: двойки, пяти-шестичасовое сидение в классе — однообразное, одуряющее, ненавистная зубрёжка, вечный трепет, запрещение всего, начиная от книг и кончая театром, — жизнь, полная мелочной регламентации, преследований, боязни, переходящей в ужас. Трижды проклятая жизнь!.. Она позади!
С университетской кафедры раздаётся свободное обращение к человеку, имеющему свободную волю, — обращение человека к человеку, простое, ласковое… И в юноше просыпается, прежде дремлющее и забитое, сознание собственного достоинства, которое признают теперь все окружающие. Он особенно болезненно чувствует свои права, которые принадлежат ему, как всем. Это поднимает его на головокружительную высоту.
Слишком велик контраст! Сущность гимназической жизни можно передать в одной фразе:
— Долби, долби, мерзавец, без рассуждений! Так велят. А твоё дело — слушаться, слушаться!
Но приходит этот самый человек в университет и слышит с кафедры нечто другое:
— Милостивые государи, перед вами открываются необозримые горизонты свободной науки. Я призываю вас смело и бодро вступить на новый прекрасный путь… Рука об руку с вами пойдёт опытный, старый вожатый — ваш товарищ и руководитель по научной работе…
Но и помимо «свободной» науки, сколько чудных перспектив открывается для молодого студента, только что приехавшего из провинции в Москву! Прежде всего, он может располагать своим временем. Какое это великое счастье! И как дорого теперь это время! Лекции в университете, книги без конца — книги, которые так манили и которые так трудно было достать и почти некогда читать! Теперь широко раскрыты двери Университетской и Румянцевской библиотек [1] — читай сколько угодно и что угодно… А театр! Эта мечта всех провинциалов — опера, знаменитые драматические артистки… Потом картинные галереи, музеи, кофейни — всё, что есть в этом большом, загадочном городе. Хочется всё узнать и осмотреть…
Самая студенческая жизнь служит для первокурсника неиссякаемым источником удовольствий, привлекает новизной обстановки. Даже тернии этой жизни (конечно, в известных пределах), которые потом окажутся тяжёлыми, даже невыносимыми, теперь восхищают его. Нищенский бюджет, посещение кухмистерской, одиночество или только товарищеская среда — всё это занимает его как совершенно новая, неизведанная жизнь и воочию доказывает, что он студент. А что может быть приятнее для первокурсника ежеминутного подтверждения, что он самый настоящий студент. Экая беда, что в кармане на всё про всё 25 рублей — первокурсник сумеет обойтись и с такими средствами. Они втроём наймут квартиру — весело ведь жить вместе! Обед в кухмистерской, где он сам себе выбирает по «карточке» любое блюдо — превосходен! И можно обедать когда угодно: в два, три, шесть часов, вне всякого порядка, который обыкновенно соблюдается дома.
В случае бюджетного колебания первокурсник недельки две в состоянии питаться 20-копеечным сыром с белым хлебом. Это даже оригинально и вкусно. Дома сыр подавался только как закуска — по кусочкам, а здесь можно сразу полфунта съесть или даже целый фунт.
Как хозяин своим деньгам, первокурсник часто курьёзен. Сожители всегда очень мелочны в расчётах — каждую четверть копейки считают за товарищами и тщательно ведут записи общих расходов. Это, конечно, от большого рвения к своему маленькому хозяйству и боязливой осторожности новичка в самостоятельной жизни. Первокурсник, как это ни странно, гораздо расчётливее старых студентов…
Первокурсник. Из серии «Типы студентов» Владимира Кадулина
Разумеется, денег всегда должно хватить на театр. Несколько раз в месяц первокурсник побывает на галерее — исконном студенческом месте. Он неприхотлив в смысле удобств: лишь бы пустили в театр, а там он готов простоять где-нибудь в углу «зайцем», в неудобнейшем положении, видя только полцены. Вообще, он записной театрал. И чаще всего можно встретить этого господина на галёрке оперы. Он очень увлекается, хлопает и кричит громче всех. После представления бежит к заднему крыльцу театра посмотреть, как выходят артисты. Он счастлив, если какая-нибудь артистка сделает в его сторону ручкой, не прочь «покачать» выходящего любимца… Иногда в кошельке студента первого курса гораздо больше театральных билетов, чем денег… Чтобы достать галёрку, он способен стоять на морозе у кассы по 12 часов сряду, а в Художественном театре даже переночевать…
Жизнь первокурсника течёт быстро и незаметно. Он всегда весел и жизнерадостен. Будущее кажется рядом таких же моментов, какие он испытывает теперь…
Молодой студент очень ретиво относится к своим университетским обязанностям. Старается не пропустить ни одной лекции, отмеченной в расписании. Очень внимательно слушает профессора, иногда даже записывает за ним. Но обыкновенно мало что остаётся у него в голове от выслушанных лекций — отчасти от неумения слушать и комбинировать материал, отчасти потому, что голова набита хаосом всяких впечатлений. Зато он любит хлопать профессорам и в особенности тем из них, о которых наслышался ещё в гимназии…
Шумно и весело во время перерывов лекций в курительной комнате. Разговоры здесь обыкновенно ведутся на злобу дня. Передаются разные курьёзы и происшествия из квартирной или уличной жизни, делятся театральными впечатлениями или рассказывают о профессоре, который ещё не появлялся перед аудиторией. Слово «коллега» висит в воздухе. Первокурсники очень любят называть друг друга этим именем: коллега, позвольте закурить! коллега, позвольте пройти! коллега, не хотите ли обменяться билетами — я вам на Демона, а вы мне на Русалку…
В два часа студенты заполняют все примыкающие к университету улицы — идут обедать, кто в кухмистерскую, кто в комитетскую. Некоторые после обеда отправляются в библиотеку — почитать. Читают, конечно, без всякой системы, наиболее интересующее. А так как интересует очень многое, то сразу набирают по нескольку книг и то одну возьмут посмотрят, то другую перелистают… Интересуются обстановкой библиотеки, читателями разного типа. Одним словом, внешность пока больше всего привлекает их внимание. И то же самое во всём. Первокурсник неутомим в своей любознательности…
Уличная жизнь очень развита среди молодых студентов. И дома странной архитектуры, и расфранченные женщины, и пассажи с блестящей толпой покупателей и гуляющих, и предметы роскоши, выставленные в колоссальных витринах — всё проносится перед ними, как в калейдоскопе. Первокурсник сыт одним созерцанием этих плодов утончённой культуры; он нисколько не завидует тем, которые пользуются ими. Для него всё это только красивые картины и даже дикой казалась бы мысль, что можно обладать всем этим.
Кроме уличной жизни, очень развито бесцельное таскание от товарищей к товарищам. Дома не сидится. Трудно сразу привыкнуть к неуютной комнате, где всё разбросано, дорожная корзина торчит, — кажется, что только временно здесь остановились, словно в гостинице. А из гостиницы всегда куда-нибудь хочется уйти… С представлением же о «доме» связывается родительский дом в провинции, куда первокурсников ужасно начинает тянуть со второй половины ноября. И большинство из них разъезжаются в начале декабря на рождественские каникулы…
Особенно приятно чувствуют себя молодые студенты дома по вечерам. И потому вечера они проводят обыкновенно вне дома. Это входит в привычку, от которой потом трудно отвыкнуть…
Из вечерних развлечений молодых студентов любопытны посещения ими бульваров. Редко кто из студентов, знакомясь с московской жизнью, не отдал дани Тверскому бульвару.
Юному «интеллигенту», не знакомому с жизнью больших городов, падшие женщины кажутся чем-то особенным, загадочным. Привлекательные образы этих несчастных, так хорошо изображённые Достоевским, Гаршиным, отчасти в «Воскресении» Толстого, невольно будят любопытство, манят своей «ужасной психологией». И многим очень хочется отыскать на бульваре Соню Мармеладову. Поэтому если к первокурснику подсядет на бульваре какая-нибудь кокотка (сам подойти к ней он не решается), то сейчас же начинается тонкий анализ погибающей женской души. Женщина обыкновенно врёт невозможным образом, стараясь «замарьяжить молоденького студентика», но первокурсник глубоко верит каждому её слову и задаёт «направляющие» вопросы:
— Отчего же вы ушли от родителей? Вы давно ходите по бульвару? За что он вас бросил?
Затем, вернувшись домой, первокурсник с довольным видом говорит товарищам:
— Ах, какую ужасную повесть своей жизни рассказала мне сегодня Наташа.
— Какая Наташа?
— А эта… на бульваре…
Первокурсник очень гордится своим знакомством с такими женщинами и хотя его, как маменькиного сынка, шокируют иногда «странные манеры и выходки» бульварных камелий, но он старается быть «выше предрассудков»… Иногда кокотки приглашают его к себе в гости. И он церемонно делает визит, не позволяя себе ничего лишнего. Если попросят, то подарит свою фотографическую карточку с надписью… На этом дело у большинства и кончается.
Компаниями иногда отправляются осматривать знаменитые переулки на Сретенке [2]. Ходят из дома в дом и смотрят. При приближении такой компании дорогие заведения запираются. И компания довольствуется осмотром дешёвых.
Толпа человек в восемь—десять вламывается, не снимая верхнего платья и калош, в ярко освещённую залу и останавливается у дверей. Все молча жмутся друг к другу и смотрят. Тщетно толстая экономка взывает к ним.
— Молодые люди, разденьтесь! У нас нельзя в одёже!..
«Молодые люди» не внемлют. Полюбовавшись пустым залом или двумя-тремя наиболее смелыми девицами, они толпятся к выходу и направляются к следующему дому.
Обыкновенно все «барышни» при возгласе швейцара: «Студенты» — спешат скрыться во «внутренние покои».
Студенты не пользуются большим фавором в Сретенских переулках.
— Только полы топчут, всё по пустякам ходят, делать им нечего, — ворчат экономки.
Первокурсники бывают и в научных заседаниях, и в литературных кружках…
Вообще, они везде собирают только цветочную пыль. В глубину ещё не погружаются.
Своеобразен первокурсник и во время студенческого движения. Когда в университете появляются прокламации — провозвестники скорой бури, первокурсника охватывает священный трепет.
— Вот оно ужасное и загадочное, о чём шёпотом говорилось в гимназии, одно из таинств студенческой жизни!..
С благоговением первокурсник перечитывает каждую строчку «бюллетеня» исполнительного комитета, передаваемого из рук в руки в аудитории во время лекций. Этот бюллетень кажется ему чем-то страшным и полным значения, как документ, посланный смертным из самых недр божественной Изиды.
Шёпотом первокурсники уговариваются идти на сходку.
И вот робкие, но уже наэлектризованные ожиданием, стремятся молодые студенты в зал, назначенный местом первой сходки. Им несколько не по себе в этой массе незнакомых людей. Они не узнают в строгих, мрачных лицах окружающих товарищей старших курсов…
Зал наполняется всё тесней и тесней… Многие в верхних платьях…
Ещё профессор не кончил читать, ещё раздаётся его плавная речь. Но она кажется далёкой, замирает где-то… Молчаливо волнуется зал. И в этом молчании массы людей есть что-то зловещее и напряжённое. Время от времени с новой толпой врываются извне волны громких звуков. Но они сейчас же глохнут в мрачной тишине большой залы, полной людьми.
Первокурсник задыхается, его томит накопляющаяся нервная сила…
И вдруг тишину разрывает чей-нибудь громкий звенящий голос:
— Господин профессор, мы просим вас прекратить лекцию…
И сразу сотни голосов подхватывают крик, и он перекатывается из одного конца в другой:
— Довольно! Браво, браво! Довольно!
Зал оживает, и первокурснику уже не жутко и страшно, а самому хочется кричать и хлопать в ладоши.
В зале рёв и оглушительный стон. Профессор сходит с кафедры… Его провожают аплодисментами или свистками и шиканьем. Сейчас же на кафедре появляется бледный студент с горящими глазами. Он что-то говорит. Но адский шум заглушает слова. Он машет руками, кричит. Все стоящие у кафедры машут руками на толпу. Слышны отдельные возгласы.
— Позвольте сказать! Слушайте! Тише!..
Но ещё долго не умолкает расходившийся зал. Наконец на минуту всё стихает. Бледный студент прерывающимся от волнения голосом говорит о притеснении и борьбе… С третьей фразы его прерывают, аплодируют, и тщетно он показывает жестами, что хочет говорить дальше, — шум увеличивается. Бледный студент исчезает. На его месте вырастает огромная фигура в меховой шапке и пальто…
Первокурсник уже разошёлся. Он вне себя — ревёт оглушительным рёвом, раскраснелся, глаза горят, как у того бледного студента. Он ничего не слышит, не понимает. Только отдельные возгласы касаются его слуха. — Товарищи, нас давят!.. Необходима борьба!.. Соединимся!..
И он отвечает на эти слова диким криком и аплодисментами. Всё кругом, кажется, кружится в адском хаосе.
На урок. Из серии «Типы студентов» Владимира Кадулина
По окончании сходки, если не заберёт полиция, первокурсник выходит из университета и бежит куда-то. Ему кажется, что нужно кому-то что-то передать. И он останавливает каждого встречного знакомого студента и радостно объявляет:
— Сходка назначена на завтра!..
Если же его спросят, какую резолюцию предприняло собрание, первокурсник ответит только:
— Настроение твёрдое!
Это две фразы, которые запечатлелись в его мозгу. Больше он ничего не помнит. И на всякий вопрос отвечает:
— Настроение твёрдое! — И бежит, бежит куда-то, счастливый, что был на сходке.
Первокурсников мы должны отнести к отрицательным элементам студенческих движений. Благодаря им сходки часто превращаются в нечто бессмысленное и абсурдное. Это они могут аплодировать подряд двум совершенно противоположным по смыслу речам. Это они в состоянии устроить игрушечные баррикады и потом молчаливо любоваться, как их разрушает полиция…
Для первокурсников и устав 63-го года [3], и автономия университета — пустые звуки. Большинство из них ещё не успело даже освоиться с университетскими порядками и потому вовсе не знает, что нужно требовать и зачем. Настроение их очень изменчиво. Они так же быстро охладевают, как и возбуждаются, — в особенности, когда возникают какие-либо препятствия или необходима жертва. Тут уже первокурсник совсем теряется: не задумываясь, посылает свою «маму» хлопотать за себя, а сам хнычет и жалуется…
Жизнь первокурсника, чисто внешняя, это феерия жизни…
Человек сидел в запертом и закрытом ставнями доме, и вдруг раскрыли все окна: хлынул ослепительный свет, и распахнулись все двери, и он не знает, ослеплённый, в какую дверь выйти и куда пойти. И мечется от одной двери к другой, от одного окошка к другому, но все ещё остаётся в доме…
Уже на второй год ясно обозначаются склонности студента, и намечается путь, по которому он пойдёт. Одних увлекает наука; других внешняя жизнь слишком привязывает к себе, и для них наука остаётся чисто официальной; третьи начинают бороться за существование, стараются «пробить» себе дорогу; иных интересует политика; некоторых — отвлечённые вопросы жизни, и они стараются познать всё — «вырабатывают миросозерцание»; наконец, есть и такие, на которых бедность накладывает свою тяжёлую лапу и постепенно засасывает…
Сложна жизнь и различны вкусы и склонности студентов так же, как и всех людей…
[…]
Деятель
Власов не удовлетворяется конурой — дешёвым номером, в котором обитает, не довольствуется он и посещением в определённое время университета, ежедневным тасканием в кухмистерскую, иногда к товарищам, изредка в театр — одним словом, «беспросветной» жизнью среднего студента, ограниченного в средствах. Его тянет быть соучастником жизни большого города. Сутолока, повышенный темп, вечный шум и вечное движение не связывают его, как многих провинциалов, а напротив, будят смутное желание куда-то бежать и что-то делать.
И он создаёт себе деятельность такую же лихорадочную, как жизнь большого города. В этой деятельности нет единой цели, руководящей идеи, она составлена из тысячи мелочей, из которых каждая сама себе цель. И Власов торопится, бежит, стараясь заполнить всё время спешностью исполнения выдуманных «дел». Они нанизываются как-то сами собой, одно тянет за собой вереницу других. Если же вы спросите у этого странного человека, чем он живёт, он придёт в недоумение и не найдётся что сказать.
В сущности, ему бы пришлось ответить так:
— Деятельность я возвёл в культ и ей служу. И, как любитель чистого искусства, я не могу вам сказать цели, с которой я делаю всё, что мне приходится делать…
Знакомства, университет, различные общества — научные, литературные, студенческие, — театр и многое другое — вот материал, из которого он создал себе новую, очень своеобразную жизнь.
Только студент при неопределённости своего положения, при отсутствии какой-либо принудительной работы, — значит, обладающий огромным запасом времени, — может жить так, как Власов. Необходимо помнить, кроме того, что перед студентом не то что открыты, а не заперты никакие двери.
У Власова, несомненно, есть организаторский талант, и он сослужил ему большую службу. Иначе каким образом бедный провинциальный студент мог бы очутиться вдруг в самом водовороте столичной жизни? Власов начал свою своеобразную «карьеру» участием в благотворительных обществах. Известно, что наши благотворительные общества всегда нуждаются в деятельных сотрудниках. Во главе обществ стоят дамы — существа беспомощные, чувствующие себя плохо без руководителя и ближайшего помощника. И студент является для них неоценимой находкой. Во-первых, студент это comme il faut [4] — человек, которого можно принять и в гостиной, и поехать с ним куда нужно, во-вторых, на студента как на молодого человека легко взвалить разные хлопоты, утомляющие нервную и обыкновенно немолодую даму-благотворительницу…
Ещё на первом курсе Власов по рекомендации товарища сделался сотрудником одного из больших благотворительных обществ и взял на себя устройство концерта, который очень удался. Талантливого сотрудника сейчас же завалили «работой». Дамы наперерыв упрашивали его помочь им: каждая устраивала какой-нибудь концерт, и каждой хотелось отличиться. Власов стал для них необходимостью.
На почве общего дела между Власовым и дамами устанавливалась близость. Его, как студента, барыни, не обинуясь, приглашали к себе — сначала поговорить о деле, а потом — само собой выходило — Власов начинал бывать как хороший знакомый. Скоро он приобрёл знакомства, о которых студент-провинциал при обычном течении дел не может и мечтать… Впрочем, и здесь Власов остался верен себе, и здесь сумел быть деятельным. Устраивался ли где-нибудь домашний спектакль или пикник, Власов являлся главным администратором. И по его собственной инициативе хозяйки домов часто устраивали разные домашние развлечения: маскарады и прочее. Никто так, как он, не мог изобрести костюма «прямо из ничего» или достать «невозможное».
— Власов — это сама прелесть! Это такой — такой живой человек… — восторгаются хозяйки домов. Они ценят в нём также кавалера чистой воды. Власов никогда не ухаживает за какой-нибудь одной женщиной — для этого необходимо сосредоточиться, а его неизменный принцип: тут, там и везде…
Студенты. 1900–1905. Источник: russiaphoto.ru
Как человек общественный, Власов au courant [5] всех городских, театральных, университетских сплетен и новостей. Сидя в гостиной в дамском обществе, он рассуждает очень авторитетно и о последней литературной новинке, и о деятельности подпольных кружков. Дамы, привыкшие к повиновению при устройстве вечеров, считают его непогрешимым во всём и почтительно внимают его словам. Этим они приучили Власова к тону, не терпящему возражений.
Генеральствование и нахальство — понятия почти тождественные — во Власове сказываются очень ярко…
Не довольствуясь дамскими «организациями», Власов желает играть роль и в студенческих кругах. Это ему удаётся благодаря современной университетской смуте. Свою деятельность он приноравливает к различным моментам студенческой жизни и отвечает на все стадии этой разнообразной жизни устройством соответствующих организаций. Чтобы пользоваться малейшим доверием студенчества, необходимо быть либералом. И Власов чрезвычайный либерал на словах. В душе же он консерватор, то есть не терпит никаких резких перемен в своей судьбе… И, принимая участие даже в таком либеральнейшем деле, как студенческие движения, он умеет остаться на твёрдой почве.
В 190… году, например, он организовал знаменитую партию — «сторонников академической свободы». И, пользуясь тем, что студенчество находилось в нерешительности, не знало, начинать ли ему движение или подождать обещанных реформ, начал проповедовать политику выжидательную. Это роднило его с умеренным большинством и давало ему права и преимущества золотой середины. Таким образом, сразу два зайца оказывались убитыми. Власов участвовал в самом круговороте дел и оставался разумным студентом.
Власову было очень легко организовать партию «сторонников академической свободы», потому что большинство студентов обыкновенно настроено мирно.
Деятельность партии заключалась в издании бюллетеней, критикующих зажигательные прокламации «Исполнительного комитета», в речах Власова и других ораторов партии на сходках и в пропаганде «программы» в разговорах с товарищами. Во главе партии, конечно, стоял инициатор её Власов. Он являлся руководителем и наиболее живым распространителем её идей не только в студенчестве, но и в «обществе». Он завёл, по его терминологии, сношения с профессорами, с «Исполнительным комитетом», с дамами, интересующимися положением дел в университете, с влиятельными людьми, которых он случайно встречал в гостиных. Сношения играли видную роль в его времяпровождении. Собственно, это было продолжение его светской жизни, только визиты имели целевой характер. По средам он бывал на приёмах у madame [6] Леонидовой и сообщал ей, что нового произошло в университете, по пятницам обедал у Касаткиной, очень богатой и либеральной дамы, у которой собиралось много интеллигентных людей. И Власов, как студент и лидер партии, принимающий участие в самой горячке сенсационного дела, с апломбом ораторствовал о студенческом движении. По воскресеньям на журфиксах у Повалишиных «деятель» между живым ребусом и вальсом, который он очень хорошо танцевал, успевал переговорить с редактором газеты X. о тревожных слухах из-за границы. Не пропускал Власов и первых представлений, и симфонических концертов, одним словом, таких собраний, где можно встретиться со знакомыми. Часто его приглашали в ложу, но ещё чаще он сидел наверху, на галёрке, а в антрактах сбегал вниз в фойе, где и происходили встречи с нужными и ненужными людьми и разговоры в соответствующем тоне. Сношения с профессорами носили точно такой же характер визитов. Профессору очень интересно знать, какое настроение в данный момент среди студенчества, а Власов в свою очередь расспрашивал по поводу того или иного инцидента, как о нём толкуется в профессорских кругах.
В конце концов Власов утилизировал свои сношения и с точки зрения лидера партии — сообщал в бюллетенях всё интересное для студенчества, что удавалось ему узнать. И всегдашняя осведомлённость делала его очень «большим» в глазах многих товарищей…
После ареста некоторых студентов и прекращения беспорядков партия Власова распалась, и он перенёс центр своей деятельности на иную почву. Он образовал нечто вроде комитета для оказания помощи пострадавшим студентам без различия направлений. Уже давно, исподволь, Власов подготовлял кассу на такой случай. И теперь у своих знакомых — либеральных и просто сердобольных дам открыл форменную подписку в пользу студентов, сидящих в тюрьме. Благодаря прекрасному знакомству подписка дала богатые результаты. Кроме того, много было собрано натурой. Целые тюки с бельём, книгами, платьем переправлялись Власовым куда следует. Номер его в это время походил на кладовую.
Вместе с несколькими товарищами он собирал сведения о неимущих, распределял деньги, подводил итоги и писал отчёты. «Сношения» приобрели новую окраску: он стал хлопотать о товарищах, разузнавал об участи друзей, добивался разрешения свиданий невест с женихами или родителей с детьми, исполнял поручения заключённых… Одним словом, ни минуты не сидел без дела.
Кончился и этот период студенческой жизни. Наступил новый год, мирный и не предвещающий никаких бурь. Власов берёт на себя организацию литературных студенческих кружков, снова бегает и хлопочет теперь уже о помещении, об участии в кружке интересных людей, о материальных средствах… Трудно перечислить все побочные и экстравагантные дела Власова. Сегодня он составляет адрес идейно уезжающему за границу профессору и заботится о пышных проводах на вокзале, через неделю бегает по «коллегам» и собирает на венок умершему уважаемому профессору… Или, только что вернувшись со свадьбы своего друга и приятеля студента Границына, которому помог «увезти» невесту от родителей буржуев, — хлопот было на целых три дня, — Власов получает от madame Хлебниковой письмо такого содержания:
«Милый Леонид Васильевич, приходите сегодня непременно в семь часов. Я выдумала новое общество распространения копеечных книг между мальчиками бедных родителей — только не девочек: вы ведь знаете, я девочек терпеть не могу. Почему вы не зашли в мой четверг? Жду непременно и заранее уверена, что всё у нас с вами устроится великолепно».
Власов смотрит на часы и видит, что уже половина седьмого. И он мчится на всех парах к Хлебниковой…
Таким образом, варьируясь, пролетают часы, дни и месяцы. Власов всегда суетится, спешит и только на ходу успевает просмотреть газеты, сообразить дальнейший ход действий. Но на что у него решительно не остаётся времени — это на университетскую науку. Правда, он забегает иногда «по дороге» в университет, но как на биржу, где можно узнать новости и повидаться с товарищами. Впрочем, выпадают случаи, что Власов остаётся послушать какую-нибудь интересную лекцию. Но это так редко, что даже толстый субинспектор ухмыляется тогда во весь рот и говорит:
— Ба, даже Власов пришёл!..
С первыми курсами Власову ещё удалось кое-как справиться, но теперь он застрял, и довольно основательно.
— Ну, что, брат, собираешься держать в этом году экзамен? — пристают к нему товарищи, но Власов отмахивается, как от надоедливой мухи, и говорит раздражительно:
— Просил я вас не напоминать мне об этих экзаменах!
И он старается забыться среди «текущих» дел.
Жизнь Власова — это калейдоскоп самых разнообразных интересов и дел. Кипучей деятельностью он удовлетворяет сидящего в нём неугомонного беса. Застать его дома можно только между тремя часами ночи и десятью утра, то есть когда он спит или собирается в поход. Он уже давно отвык сидеть дома. Если выдастся «свободный» вечерок, Власов скорей проведёт его в обществе скучнейших старых дев, чем останется «наедине с самим собой».
Не может он обойтись без людей, а вечное пребывание «на людях» невольно создаёт атмосферу слов, сплетен и мелочей. Вот почему трудно различить, где у него кончается деловой разговор и начинается сплетня, где граница между идейностью и пошлостью.
В жизни Власова не хватает сосредоточенности. И мелочи в конце концов празднуют победу над большим, грандиозным…
Отношение к Власову студенчества чрезвычайно различно: тогда как одни, раскусив психологию «деятеля», совершенно игнорируют его и даже смеются, другие ненавидят его за хамелеонскую партию «сторонников академической свободы», за власовский принцип, как они говорят: и нашим, и вашим.
Но у Власова есть и масса поклонников, которые верят в него и подчиняются его авторитету. Два молодых студента записались в его адъютанты и каждый день рано утром являются к нему «за приказаниями», и он даёт им разные общественные и частные поручения. Адъютанты пользуются отражённым светом великого человека. Рядом с ним и они величины. Он ведь везде принят, пользуется известностью, всё знает… Приятно быть близким такому человеку.
Бонвиван
Студент-филолог Теплов прилёг на продранную кушетку, чтобы отдохнуть перед вечером и потом прозаниматься целую ночь. Он любил заниматься ночью, когда никто не мешает и мысль работает особенно ярко. Но вдруг в дверь сильно постучали, и раздался голос, напевавший:
— Здравствуй, Васька, — весело закричал небольшого роста студент, появляясь в дверях. — Принимай гостя. Я к тебе со всем скарбом. Не прогонишь?
— Пожалуйста, — ответил недовольным голосом Теплов и вторично подумал: «о, чёрт тебя возьми, теперь конец всякому спокойствию».
Но Денисов, совершенно игнорируя тон Теплова, уже распоряжался, как дома.
— Милая, кричал он горничной, — принесите вещи. Не снесёте одна? У‑у, цыпочка!.. Какая она у тебя хорошенькая… Ну, дворника возьмите. Ах, да, про извозчика забыл. Васька, мелочь есть? Заплати, пожалуйста, у меня все крупные, — Да‑а, брат, я к тебе переселяюсь, не могу больше в ночлежке жить, — затараторил Денисов, разваливаясь на единственном кресле и доставая папироску из тепловского портсигара, лежавшего на столе. — Недели, братец мой, две тому назад меня хозяйка окончательно с квартиры фюйть-ю‑ю. Два месяца денег не платил. Чёрт его знает, никак не могу собраться. Только получишь, — смотришь, через два-три дня ни копеечки… Как-то не успеваешь отдать вовремя.
— Няньку бы тебе, шалопаю. Это который раз тебя из квартиры просят? — Ну, брат, я такими мелочами не занимаюсь, не считал.
Мы все невинны от рождения
И нашей честью дорожим,
Но ведь бывают столкновенья,
Что мы, хоть нехотя, грешим!..
— спел он, подражая опереточной Елене. — Да, так вот хозяйка благородно предложила выехать. Я собираю вещи и отправляюсь в номера «Гатчину» к известному меценату и покровителю бездомных…
— Михаилу Петровичу Тестову?
— К нему самому. А у него уже в номере целая компания призреваемых. Во-первых, Муров — тот самый, который по милости студенческих движений шестой год в университете сидит и никак дальше второго курса уехать не может. Теперь опять хлопочет о принятии на второй курс. Нытик невыносимый…
— Я думаю, будешь нытиком после шести месяцев тюрьмы, да года солдатской службы, да четырёхлетнего пребывания на первом курсе, и всё это под видом студенческой жизни.
— Ерунда!
— То есть как это ерунда? — горячо спросил Теплов. Его, как правоверного студента, возмущало лёгкое отношение товарища к тому, что он считал важным и серьёзным.
— Да что он, один, что ли, такой? Тут, брат, главное дело — не унывать. А коли опускаешься после всякой неприятности, так не лезь. Сиди на печи или выбирайся поскорей на тёпленькое местечко. А то лежит на диване и по целым дням стонет: «Ах, зачем я пошёл? Да что теперь делать? У меня нервы расстроены». Раз двадцать в день повторит, что у него нервы расстроены. Не терплю я этого. — «Чтобы мне угодить, веселей надо быть, веселей надо быть, веселей надо быть…» — напевал он, канканируя по комнате. — А ты знаешь — и меня, брат, высылали.
— Высылали?! Что-то не припомню.
— Как же, в тот знаменитый год, когда ещё по нечаянности двух маменькиных сынков с гувернёром выслали. Вот была потеха… Тогда и я проездился в Саратовскую губернию. Любопытная история. Возвращаюсь как-то вечером из Охотничьего клуба, где после маскарада в компании изрядно выпили и закусили… Прохожу к своей комнате, гляжу — свет: полицейский сидит. «Ф‑у-у, думаю, допился, наконец, до зелёного змия. Да воскреснет Бог и расточатся врази Его…» Нет, сидит как ни в чём ни бывало… Оказалось, в самом деле пристав, да ещё любезный. «A‑а, мы, говорит, у вас обыск сделали». Я как фыркну. — Что же, говорю, нашли? «Ничего». И уж действительно, у меня ничего не было. Одна завалящая философия права, да записка от белья, да открытка от родителей с наставлением: беречься, ради Бога, ото всех этих студентов-крамольников. — Ну‑с, говорю, так вы мне позволите отдохнуть? «Нет, выслать вас приказано, отвечает, а сам улыбается, разбойник, — самому, видно, смешно стало. Я несколько в пессимизм впал: — За что? «Это уж не моё дело, говорит, вот, видите, списочек — ещё сто человек за сегодняшнюю ночь выслать приказано». Нечего делать, собрался и махнул к знакомому помещику… Ну, зато и не проскучал. Такие охоты и пикники устраивали, что ай-люли малина. Всё к лучшему в этом лучшем из миров. «Рыбка в лоне вод по…»
— Перестань, противно. Чего радуешься? Безобразие, а он радуется.
— Да‑с, было дело. Оптом высылали. Некогда было анализ производить. Кто в общем списке на глаза попался, того и закатывали… — A‑а, вещи принесли? Ну, вали их куда-нибудь. Всё равно — разберём…
— Чёрт знает, какой беспорядок! — недовольно проговорил Теплов.
— Ну, брат, это что! Вот у нас в ночлежке был беспорядок, действительно что беспорядок. Брюки, грязное бельё, тюки разные, чемоданы на стульях, на подоконнике, на полу валяются… Горничная убирать отказалась. Дым всегда коромыслом. Ещё бы, пять человек в небольшом номере да гостей не оберёшься. — Целый день двери хлопают… То один коллега, то другой. Но ничего, далее дам принимали.
— Что ж это они у вас между брюками и тюками сидели?
— Конечно, сидели. Чем богаты, тем и рады. Зато компания весёлая… Какие литературные споры возникали — просто на удивление.
— Это ты-то спорил?
— Ну‑у, я! Вот выдумал. Я больше по части опереточно-закусочной. Сварганить закусочку из ничего — вот моё призвание. Прелесть насчёт этого было. Деньги на социалистических началах: у кого есть, тот и даёт.
— Ты, конечно, ничего не давал?
— Нет, почему же… Ну, да не в этом дело. Мы, брат, если и денег ни у кого не было, умели устраиваться. Сейчас гостя за горло — раскошеливайся! Гостей ведь там сколько угодно…
— Ну, а литературные споры какие бывали?
— А это между хозяином-генералом — мы так Тестова прозвали — и тенором ди грацциа — Корольковым. Вот, я скажу тебе, тенор. «Куда вы удалились» лучше Собинова вытягивает… Так вот, Тестов у нас охлаждающее начало, положительный человек. Как только заходит речь о разных художественных произведениях, в особенности о новейших, у него всегда приговор готовый: вздор! Ницше — вздор, Андреев — вздор, Чайка — вздор. Тенор наш — человек с тончайшим вкусом, увлекающийся — сейчас на дыбы — защищать… По целым страницам из Ницше отхватывал. А генерал рассядется в кресле — ты его знаешь, толстый чёрт, — расстегнёт жилет, и только и слышно от него: «А по-моему, всё это вздор». Корольков-то раскипятится… Тут Рыбная Костомаха со своим мнением вмешиваться начнёт.
— Какая Рыбная Костомаха?
— Мы так Данилу Фирсова назвали. Он при кафедре какой-то остаётся — по рыбной специальности. Тоже об искусстве говорить любит. Любопытно, как они втроём вцепятся… Тенор в верхние ноты ударяется, Рыбная Костомаха барабанным боем бьёт, и среди этого генеральский лейтмотив всё слышится: «А по-моему, всё это вздор!..» Начинают с минора, а кончают фортиссимо… И вот как надоест мне эта самая музыка, я пущу что-нибудь вроде: «Когда я был аркадским принцем» — сейчас с тона и спадут… А потом как-то само собой на злободневные темы беседа переходит. Ну, а насчёт злободневности я большой мастер. Впрочем, иногда, коли публика посторонняя соберётся, так и философия идёт в ход. Тогда уж я шапку в охапку.
— Скажи, пожалуйста, на каком курсе Тестов?
— На пятом. Изобрёл новый курс. Записался на необязательные лекции. С какой стати я, говорит, так скоро университет кончать буду?..
— Как же вы занимались в этой ночлежке?
— Никак. Там это не принято. Рыбная Костомаха к знакомым или в Румянцевку уходил иногда… Ну, а остальные… Да мне ещё рано заниматься. Я всегда за месяц до экзамена начинаю…
— И как вы там могли размещаться?
— Очень просто: один на кровати, другой на диване, третий на стульях, а два на полу. Чего уж там об удобствах думать — публика вся по тем или иным причинам оставшаяся без средств к жизни. — Хорошо хоть и такое место есть. Зато весело…
— Зачем же ты оттуда сбежал?
— Не вынес режима. Понимаешь ли, в девять часов утра все поднимаются. А я не привык. Как раньше двенадцати встану, так голова целый день болит. Ложусь в четыре, да и то скоро заснуть не могу, прочитать должен странички две, три. Нервы расстроены.
— Почему нервы расстроены?
— Денисов вместо ответа вдруг запел из «Обозрения Москвы»: «Мюр-мюр, Мерилиз, поднесли вы нам сюрприз»… [7] Кстати, знаешь, прохожу я как-то по Кузнецкому мосту. Смотрю, идут два жантильома — пшюты-студенты [8]. У одного сигара, у другого хлыст. Останавливаются и здороваются с проходящими барышнями. Барышни спрашивают: «Вы, господа, бастуете?» Один, помахивая хлыстом, отвечает: «Мы сегодня б‑э-э-а-астуем…»
Денисов так ловко изобразил пшюта, что Теплов расхохотался.
— Ну, брат, а теперь я буду одеваться.
— Куда?
— У меня положение — вечером в Международный ресторан. Кстати, не займёшь ли рубль?
— Могу.
— Ну‑у? Вот это благородно. Идём, брат, вместе.
— Нет, заниматься нужно.
— Как хочешь. — Денисов, напевая какую-то модную шансонетку, начал выбрасывать всё, что у него было в корзине. Наконец нашёл манжеты и галстук… Стал переодеваться. С полчаса вертелся около зеркала, направляя на себя сзади ручное зеркальце. Долго причёсывался, пудрился и приставал в это время к Теплову: «Заметны ли его прыщики?..» В девятом часу он кончил туалет и, спев Теплову на прощанье: «Раз три богини спорить стали», — исчез.
Оставшись один, Теплов с грустью окинул взглядом комнату: в ней царствовал хаотический беспорядок. Денисов, не стесняясь, разбросал все вещи по комнате. Теплов собрал их и пихнул в корзину. На столе валялись пуховка от пудры, гребешок… Он с сердцем швырнул их на полку и раскрыл книгу…
Однако, сколько ни старался сосредоточиться, заниматься не мог. Мысли бежали куда-то прочь… Этот Денисов не только привёл в беспорядок комнату, но развлёк и самого хозяина…
Теплову рисовались разные картины; невольно он стал сравнивать свою жизнь с жизнью Денисова, товарища ещё по гимназии. Какая была огромная разница. Теплов жил, как многие студенты: занимался, ходил в университет, участвовал в беспорядках — жизнь его не была богата событиями. И рядом Денисов — настоящий тип студенческой богемы. Полная бесшабашность и безалаберность во всём: в деньгах, в науке, во времени. Как только получит деньги, сейчас же прокутит в ресторане с девочками. Потом целый месяц занимает у кого попало. Редко отдаёт.
Живёт у знакомых большею частью; обедает у других знакомых. Он вообще мастер сходиться с людьми. Его и товарищи любят за вечную жизнерадостность, приподнятость духа, за то, что он всегда умеет внести оживление в скучнейшее общество. С ним можно забыть, что жизнь мрачна и однообразна: кажется, что всё идёт вверх ногами, несуразно, но очень весело. Несомненно, он умеет делать атмосферу лёгкой. Он словно отразил в себе блестящую внешность большого города: электричество, блеск, вечный шум… Денисов не может засиживаться где-нибудь, не выносит серьёзности и длинных разговоров. Расскажет последний анекдот, пропоёт шансонетку, передаст два-три случая из чужой или своей жизни и отправляется дальше. Впрочем, особую любовь питает к ресторанам. Там он может просидеть целый вечер просто в биллиардной, смотря, как играют. Он любит угощаться на чужой счёт, но, если есть деньги, угостит кого угодно, не жалея. Кто его искренно любит, так это публичные женщины. У них всегда открыт для него широкий кредит (не в смысле денег, конечно). Они обожают его. Ещё бы! Своей стихийной беспечностью он воплощает их идеал, они чувствуют себя в нём. И он, и они чистые представители богемы: «Не сею, не жну, не собираю в житницы… Растрачиваю то, что дано, ни о чём не думаю и, главное, не задумываюсь…»
Денисов почти ничего не читал и не знает. К экзаменам готовится запоем. Как засядет, так целые дни и ночи напролёт сидит. То же бывает с ним, хотя и очень редко, если заинтересуется какой-нибудь книгой. «Поскорей бы отделаться — с плеч долой» — вот его принцип.
Теплов относился к Денисову свысока, считал себя гораздо выше его, как это принято среди студенчества по отношению к людям, легкомысленно настроенным. Но всё-таки Денисов сумел удержаться в студенческой среде, не отпал от неё, как многие… Это был своего рода enfant terrible студенчества. Все настоящие студенты так к нему и относились. Даже симпатизировали до известной степени…
В этот вечер Теплов не прочёл ни одной страницы. Пошёл гулять и просидел у товарища до часу.
Вернувшись, он не застал ещё Денисова. Последний явился около четырёх часов.
Он долго ходил «на цыпочках» по комнате, стараясь не разбудить товарища.
Но в конце концов таки разбудил.
— Эх, — проговорил тот потягиваясь, — мне рано вставать завтра, а ты мешаешь.
Денисов, нисколько не обескураженный «воркотнёй Васьки», присел к нему на кровать и стал с особенными, ему одному присущими купюрами рассказывать, как он сегодня с Манькой-рыжей ужинал, а потом отправился к ней… «Славная баба, несколько некрасивая и грязноватая, зато насчёт всего остального пальчики оближешь»… Затем Денисов говорил вообще о женщинах и так как был большой ходок по этому делу и рассказывал с огоньком, то невольно увлёк Теплова картинностью изображения…
На следующий день Теплов, вернувшись из университета часа в три пополудни, застал своего нового сожителя в одних кальсонах, рассматривавшего себя в зеркале… Денисов только что проснулся и по привычке прежде всего отправился к зеркалу…
— Славно выспался, — крикнул он, завидя Теплова. — Э‑х, грешный человек, — люблю поспать…
И, видимо, очень хорошо настроенный, он прошёлся по комнате канканом… Затем облачился в домашний костюм и приказал подать чаю… Комната опять была похожа на кладовую…
«Чёрт его знает, и когда он только успевает всё перевернуть, — подумал Теплов, — словно от одного его присутствия рушится всякий порядок». Денисов между тем заварил чай и просил Теплова рассказать газетные новости; сам он газет не читал.
— Слишком много всякого вздора. Жаль тратить время, — резонёрствовал он, — от хороших людей всегда существенное можно узнать…
Потом Денисов рассказал Теплову своё посещение лекции известного профессора «противника» Дарвина.
— Да‑а, братец, разбил он тогда Дарвина — в пух и в прах уничтожил. Ходит это по аудитории, руки потирает и говорит — тут Денисов заговорит пшютовским тоном: «Во-от, гэ-эспада, ка-акой-то Дарвин, д‑эа, Дарвин предполагает нелепости на основании каких-то своих quasi научных исследований»… А тут сверху кто-то: хо, хо, хо… Публика-то собралась больше ради курьёза — слушать, как Дарвина разбивать будут…
Но наш профессор не смущается ни чуточки. Даже как будто поощрён лестным вниманием… «Тэ-эак вот, га-гаспада, я сам производил изыскания»… А сверху кто-то добавляет — «по сыскной части»… Но профессор не обращает никакого внимания… «Д‑эа, изыскания, вот, например, возьмём телёнка, вот телёнок»… Тут уже вся аудитория дико хохочет, и часть публики демонстративно встаёт и удаляется. Я, конечно, в том числе…
— Вот действительно нахал, — заметил Теплов. — Добро бы учёный был, а то именно только учёный пшют…
Незаметно друзья проговорили до шести часов, когда Денисов снова стал совершать туалет и к семи часам отправился к знакомым обедать.
Теплов уже не стал прибирать комнату, а гребёнку и пуховку, неизменно валявшиеся на столе, швырнул на пол…
И в эту ночь его разбудил Денисов… Что-то начал говорить, но Теплов ничего не ответил. Его не на шутку стал раздражать этот неугомонный человек, и от злости он не мог заснуть несколько часов…
На следующий день всё повторилось в прежнем порядке.
Опять часа три ушло на разные анекдоты и туалет Денисова… Теплов почувствовал себя окончательно выбитым из колеи…
Через несколько дней, когда Денисову подали денежную повестку, Теплов уговорил его идти вместе получать деньги и искать квартиру…
Квартира со столом была вскоре нанята, деньги уплачены, и Денисов переехал на новоселье…
Как-то вечером Теплову стало скучно — он зашёл к Денисову и, к удивлению своему, застал его дома. Денисов лежал на кровати и читал.
— Эге, вот прекрасно, что зашёл, закричал он. — Читаю «Братьев Карамазовых» и наслаждаюсь глубиной психологического анализа. Вот книга так книга. Удивительная.
— Что же это ты сегодня не в ресторане? — не мог удержаться, чтобы не спросить, Теплов. — Дома сидишь почему? Неужели из-за Достоевского?
— Да, Достоевским я очень увлёкся. Второй день читаю.
— Ну, брат, после Достоевского, а теперь пойдём пройдёмся — погода славная.
— Я бы с удовольствием, но видишь ли…
— В чём дело?.. — Видишь, признаться откровенно, мне позавчера деньги были очень нужны, так я пальто заложил…
[1] Библиотека Румянцевского музея, в наши дни Российская государственная библиотека.
[2] До революции здесь располагались публичные дома.
[3] Речь идёт об университетском уставе 1863 г. На момент обучения автора книги уже действовал новый устав, введённый в 1884 г., который поставил университеты в бóльшую зависимость от власти.
[4] Должным образом (франц.).
[5] Осведомлённый (франц.).
[6] Госпожа (франц.).
[7] Мюр и Мерилиз — популярный московский универмаг.
[8] Пшют (устар.) — напыщенный франт.
