История ежедневной политической, экономической и литературной газеты «Речь» во многом схожа с другими дореволюционными СМИ: издание было создано на деньги мецената, отражало взгляды определённого сословия, но среди более бедных слоёв распространялось на льготных условиях, а позже было закрыто большевиками. VATNIKSTAN рассказывает, почему Сараевское убийство стало ключевым событием в жизни «Речи».
Одной из значимых представительниц дореволюционных СМИ в России была ежедневная газета «Речь». Это политическое и литературное издание выходило в печать с 1906 по 1918 год.
«Речь» от 23 февраля (8 марта) 1906 года
Мысль о создании большой политической газеты принадлежала лидеру Конституционно-демократической партии Павлу Николаевичу Милюкову. Ещё в 1905 году он предлагал открыть важнейший либеральный орган в системе российской периодической печати. Такая возможность в тот момент подкреплялась снижением цензуры на фоне революционного подъёма.
Павел Николаевич Милюков
В феврале 1906 года общественный деятель Юлиан Борисович Бак, вложив в издание 30 тысяч рублей (для сравнения — жалование депутата I Государственной Думы в то время составляло 350 рублей в месяц), запустил печать «Речи», предварительно вверив её ведение кадетам — хотя газета позиционировалась как внепартийная и независимая.
После смерти Бака «Речь» начала новую страницу своей истории: в 1908 году было образовано Товарищество по изданию газеты, в состав которого вошли такие деятели кадетской партии, как Иван Петрункевич и Владимир Набоков. Кредиторами «Речи» выступили состоятельные представители руководства кадетов, а также члены совета Азовско-Донского коммерческого банка. Уже в 1914 году тираж газеты составил около 40 тысяч экземпляров.
На страницах освещались хроника провинциальной, столичной и международной жизни, печатались аналитические материалы и заметки, а также рассказывалось о культурных событиях. «Речь» считалась дорогим изданием, ориентированным на обеспеченную аудиторию либерально настроенной интеллигенции и буржуазии.
Однако политика газеты предусматривала и льготную подписку, которая предоставлялась, например, сельским учителям, крестьянам, рабочим и студентам.
В разное время с издательством сотрудничали русский историк искусства Александр Бенуа, литературный критик Семён Венгеров, учёный-естествоиспытатель Владимир Вернадский, общественный и политический деятель Пётр Струве, писатель Дмитрий Мережковский и другие выдающиеся современники.
Александр Николаевич Бенуа
С 1908 по 1917 год в газете регулярно публиковалась отдельная рубрика под названием «Художественные письма», где читателям предлагался обзор важнейших событий культурной жизни. Именно её вёл упомянутый выше историк искусства и художник Александр Бенуа. У каждого письма был порядковый номер, а сам жанр восходил к известным художественно-критическим «Письмам к другу» Виктора Григоровича 1820‑х годов и письмам-отчётам о салонах поэта и прозаика Теофиля Готье. Бенуа рассказывал о художниках, выставках, театральных премьерах и других событиях в мире искусства.
Русский искусствовед Николай Врангель, обратив внимание на эту рубрику, писал автору:
«Мне пришла мысль просить и Вас согласиться на издание всех ваших статей из „Речи“, что может составить интереснейшую книгу».
«Об отношении к современному творчеству», «Поворот к лубку», «Русские спектакли в Париже», «Новые постановки Художественного театра», «Вандализм и строительство», «Церковное рококо» и другие статьи Александра Николаевича чаще всего содержали в себе острую конфликтность. Прежде всего этого выражалось в отстаивании автором своих принципиальных тезисов. Так, Бенуа выступал в защиту традиционной станковой картины, вопреки новомодным веяниям. Многие убеждения художника подвергались нападкам со стороны представителей русской интеллигенции, что способствовало разногласиям в кругу деятелей искусства.
Издание проявляло интерес и к вопросам внешней политики, подробно информируя читателей об актуальной картине событий на международной арене. Авторы статей смело высказывались, предлагая аудитории собственную оценку конкретной политической ситуации, что всегда вызывало бурные обсуждения в обществе.
«Речь» не оставила без внимания и одно из главных международных событий 1914 года, ставшее прологом Первой мировой войны.
Публикуя материал о сложившейся ситуации в Сараеве, издание придерживалось политики осторожности в отношении высказываний своих авторов. В новостных обзорах убийство эрцгерцога Франца Фердинанда, наследника австро-венгерского престола, и его жены герцогини Софии Гогенберг признавалось страшным преступлением, а деяние террористов строго осуждалось.
Эрцгерцог Франц Фердинанд с супругой герцогиней Софией Гогенберг
«Покушение в Сараеве… есть одно из тех событий, последствия которых не могут быть взвешены и определены сразу, так как последствия эти неисчислимы».
«Мысль не может обратиться ни к чему, кроме факта смерти, встающего перед нами в скорбном величии какого-то изначального, древнего, трагического рока, который преследует дом Габсбургов. Наследники престарелого монарха падают один за другим, подкошенные насильственной смертью от своей или чужой преступной руки… Даже у людей, мало склонных к суеверию, может зародиться какой-то безотчётный суеверный страх или трагический ужас перед этим неотступным преследованием несчастья, перед этой печальной вереницей катастроф и смертей».
Позиция «Речи» по вопросу убийства австрийского эрцгерцога и его супруги выделялась на фоне других отечественных периодических изданий. Это проявлялось в сдержанности и малочисленности категоричных суждений. «Речь» высказывалась против вмешательства России в австро-сербский конфликт.
2 августа 1914 года выпуск «Речи», после официального объявления о вступлении Российской империи в Первую мировую войну, был приостановлен. Однако по личной просьбе председателя Государственной Думы Михаил Родзянко издание газеты возобновили. С этого момента «Речь» опубликовала Манифест Николая II о начале войны с Германией, а редакция призывала читателей отложить внутренние противоречия на второй план ради политических интересов своей страны.
«Речь» от 11 января (24) 1917 года
Несмотря на примирение сторон, усилиями большевиков уже 26 октября 1917 газета была закрыта. До 3 августа 1918 года состав бывшего издания выпускал в свет газеты «Наша речь», «Свободная речь», «Век», «Новая речь», «Наш век», которые, к сожалению, не смогли продолжить миссию своей предшественницы.
Недавно издательство «Родина» выпустило монографию историка, выпускника исторического факультета МГУ Всеволода Веселова «Большевики в Азербайджане (конец апреля — начало июня 1920 года)». Книга рассказывает о начале советизации Южного Кавказа, антибольшевистских восстаниях на территории Азербайджана и первых попытках коммунистов решить актуальную и по сей день карабахскую проблему.
Мы публикуем отрывок из этой работы (без ссылочного аппарата), посвящённый концу недолго существовавшей Азербайджанской демократической республики (АДР). Кавказская республика была сметена войсками Красной армии, а само событие, в зависимости от позиции исследователей, называют Бакинским переворотом, Апрельской революцией или даже началом оккупации Азербайджана. Заинтересовавшиеся этим далеко не самым известным сюжетом могут ознакомиться с книгой, которая уже поступила в продажу в книжные магазины страны.
В то время, когда первый большевистский бронепоезд с говорящим название «III Интернационал» пересёк в ночь с 26 на 27 апреля 1920 года мост через реку Самур, Баку мирно спал. В гостинице «Метрополь» шёл банкет, устроенный грузинской миссией для представителей азербайджанского правительства. Около 12 часов ночи информация о переходе Красной армии в наступление привела всех присутствовавших в замешательство. Представители грузинской миссии покинули своих гостей и засобирались на вокзал. Однако события развивались столь стремительно, что бежать из Баку никто не успел. Грузинская миссия, так же как и миссии прочих зарубежных стран и даже английские военные чиновники, ехавшие через Баку транзитом в Персию, была арестована большевиками.
Вместо пролога
После получения сообщения о взятии Красной армией ст. Худат военный министр Самедбек Махмандаров направил начальнику Гянджинского укрепрайона Джавад-беку Шихлинскому телеграмму следующего содержания:
«Большевики напали на ст. Ялама, продвигаются дальше, заняли Худат, положение критическое. Приказываю сегодня же выслать в Кызыл-Бурун из Казаха один батальон, из Гянджи один батальон, по возможности, каждый силою не менее 500 штыков с пулемётами; подвижной состав уже подан. О времени выступления телеграфируйте, ожидаю прибытие этих батальонов завтра».
В тот же день в направлении Баку вышли два азербайджанских бронепоезда, курсировавших на линии Баку–Акстафа. Добраться в Баку они не успели. Авиаразведка XI Армии 30 мая обнаружит один азербайджанский бронепоезд сошедшим с рельсов в Сагячалах, а другой на ст. Аджикабул.
Несмотря на занятие большевиками приграничных станций, с военной точки зрения, положение Баку не выглядело критичным. В Бакинской бухте стояли два современных военных корабля: «Карс» и «Ардаган», акватория бухты простреливалась мощной береговой артиллерией. В районе пригородной узловой станции Беладжары были подготовлены позиции с проволочными заграждениями и окопами. В самом городе стояли части 7‑го Ширванского полка. Кроме того, руководство АДР могло рассчитывать на добровольческий полицейский вспомогательный полк «Ярдым Алай», офицеры в котором были турки, на добровольческие турецкие формирования, на курсантов военных учебных заведений, охрану парламента. Общая численность войск АДР в районе Баку 27 апреля составляла более 3 тысяч бойцов, не считая полицейские части, которые также могли бы быть использованы. Советские бронепоезда отряда Ефремова имели в своём составе только две роты пехоты: гарнизон Баку имел возможность без труда их остановить на укреплённых позициях в районе узловой станции Беладжары. Азербайджанский флот, выйдя из Бакинской бухты, мог практически безнаказанно обстреливать железнодорожную линию Баку–Петровск, которая идёт вдоль берега моря, и, если не уничтожить советские бронепоезда, то как минимум сделать невозможным их продвижение вперёд. Баку имел ресурсы, чтобы обороняться от внешних врагов несколько дней: основным силам XI Армии, двигавшейся от реки Самур к Баку, требовалось преодолеть 200 километров. Этого времени хватило бы для эвакуации правительства в Гянджу, подхода подкреплений из Карабаха.
Бронепоезд «III Интернационал» в Баку. 28 апреля 1920 года
Оказание помощи Азербайджану в борьбе с большевиками рассматривала Грузия. На специальном заседании Учредительного собрания председатель правительства Ной Жордания заявил:
«27 апреля азербайджанское правительство сообщило нам о том, что большевистские войска подошли к границе, и просили военной помощи. Мы поставили вопрос, хочет ли азербайджанский народ вести борьбу с большевиками и примет ли он на себя основную тяжесть? В таком случае мы будем обязаны оказать ему помощь не только в силу договора, но и политически и морально».
Однако грузинская армия не пришла на помощь Азербайджану. Ной Жордания так объяснил это решение:
«В час дня мы получили сведения, что большевики вошли в Хачмас, а в семь часов вечера они уже были в Сангаите (Сумгийыте. — Прим.), около Беладжар, т. е. за шесть часов они прошли сто вёрст. Тогда мы поняли, в чём дело. Мы сказали: большевики идут с быстротой скорого поезда, без боёв, значит с согласия Азербайджана. Пришли с совершенно незначительными силами, с двумя бронепоездами, заставить их отступить и захватить поезда могла небольшая сила, но так как не было такого желания, то вступление большевиков в Азербайджан превратилось в простую прогулку».
Действительно, власть большевики в Азербайджане взяли без боя.
Один день в Баку
Часто в исторической литературе встречаются описания вооруженного восстания в Баку 27 апреля. Обычно они опираются на воспоминания большевиков. Однако анализ источников, создававшихся непосредственно в те дни, говорит о том, что в 27 апреля ни о каком восстании в Баку не могло быть и речи. Первые номера официальной газеты красного Азербайджана «Известия Временного Революционного Комитета» рисуют нам картину, противоположную той, которая часто изображается в исторической литературе. Ни о каком пении Интернационала на улице 27 апреля не могло быть и речи. Вот как описывают «Известия…» этот день:
«С вечера 27 апреля в городе стала чувствоваться особая напряженная атмосфера. Улицы были заполнены народом. Собирались кучками. Перешёптывались. Весть о приближении советских войск, о занятии ст. Хачмаз быстро облетела город. Обывательское население города тревожно мечтало: только бы не было вооружённых столкновений. И ложилось спать в тревоге. Твёрдая уверенность захватила зато все рабочие районы. У рабочих не было ни сомнений, ни колебаний. Власть будет наша. Город засыпал, ещё не зная какой будет переход власти и каковы будут последствия».
Особое внимание следует обратить на то, что напряжение на улицах Баку стало чувствоваться «с вечера».
В подтверждение отсутствия заметных признаков восстания в Баку 27 апреля говорит и то, что на следующий день, 28 апреля, утром вышли номера небольшевистских газет, в которых ни словом не упоминаются какие-либо события на улицах Баку. В том числе в тот день вышел последний номер официальной газеты «Азербайджан». Сам факт того, что газеты были отпечатаны, говорит о том, что большевики в ночь с 27 на 28 апреля не контролировали типографии и редакции. Видимо, не контролировали они и радиостанцию, так как упомянутая радиотелеграфистом Бадановым телеграмма с призывом к Советской России оказать помощь восстанию в Баку, исходя из её содержания, должна была быть отправлена не раньше вечера 27 апреля. А Баданов, в приведённом выше отрывке своих воспоминаний, ошибся в датах, что свойственно этому типу исторического источника.
Первая большевистская газета выйдет в Баку только 29 апреля. Она состояла всего из одного листа. Редактор оправдывался, что выпуск в печать готовился в спешке:
«В виду спешного выпуска первого номера „Известий“, редакция не имела возможности осветить полностью все этапы совершавшейся революции. Подробности будут сообщены нами в ближайших номерах газеты».
Сравнивая макеты первых номеров «Известий Временного Революционного Комитета» и правительственной газеты АДР «Азербайджан», можно сделать предположение, что технический персонал редакции у них был один и тот же. Подтверждение этому мы видим внизу второй страницы первого номера «Известий…», где имеется подпись: «типография Ревкома, бывш. Газ. „Азербайджанъ“». По всей видимости, многие пишущие журналисты «Азербайджана» также первое время остались на своих местах: в половине материалов, особенно имеющих информационный, а не пропагандистский характер, используется дореволюционная орфография, а в другой половине — новая. Сохраняется в газете и рекламный блок, в котором печатаются афиши театров и объявления практикующих врачей.
Только говоря о 28 апреля, а не 27-ом, журналисты «Известий…» отмечают, что этот день «внёс бодрое оживление во все уголки Баку» и что «на улицах наблюдаются обычные картинки революционных переворотов».
Сомнения вызывает приводимая в современной исторической литературе информация о формировании боевых дружин 27 апреля и вооружении их заранее. Все статьи первого номера «Известий…» от 29 апреля указывают на то, что дружины начали формироваться 28 апреля. Так, в заметках «На защиту новой власти» и «Формирование дружин» говорится, что вчера, т. е. 28 апреля, было произведено изъятие винтовок в Баку со всех полицейских участков и производилась спешная запись в рабочие и студенческие дружины.
Кабинет министров АДР. Декабрь 1919 года Слева направо сидят: А. Сафикюрдский, Х. Мелик-Асланов, С. Мехмандаров, Н. Усуббеков, М. Ю. Джафаров, А. Гасанов и А. М. Дастакян. Стоят: X. Амаспюр, Р. З. Капланов, А. Аминов, Дж. Гаджинский, В. В. Кленовский, Н. Нариманбеков.
В заметке «Известий…» от 30 апреля, посвящённой работе Объединённого союза (профсоюзов), говорится о том, что 27 апреля утром им позвонили из Совета профессиональных союзов и предложили разойтись, оставив несколько дежурных, так как Красная армия перешла границу и возможны налёты полиции на рабочие организации. Налётов не было и полиция была разоружена 28 апреля. Тем не менее, 27 апреля «работники коммунисты разошлись по своим заранее определённым местам».
О положении в Баку 27 апреля красноречиво говорит также то, что даже в 9 вечера генерал-губернатор Баку Тлехас продолжал уверять журналистов в том, что город находится под контролем и всякие незаконные собрания будут пресекаться. Однако, как саркастически отметил один журналист, в канцелярии «почему-то справлялись есть ли… русские паспортные книжки».
Сложно себе в этом контексте представить картины из книги «Чингиз Ильдрым» И. Кятибли, которые впоследствии перекочевали в учебную и популярную литературу. Как бакинцы и журналисты могли не заметить красные флаги на военных кораблях Азербайджанского флота, да ещё и 27 апреля в 10 утра? Как можно было не обратить внимания на разоружение в тот же день полицейского участка?
Учитывая всё вышесказанное, можно с уверенностью сказать, что 27 апреля в Баку восстания не было: по городу медленно распространялись слухи о переходе Красной армией в наступление. Как впоследствии писал М. Э. Расулзаде:
«Часть действующих в Баку османских турок невольно вводили людей в заблуждение такими словами: „Приближающуюся Красную армию возглавляет тюрок по имени Ниджат-бек. Полки этой армии составлены из тюрок. Большое количество солдат родом из тюрок Поволжья. Эта армия идёт на помощь Анатолии, борющейся со смертельным врагом. Сопротивление, оказанное этой армии, будет равносильно помехе спасению Турции. С точки зрения великотюркского единства и мусульманской общности это равносильно предательству“».
О подобных слухах можно прочитать также у других свидетелей тех событий. Вот что пишет турецкий офицер, находившийся в Баку:
«Большевики, не имевшие никакого влияния и авторитета среди населения, на подходе к Баку, испытывая потребность успокоить народ, посредством Революционного Комитета распространяли информацию, будто Красная армия идёт на помощь Анатолии, что турки и большевики — союзники, что комиссары исповедуют мусульманство, что губернатором Баку и комендантом назначен Рыфат-бек из османских офицеров и, что Красная армия несколько дней погостит в городе, а затем пойдёт в поход на Армению. Османские офицеры и учителя на автомобилях объезжали улицу за улицей, распространяя эту дезинформацию, сбивая народ с толку, и добились своего».
В действительности, в составе наступавших на Баку частей был лишь сформированный из добровольцев-мусульман отдельный Шариатский полк под командованием тюрка-азербайджанца, уроженца Казахского уезда Елисаветпольской губернии, Зульфигара Ахундова.
В это время правительственные учреждения АДР в частном порядке готовились к эвакуации в Гянджу…
Около полудня (по другим данным, приведённым Буният-Заде, это произошло в 4 часа дня) делегация большевиков во главе с Гамидом Султановым поставила парламенту ультиматум о передаче власти в 12-ти часовой срок. В последнем номере официальной газеты АДР «Азербайджан», вышедшей уже 28 апреля, содержится информация о попытке создать из лидеров парламентских партий (М. Э. Расулзаде, К. Карабекова, А. Сафикюрдского, С. А. Агамалова, А. Кардашева) комитет во главе с М. Г. Гаджинским с чрезвычайными полномочиями для поиска компромисса с большевиками.
Но бакинские большевики не планировали идти ни на какие компромиссы. Во-первых, компромисс с небольшевистскими политическими силами противоречил принятому ранее решению Кавказского краевого комитета РКП(б). Во-вторых, все понимали, что в Баку не осталось ни одной политической или общественной силы, готовой всерьёз защищать лидеров «Мусавата» и оказывать сопротивление большевикам.
Первый русскоязычный номер газеты «Азербайджан». 1918 год
Глава парламентского комитета, созданного для ведения переговоров, Мамед Гасан Гаджинский стоял за внешнеполитическую ориентацию Азербайджана на Россию, независимо от того, какой она будет: красной или белой, и задолго до переворота пытался наладить контакт с бакинскими большевиками. В начале апреля 1920 года, когда победа красных в Гражданской войне в России стала очевидной, Гаджинский попытался создать коалиционный с бакинскими большевиками кабинет министров. Получив отказ от коммунистов, по воспоминаниям А. Г. Караева, Гаджинский заявил, что теперь он сам является большевиком и даже получил об этом письменное подтверждение за подписью М. Д. Гусейнова.
В начале апреля 1920 года на контакт с коммунистами вышли заместитель министра обороны АДР, один из отцов-основателей Азербайджанской армии и, в прошлом, активный участник борьбы с Бакинской коммуной, Али-Ага Шихлинский, а также представитель наиболее боеспособных азербайджанских частей Карабахского отряда Велибеков, действовавший от имени генерал-губернатора Карабаха Хосров-бека Султанова и Нури-паши.
Министр обороны Азербайджана Самедбек Мехмандаров, если не искал контакта с большевиками, то находился во фронде к мусаватистам. Показательно, что, несмотря на принятый в армии АДР головной убор — папаху, Мехмандаров продолжал демонстративно носить генеральскую фуражку «царского» образца, за что получил язвительное прозвище «министр в фуражке». Такая позиция министра обороны была замечена большевиками. По воспоминаниям сына генерала, отец, вернувшись домой после последнего заседания парламента АДР 27 апреля, заявил, что представитель большевистской фракции в парламенте имел с ним разговор, что против своего народа он не выступал и что уходить со своей родины не собирается. После прихода к власти коммунистов 28 апреля Мехмандаров передал все дела Военкоммору Ч. Ильдрыму. В своем последнем приказе он призвал всех своих бывших подчинённых продолжать служить Азербайджану при новой власти:
«Сего числа я сдал свою должность вновь назначенному советской властью военному и морскому комиссару Чингиз(у) Ильдрым(у). Объявляя об этом, я на прощанье выражаю свою сердечную благодарность всем моим дорогим сослуживцам за их честную и доблестную службу. Не сомневаюсь, что они и при новой власти также будут служить честно и доблестно на благо всем нам дорогого Азербайджана. Прощайте, от всей души и от всего сердца желаю всем вам, от самого старшего до младшего аскера, всякого благополучия, успеха и счастья как в трудовой, так и в семейной жизни. Дай-то Бог».
Позицию Мехмандарова по отношению к произошедшему в ночь с 27 на 28 апреля в Баку перевороту хорошо характеризует и то, что уже после падения правительства «Мусавата» он беспокоился о сохранении армейского имущества и столь ценившейся им дисциплины, объявив ответственными за хищения всех офицеров частей, где они произойдут. Во время Гянджинского восстания Мехмандаров был арестован. Затем по рекомендации Наримана Нариманова был направлен в Москву и долгие годы служил в Красной армии.
Бакинские промышленники также имели надежду договориться с большевиками. Незадолго до переворота представитель Кавказского краевого комитета РКП(б) Нанейшвили и ведший переговоры о поставках нефти в Россию Соловьёв телеграфировали в Москву, что «буржуазия (бакинская. — Прим.) ничего не имеет даже против советской власти, лишь бы правительство было составлено из мусульман».
В марте — начале апреля 1920 года коммунисты всерьёз опасались сценария, при котором им досталось бы пепелище, вместо бакинских нефтяных промыслов. Однако, если принять предположение о том, что нефтепромышленники, выразителем чьих интересов являлся Тагиев, были не против прихода коммунистов к власти в Баку, в ином свете рисуется ситуация с охраной нефтепромыслов 27 апреля от возможного их уничтожения мусаватистами при подходе Красной армии и восстании бакинских рабочих.
Не в пользу руководства АДР в апреле складывалась и внутриполитическая ситуация в стране. Вторая по численности фракция парламента — партия исламистов-федералистов «Иттихад» — всё больше склонялась к союзу с большевиками. Показательно, что в первые дни после переворота в Баку «Иттихад» по собственной инициативе объявила о прекращении всякой деятельности и признании «работы партии Коммунистов в деле освобождения мусульманства вполне исчерпывающей главные цели партии „Иттихад“». Даже «левое крыло» партии «Мусават» 27 апреля организует чрезвычайное собрание, на котором признает власть большевиков и заявит об их поддержке, не говоря уже о социалистах всех мастей.
Газета-листовка, изданная в Баку 28 апреля 1920 года и провозглашавшая создание Азербайджанской Советской Социалистической Республики
Турки, которых было много в армии и добровольческих военизированных формированиях АДР, к концу апреля 1920 года уже давно нашли общий язык с большевиками. Сближение между кемалистской Турцией и Советской Россией произошло на почве совместной борьбы с Антантой. В надежде получить военно-техническую помощь, Турция оказалась готова способствовать продвижению Красной армии на Южном Кавказе.
В телеграмме, отправленной Орджоникидзе бакинским большевиком Квантилиани, по всей видимости в понедельник 19 апреля из Петровска (Махачкалы), говорится следующее:
«Кавказский краевой комитет нашёл связь с турецким национальным движением и установил между нами известный контакт. Действия всех турок, находящихся в Баку, получили от комитета турецкого национального движения распоряжение работать только по указаниям и директивам Кавказского краевого комитета».
Все части, которыми командовали турецкие офицеры, 27 апреля перешли на сторону коммунистов. Вокзал был занят в тот день около 11 часов вечера не восставшими рабочими, а именно группой турецких аскеров-добровольцев под предводительством турецкого офицера, который был впоследствии награжден орденом Красного Знамени.
Правда, вопреки устоявшемуся в литературе мнению, основанному на телеграмме Орджоникидзе, турецкий офицер был ненастоящий. Сопоставляя источники, можно сделать вывод, что этим «турецким офицером» был 21-летний большевик Абид Ахмедович Алимов, поволжский татарин родом из Пензенской губернии. Член РКП(б) с 1918 года. Занимался вербовкой турок-военнопленных. Весной 1920 года Алимов прибыл в Баку с Туркестанского фронта и, скорее всего, был снабжён местными кемалистами документами. Так он стал «турецким офицером». Алимов был одним из тех, кто подписывал первые воззвания бакинских большевиков от имени Временного Революционного Совета и, по всей видимости, руководил действиями перешедших на сторону коммунистов турок и азербайджанских аскеров во время переворота в Баку.
О степени проникновения пробольшевистски настроенных элементов во все властные структуры АДР красноречиво говорит факт того, что начальником торгового порта Баку и заместителем начальника военного был один из лидеров восстания Чингиз Ильдрым. В 1919–1920 годах им была организована контрабанда нефтепродуктов в красную Астрахань. Авиационный керосин переправлялся в бидонах на рыбацких шаландах.
Весной 1920 года Чингиз Ильдрым, пользуясь своим положением, способствовал большевистской пропаганде на военно-морских судах АДР, формированию коммунистических ячеек на канонерских лодках «Карс» и «Ардаган». Ему удалось 27 апреля обезвредить береговые батареи Бакинской бухты, сняв с орудий замки и нарушив связь. Благодаря этому около 8 часов вечера (но никак не утром) того же дня боевые корабли «Карс» и «Ардаган», находясь на рейде Бакинской бухты и ничего не опасаясь, подняли красные флаги и объявили о поддержке большевиков. Чингиз Ильдрым вручил отдельный ультиматум парламенту с требованием передачи власти от имени азербайджанских моряков.
Как мы видим, в азербайджанских элитах, как и в целом среди жителей Баку, в конце апреля 1920 года имел место консенсус по вопросу недоверия находившимся у власти в Азербайджане лидерам «Мусавата».
Офицеры армии АДР. Гянджа. 1918 год
В продолжении дня 27 апреля в руководстве Азербайджана выдвигались разные проекты сопротивления Красной армии, в том числе установления диктатуры в стране. На роль «диктатора» прочили министра путей сообщения Мелик-Асланова, министра обороны Мехмандарова. Но время шло. Лидеры «Мусавата» получали сообщения одно другого хуже. Вот Красная армия заняла станцию Хачмаз. Вот на сторону большевиков перешли корабли военно-морского флота канонерские лодки «Карс» и «Ардоган», вот части руководимого турецкими офицерами-кемалистами добровольческого полицейского полка «Ярдым алай», на который возлагалось столько надежд в борьбе с большевиками, перешли на сторону коммунистов. Вот турецкие добровольцы поддержали переворот и заняли вокзал, отрезав пути к эвакуации в Гянджу. Вот и части 7‑го Ширванского полка заявили, что не намерены проливать кровь за мусаватистов.
В 20 часов 45 минут М. Ю. Джафаров открыл последнее заседание парламента АДР. Распространено мнение, что оно началось с выступления министра обороны АДР Мехмандарова. В мемуарах С. А. Красовского сохранилась байка о том, каким был его ответ на вопрос о способности армии сдержать наступление неприятеля:
«Какого противника вы имеете в виду? Если дашнаков или меньшевиков (грузинских меньшевиков. — Прим.), то можно надеяться, но если имеется в виду Красная армия, то наших сил хватит только на минуты».
В опубликованной стенограмме последнего заседания парламента АДР упоминания о выступлении Мехмандарова нет. По всей видимости, оно имело место ранее днём, когда создавался комитет Гаджинского для переговоров с большевиками и когда только стало известно о занятии большевистскими бронепоездами станции Хачмаз.
По предложению М. Э. Расулзаде заседание парламента проходило в открытой форме, дабы «нация знала в каком положении принимается это решение».
Первым выступил глава комитета по переговорам с большевиками М. Г. Гаджинский. В то время, когда генерал-губернатор Баку Тлехас рассказывал журналистам о том, что ситуация в городе находится под полным контролем, Гаджинский с трибуны парламента заявил, что реальное положение всем хорошо известно и не требует описания, что большевики отказываются идти на какие бы то ни было компромиссы и требуют немедленной передачи им власти. Единственное, на что согласились коммунисты, — это дать отсрочку парламенту в принятии решения о самороспуске до следующего утра. Если в течении ночи большевики не получат ответа, они угрожали начать вооружённое восстание и запретить деятельность всех политических партий Азербайджана.
После Гаджинского выступили социалисты (С. А. Агамали оглы, А. Сафикюрдский), иттихадисты (К. Карабеков и С. М. Ганизаде), лидер «Мусавата» М. Э. Расулзаде.
Социалисты настаивали на трактовке происходящих событий как передаче власти от партии «Мусават» большевикам. Агамали оглы в воспоминаниях приводит текст своего выступления:
«Никто не осмелится затеять какое-либо сопротивление, никто не осмелится подвергнуть разрухе город и пролить напрасно кровь невинных. Ни капли крови. И за что? За то, что происходит перемена власти и взамен Усуббекова, Хойского и прочих сторонников дармоедов и бездельников у власти станут Нариманов, Мирза Давуд и другие, то есть сторонники интересов рабочих и крестьян. Кто осмелится сопротивляться… Надо спешить — время дорого».
С подобной трактовкой были согласны и представители других партий, в частности, иттихадисты.
Кроме того, пантюркисты и панисламисты рассматривали приход Красной армии в Азербайджан как часть борьбы народов Востока, мусульман с западными колонизаторами, а не как возвращение русских империалистов. Этому способствовала позиция находившихся в Баку турок, считавших, что «Мусават» ищет поддержки у Антанты, а Красная армия идёт на помощь революционной Турции.
Вступление в Баку Красной армии в 1920 году. Художник Игнатий Нивинский. 1933 год
Около 11 часов ночи 27 апреля практически все депутаты парламента АДР, в том числе и от партии «Мусават», проголосовали за передачу власти большевикам, поставив условия:
«1) что сохраняется полная независимость Азербайджана, управляемого Советской властью;
2) что созданное правительство Азербайджанской коммунистической партии будет временным органом;
3) что окончательная форма управления Азербайджана, независимо от всяких внешних давлений, определяется высшим законодательным учреждением Азербайджана в лице Совета рабочих, крестьянских и аскерских депутатов Азербайджана;
4) что остаются все служащие правительственных учреждений на своих местах, замещаются только лица, занимающие ответственные посты;
5) что новообразовавшееся коммунистическое временное правительство гарантирует неприкосновенность жизни и имущества членов правительства и Парламента;
6) что примет меры к недопущению вступления Красной армии с боем в г. Баку и
7) что новое правительство будет бороться решительными мерами и имеющимися в его распоряжении средствами со всеми внешними силами, имеющими целью поработить независимость Азербайджана, откуда бы они не исходили».
Эпилог
В ночь с 27 на 28 апреля на вокзале в Баку развернулись драматические события. Начальник азербайджанских железных дорог Мелик-Асланов сознавал всю тяжесть положения и, готовясь к эвакуации в Гянджу, ещё днём приказал сформировать специальный пассажирский поезд. К этому поезду был прицеплен вагон, нагруженный средствами Азербайджанского государственного банка в размере 96 млн рублей. Вечером, ещё до завершения заседания парламента, Мелик-Асланов прибыл на вокзал вместе с начальником охраны железных дорог. Однако в 11 вечера их, уже севших в поезд, арестовали прибывшие представители большевиков во главе, по всей видимости, с А. Алимовым. Семья бывшего главы правительства Усуббекова была задержана в том же поезде, но вскоре отпущена. Самого Усуббекова с ними не было. Отрядом турок под руководством Алимова был также задержан ещё один сформированный служебный поезд, который планировал уйти в Гянджу.
Никому из первых лиц мусаватистского Азербайджана, равно как и представителям иностранных дипломатических миссий, покинуть Баку в ночь с 27 на 28 апреля не удалось. Генерал-губернатор Баку М. Г. Тлехас был арестован вместе с бывшим градоначальником Гудиевым, начальником контрразведки Шахсуваровым, как, по выражению журналистов «Известий…», «душители рабочих».
В половине 4 утра на станцию Беладжары вошли бронепоезда Красной армии.
По просьбе автора оставляем его контакт для жителей стран ближнего и дальнего зарубежья, желающих приобрести монографию: veselov_vsevolod@mail.ru.
Независимая книжная торговля в России — явление уникальное. На огромной территории страны разбросано множество независимых магазинов и издательств, в которых трудятся энтузиасты. Бизнесмены такого типа ставят перед собой помимо коммерческих ещё и просветительские цели. VATNIKSTAN говорит о том, как рождалась, чем живёт и куда движется независимая книжная торговля России с непосредственными её участниками.
«Полка» — первый независимый книжный магазин в Нижнем Новгороде со слоганом «Читайте хорошие книги, жизнь сделает остальное». Здесь читателям предлагают обширный выбор нонфикшн-литературы, изданий по философии, а также могут помочь найти редкую книгу. В большом интервью для VATNIKSTAN основатель «Полки» Александр Карпюк рассказал о книжном бизнесе, жёстком подходе к ассортименту, разницей между делом и заработком и многом другом.
Александр Карпюк
— Добрый день, Александр! Насколько я знаю, вы приехали в Нижний Новгород где-то в 2014 году, правильно?
— Да, всё верно.
— …и «Полка» — это история очень необычная. Книжный рынок в России, по большей части, поделён между крупными сетевыми гигантами. Такими, как «Лабиринт», «Читай-город». Онлайн-магазин «Ozon» частично торгует книжной продукцией. «Полка» же — это случай, когда человек, который никогда прежде книжным бизнесом не занимался, создаёт своё дело. Без связей, без какого-то опыта, на чистом энтузиазме и желании. Как у вас эта история продвигалась? Встречались ли вам какие-то «подводные камни»? Может, кто-то помогал? Как, переехав в новый провинциальный город, с нуля основать собственное ИП?
— Конечно, довольно сложно сделать это вообще без знакомых. Когда мы только открывались, я, в первую очередь, написал, по-моему, ребятам из «Фаланстера» (Пете Аксёнову, возможно, ещё кому-то). Написал ему: «Привет, я рад, что у меня тоже получилось, я тоже открыл книжный магазин!». Причём без всякого [заднего умысла]! А они взяли, репостнули эту запись к себе. И, таким образом, нижегородские читатели «Фаланстера» узнали о том, что, оказывается, в Нижнем теперь есть независимый книжный магазин. В целом, у меня не было никакой стратегии.
— У «Фаланстера» есть читатели в Нижнем Новгороде и в других провинциальных городах?
— Да, конечно, их довольно много.
…Поэтому у меня не было никакой стратегии, ничего подобного. В целом, тут всё довольно спонтанно получилось. Открывать какое-то своё маленькое дело, в любом случае — всегда довольно сложно. У меня не было ни знакомых, никого. И, если бы не поддержка, на первых порах, каких-то независимых книжных, дружеские репосты, о нас бы вообще никто не узнал. Тем более, в Нижнем — потому что в Нижнем не так много читателей. Значительно меньше, чем в Питере и Москве, это уже классика.
Я до сих пор удивляюсь, как всё получалось. Учитывая, что у меня не было никакого опыта в этом. Я никогда не торговал книгами, не понимал, что такое книжный ассортимент и как его формировать. Я примерно представлял, книги каких издательств нужно заказывать. Но, в целом, это было очень спонтанно и очень любительски. В этом была, если можно так сказать, доля какого-то чуда. Не всем понятно это явление, но вся история «Полки» таким является.
— У вас были какие-то трудности на этапе вхождения в бизнес? Может быть, трудности с регистрацией дела, или ещё что-нибудь? Если предприниматель хочет открыть свой книжный магазин с нуля, что ему следует знать и к чему готовиться?
— Отвечу рекомендацией. Если человек хочет открыть независимый книжный, то пусть он напишет, например, мне или ещё кому-то. У нас есть сообщество людей, которые занимаются независимыми книжными. Мы периодически переписываемся. Все вопросы, которые могут возникнуть, можно задать всем. Потому что у всех разные истории. Начиная от системы налогообложения, которую выбирают, заканчивая кассовыми аппаратами. Тем, как вы ведёте свою бухгалтерию, где вы её ведёте, как регистрируетесь, и многое другое. Есть очень много нюансов. Книжный магазин в любом городе — это не только ассортимент и его специфика, но и специфика подачи документов, и всего остального. Бывают какие-то нюансы на региональном уровне, которые всплывают.
Даже когда была пандемия, и мы все были закрыты, каждый регион выходил из этого периода по-своему. Каждый магазин мог открыться вообще в разное время. То же самое было у нас — мы два месяца были закрыты. А другие позже или, наоборот, раньше.
Необходимо постоянно учитывать специфику регионов, но при этом понимать, что
а) оформление книжного магазина с юридической точки зрения — это то ещё веселье (хотя, если у вас небольшой книжный, то проблем с этим не будет);
б) нужно всё-таки помнить, элементарно, о налогах, чтобы у вас не было особых проблем.
Хотя у книжных магазинов, за исключением больших городов, оборот не такой значительный, чтобы быть под пристальным наблюдением налоговых органов. (Надеюсь, так оно дальше и будет). Это логично, потому что обороты у нас довольно смешные. Если сравнивать, например, с общепитом или какими-то другими бизнесами.
— Получается, вас с самого начала поддерживало профессиональное сообщество? Вы сразу с ними связались и консультировались?
— Да. В целом, так оно и было.
— Согласитесь, известный независимый книжный, особенно для провинциального города в России — это всё-таки история уникальная. Как правило, значимые независимые книжные (не только в России, но и во всём мире) концентрируются в крупных городах. Например, Strand Book Store из Нью-Йорка во многом известен потому, что располагается именно в Нью-Йорке. Можно ли сказать, что «Полка» стала своеобразным брендом вашего города? Сделаю немного хулиганское сравнение: шаурма на Средном рынке — это ведь тоже бренд Нижнего Новгорода в России. Про «Полку» можно сказать то же самое?
— Ну да, можно даже вынести это в заголовок. Что «Полка» — это «книжная шаурма» Нижнего Новгорода [*смеётся*]. Отчасти — да, потому что, когда в городе начинают говорить о книгах, давать какие-то рекомендации или что-то ещё, вспоминают обычно «Полку». Говорят: «Есть Саша, обратитесь к нему», «поговорите с ним». Или, опять же: «Запишите с ним интервью». Это, с одной стороны, хорошо — для меня. В целом, это плохо, потому что в любом городе, тем более, в городе-миллионнике должно быть не одно такое место. Не один независимый книжный магазин.
— Инфраструктура должна быть.
— Да. Должна быть не только «Полка». У нас есть небольшие книжные, но, в основном, это букинисты. При этом, у нас есть небольшая книжная сеть, исключительно нижегородская, они называются «Дирижабль». У них три магазина сейчас в городе, они довольно большие, популярные. Им уже 23, кажется, года, если не ошибаюсь. И это тоже хорошая история.
Очень многие читатели «Полки», особенно когда праздники, заходят целенаправленно. Они знают о том, что есть такой книжный. Из Москвы, из Питера, из Казани недавно ребята в первый раз заходили. Это закономерная история. Когда я приезжаю в другой город, я тоже захожу в книжные магазины, о которых я знаю. Даже в первую очередь, наверное, ищу книжные магазины в этом городе. Прихожу туда, покупаю, начинаю смотреть ассортимент.
Вы правы. Я до сих пор этому удивляюсь, но «Полка» стала, почему-то, действительно важным местом в городе. Несмотря на свои скромные габариты — если вы к нам приедете, вы увидите, что у нас скромное помещение. 18 квадратных метров. Но, при этом, несмотря на скромность площади — это знаковая история. Потому что я стараюсь думать про ассортимент, думать про читателей. И формировать какую-то, не побоюсь этого слова, культурную мини-инфраструктуру. Общаться с читателями, наставлять жителей города на чтение.
— У вас есть в магазине ещё какие-то проекты? Ваше помещение позволяет проводить лектории, допустим?
— Нет. Мы это делали до пандемии, начали делать. Даже что-то там переставляли, мини-лекторий сделали. Затем это на время прекратилось. Пока что, мы к этому не вернулись, потому что у нас очень скромная площадь. Конечно, в моих целях и мечтах, чтобы «Полка» стала чем-то большим. Книжный магазин не должен быть просто продающей точкой. Это должно быть местом притяжения каких-то культурных потоков, назовём это так. Местом проведения встреч, и многое другое. Многие читатели «Полки» познакомились в ней, и я считаю, это очень здорово. Так и должно быть. Люди должны знакомиться, общаться в книжном магазине.
— То есть, такое знаковое место с точки зрения общественной жизни и культуры?
— В целом, да. Многие здесь, повторюсь, познакомились, многое здесь происходило. Более того, если мы не размещали в своих стенах какие-то мероприятия, мы, как минимум, помогали с их организацией в городе. С теми, которые были для города важны.
— Вы сказали, что есть букинистические магазины Нижнего Новгорода, и есть ваш магазин. Различие между вами и ими кроется только в этом, то есть в ассортименте и культурной политике? Или ещё в чём-то? Почему вы такое разграничение провели?
— Я провёл его потому, что из независимых инициатив маленьких, увы, я могу назвать только букинистические. Есть ещё небольшой магазин «Подписные издания», они тоже довольно давно существуют. Они тоже занимают небольшую площадь, и там тоже свой ассортимент. Но, если говорить в целом, то маленькие книжные независимые инициативы в городе — в основном, это букинисты.
Более того, даже многие букинисты сейчас, как я знаю, отказываются от книг. Они меняют ассортимент, начинают торговать больше какими-то антикварными вещами, ложками, вилками, стаканами, многим другим. Потому что это выгоднее, дороже стоит, занимает меньше места. С этим больше оборот, чем с книгами, которые могут лежать очень долго, а стоят намного дешевле.
Во-вторых, мы уже больше года назад объединились с моим товарищем-букинистом, поэтому в «Полке» появилась букинистика. У нас есть хороший отбор нонфикшн-литературы, и есть внушительный букинистический отдел. В нём очень много книг, люди тоже это любят. Потому что букинистика изначально дешевле, тем более, если мы говорим о какой-то популярной художественной литературе. Она интереснее: бывает, в букинистику попадают книжки, тиражи которых уже закончились.
— Чем вы руководствовались на начальных этапах, когда составляли ассортимент? По какому принципу выбирали книги? Я читал ваши интервью, вы неоднократно заявляли, что очень придирчиво подходите к ассортименту. В вашей группе «ВКонтакте» (где вы рассказываете о книгах, продающихся в магазине), у вас очень много работ по антропологии, мифологии, и так далее. Фуко у вас есть. Это ваша интеллектуально-эстетическая ориентация? Как вы себя позиционируете с точки зрения ассортимента?
— Я раньше был довольно жёстким в плане ассортимента, особенно на начальном этапе. Я не хотел смягчаться, если честно, даже радикально. В самом начале я просто читал паблики других независимых книжных. Московских, которые уже существовали. Я смотрел прайсы издательств, искал эти книги в сети, читал отзывы. Пытался понять, нужно ли это.
Наверное, это связано с тем, что мне самому не хватает хорошей гуманитарной базы. Поэтому я тяготел к таким серьёзным интеллектуальным трудам. К философии, психологии, антропологии, литературоведению, многому другому.
У нас есть довольно хороший и уникальный для Нижнего Новгорода мини-отдел с философией. Один стеллаж. Там есть книги, которых не найти в других книжных города, это точно. А некоторых изданий, возможно, тиражи закончились даже в Москве. Неоднократно бывает так, что москвичи приезжают и покупают в «Полке» книги, которых в Москве уже нет. Потому что там интерес к ним больше. А у нас они остались, потому что такого высокого интереса не вызывают.
Поэтому я руководствовался ассортиментом других независимых книжных. Смотрел прайсы издательств, которые мне были интересны. И какие-то материалы на смежные темы. Проблема на тот момент была в том, что не было какого-то единого ресурса (и сейчас его нет), в котором ты мог бы найти любую хорошую книгу. «Горький» — прекрасный сайт, но он не может охватить весь спектр тем. Мне кажется, это первая ступень. Нужно больше таких СМИ, которые рассказывают о книгах. Тогда будет легче ориентироваться в ассортименте.
— Получается, основным критерием для вас был интеллектуальный голод?
— Да. Каждый независимый книжный — лицо человека, который его основал. Об этом неоднократно говорил Борис Куприянов, и не только он. Если человеку, условно, нравится фантастика, пусть он откроет классный магазин с фантастикой. Если больше тяготеет к гуманитарным наукам, это, тем более, очень узкий профиль. Эти книги на вес золота и они всегда нужны.
Да, я сам устроил себе проблему. Я бы мог заказать то, что читают все — какую-то художественную литературу популярную, романы, детективы. Продавать их прекрасно и не знать бед. Я же пошёл другим путём. И отсёк сразу аудиторию, которой могут быть интересны такие книги.
Но, с другой стороны, я стараюсь говорить о своих книгах и показывать их так, чтобы люди захотели их читать. Потому что я уверен, почти любой человек может (пусть даже, возможно, ему придётся напрячься) прочитать какую-то интеллектуальную книгу. Вообще, что мы подразумеваем под понятием «интеллектуального»? Это очень широкая тема. Что такое «интеллектуальная литература»? Нужно тогда разграничить чётко, что «интеллектуальное», а что нет.
Александр Карпюк
— Поясните, пожалуйста, почему вы приценивались к прайсам? Вы целенаправленно хотели сделать свои книги дешевле?
— Во-первых, потому что в прайсах есть актуальный ассортимент. Во-вторых, я понимаю, что ценообразование для Нижнего Новгорода не может быть таким, как для Москвы. Люди в Нижнем Новгороде зарабатывают меньше. И средний чек покупки значительно меньше, чем в Москве.
Средняя московская зарплата — это примерно как хорошая зарплата в Нижнем Новгороде. Соответственно, я не могу делать на книгу огромную цену. Тогда её у меня просто не купят, или купят очень нескоро. Знаю одного книжного продавца, который категорически ставит очень высокие цены на некоторые книги. Но он делает это ради того, чтобы именно эта книга дольше пробыла в его магазине. Он находится не в Москве, а в одном из региональных городов.
— Насчёт уникальных изданий. Вы затронули эту тему: есть книги, которые всегда будут нужны, и при этом их тяжело найти покупателю. Возьмём, к примеру, Эрнста Курциуса.
Его известная книга «Европейская литература и латинское Средневековье» была издана во Львове ещё в 2007 году, на украинском языке. При этом она долгое время не переводилась на русский язык. Её только недавно издали в России.
Также, вы наверняка знаете, у книжного магазина «Циолковский» есть собственное издательство. Они как раз выпускают редкую литературу, за которую больше никто не берётся. У вас есть такое в планах и возможностях?
— Я бы очень хотел этим заниматься. Действительно, я не хочу, чтобы «Полка» была только местом продаж. Наверное, в январе-феврале прошлого года (до локдауна) мы обсуждали это с моим товарищем-букинистом. Есть очень много книг, которые всё ещё не вышли на русском языке. Более того, права на которые давно закончились, но их не переиздают по каким-то причинам.
История с Курциусом — это не первый такой случай. Примерно то же самое недавно произошло с Проппом. Но Проппа хотя бы издавали, он и так был на русском всегда. При этом его труд о сказке не переиздавали лет 20–30. И это аномалия. Эти книги всегда должны быть доступны для читателя широкого круга. Потому что Пропп — один из главных исследователей феномена сказки. Он всегда должен быть в книжных магазинах, но его не было много лет.
То же самое с Курциусом — это грустная история о том, как спустя почти 70–80 лет эта книга вышла. Так не должно быть. Я понимаю, что в Союзе, скорее всего, не хотели её издавать по каким-то причинам (возможно, идеологическим). Но она должна была выйти буквально после развала Союза. Вышла сейчас, хорошо хотя бы в 2021 году, что отчасти стыдно.
На украинском языке, действительно, многие книги издаются быстрее, чем на русском. Я не знаю, с чем это связано. При этом, конечно, украинский книжный рынок значительно меньше, чем русский. В разы. Но на украинском многие вещи появляются быстрее.
— Может быть, такова политика издательств в Украине?
— Может быть, они стараются выхватывать то, что не издавалось никогда. И что считается классикой. Курциус — это классика. [Не издать его] — это то же самое, как играть Баха или Чайковского только спустя 100–150 лет после того, как они всё написали. Я, кстати, не знал, что Курциус на украинском есть. Я бы тогда, может быть, быстрее взял его себе в домашнюю библиотеку.
— Ведь специфика украинского рынка в том, что очень много литературы приходит в Украину из российских издательств. Наверное, для украинских издателей есть смысл выпускать то, чего на русском языке ещё нет. Или переводить на украинский книги, которых нет в широком доступе. Предполагаю, что политика издательств Украины может быть мотивирована именно этим.
— Может быть, но я не знаю, почему так.
— Есть ли у вашего магазина какое-то общественное позиционирование? Эстетическое, или, может быть, политическое? Допустим, в Петербурге недавно открылся магазин «Чёрная сотня». Понятно, какая у них ориентация в политико-идеологическом плане. Есть ли у вас такая стратегия? Скажем, у вас ассортимент подобран по какому-то принципу? Не просто как любая интеллектуальная гуманитаристика. Есть ли у вас культурная, общественная, идеологическая, политическая и т.д. ориентация?
— Вы знаете, в книжном [магазине] её точно нет. Да и у меня самого её особо нет, я вам честно скажу.
— Это не обязательно должно быть именно политическое позиционирование. Понятие «общественного» очень многообразно.
— Я так про себя когда-то говорил: для «либеральных» людей я, наверное, слишком консервативен, для «консерваторов» слишком либерален. Это, скорее, о том, что у меня нет чёткой общественной позиции. Я считаю, что любая общественная позиция должна базироваться исключительно на мировоззренческом базисе конкретного человека.
Я не приемлю насилие в любом его проявлении. Не приемлю зло как таковое. И если б кто-то спросил, какое моё [кредо], я бы сказал так: «Постарайся просто не навредить другому никогда и ничем». Постарайся быть просто хорошим человеком. Это не значит, что нужно быть добреньким, розовеньким, и всё остальное. Оставайся собой, но старайся думать о других людях в первую очередь.
Почему я, например, смягчил ассортимент «Полки»? Я считаю, что, несмотря на моё тяготение к интеллектуальной литературе, я не могу не думать о своих читателях. Я понимаю, что должен привозить хорошие книжки, даже если они находятся вне моего поля зрения. И это нормально. Я должен выходить в поле зрения моих покупателей, которые мне что-то рассказывают, и искать книги, которые подойдут им. Даже если они не так близки мне. Благодаря «Полке» я узнал очень многое. Как раз потому, что не был радикален постоянно. Я узнал новых авторов, новые издательства, и многое другое.
Мне кажется, главное в общем принципе. У меня недавно спрашивали, что я понимаю под таким философским явлением, как Другое или Другой. Мне кажется, видеть Другого можно, если испытывать к другому человеку интерес и пытаться его понять и принять, несмотря на своё мировоззрение. «Принять» не подразумевает, что я заменяю своё мировоззрение чужим. Я пытаюсь его понять хотя бы. Это уровень умной дискуссии. Это первоочерёдно. Кто-то может называть это христианской идеологией. Ну да, конечно же.
— Или эмпатией.
— Эмпатией, да. Вообще, мне не очень нравится принцип позиционирования. Мне кажется, что в любом позиционировании ты поневоле ставишь какие-то рамки, ограждаешь себя от чего-то. Я понимаю, что с точки зрения маркетинга это хорошо. Потому что ты чётко говоришь: мы так-то называемся, у нас такая-то направленность, ко мне будут приходить такие-то люди. Это будет хорошо работать для формирования сообщества. Но в том и суть «Полки» — она объединяет абсолютно разных людей разных взглядов.
— То есть у вас никогда не было таргетинга? А что вы ставите на самое видное место?
— Я обычно кладу туда новинки, которые могут быть любопытны, интересны. Сейчас там лежит новая книжка Сергея Мохова, которая вышла в Common place. «Бредовая работа» Дэвида Грэбера. «Тоннель» Уильяма Гэсса — это такая толстенная книжка, американский постмодернизм. Ещё Фуко лежит, и книжка Антона Долина про «Твин Пикс».
— Вы сказали, что сразу влились в профессиональное сообщество. Вы поддерживаете контакты не только с «Фаланстером» и другими игроками в Петербурге и в Москве, но и с маленькими (может, не очень известными) независимыми книжными по всей России? У вас есть общие проекты, может быть, вы рекламируете друг друга?
— Мы периодически друг о друге рассказываем, но общих проектов у нас всё ещё нет. Почему-то до сих пор этого не сделали, и это достаточно странно. Мы думали про какие-то общие истории, общий сайт. Сейчас «Все свободны» нарисовали карту независимых книжных магазинов в России. И это хорошо. Потому что люди, которые живут в том же Нижнем, или в Ижевске, в Красноярске, могут даже не подозревать о том, что у них есть какое-то классное книжное место. Это важный шаг, я считаю. Но, кроме этого, если говорить глобально, ничего подобного нет.
Может быть, это отчасти связано со спецификой ассортимента каждого книжного магазина и аудитории. Книжные — это всегда лицо города. Вернее, независимый книжный и его основатель — это одно. Нельзя сказать, что читателю в Москве понравится то, что происходит в Питере, и наоборот. Но, в целом, мы всегда стараемся друг о друге рассказывать, говорить о том, что у нас происходит. Мы друг к другу в гости заходим, когда оказываемся в других городах.
— В связи с этой историей, которой вы сейчас поделились. Можно ли сказать, что профессиональное сообщество независимых книжных магазинов по всей России ещё недостаточно консолидировано? Что им нужно теснее работать друг с другом? Если необходимо, то в чём это могло бы выражаться?
— Я бы так не сказал по одной простой причине. У нас есть чат, в котором мы все общаемся. Мы обсуждаем проблемы, проекты совместные, но иногда они оказываются под вопросом из-за каких-то совсем банальных причин. Начиная с технических проблем, которые пока нельзя решить — не из-за нас, а просто так всё устроено.
Я бы не сказал, что мы не консолидированы. Скорее, пока не понимаем до конца, какой формат взять. Общий сайт для продаж? Об этом говорилось несколько раз. Но как это сделать? Вы говорили про «Ozon», «Лабиринт»… «Ozon» или «Лабиринт» — это всё-таки одна компания, у которой много товаров…
— У них есть ресурсы.
— Ресурсы, склады, у них есть всё. У них сотрудники в регионах, логистика продуманная, транспорт. У нас есть, фактически, точки вывоза. И мы ещё можем пользоваться услугами транспортных компаний или почты. Логистика такая. Худо-бедно, мы можем придумать, как её настроить. Всего остального у нас нет. Мы же не можем выбрать условного президента или руководителя, который встанет над всеми нами. Во-первых, тогда какие-то финансы нужны. Во вторых, это же дело очень личное…
— Иерархия появится тогда.
— Иерархия, да. Если у каждого есть свой основатель, которого все и так знают, то теперь над ним кто-то будет стоять? Тут очень много вопросов. Мы, скорее, не можем понять формат. Это не значит, что мы не поддерживаем друг друга и не общаемся.
— Как вы пережили коронавирус? По вашим ощущениям, большие ли потери понёс книжный рынок от пандемии и от локдауна?
— Потери он точно понёс. Были недавно цифры, что общий тираж в 2020 году был на уровне 1940 года. Там 350 миллионов — то есть он существенно просел по количеству изданных книг на 30%. Это много. Закрылись многие книжные магазины. Благо, ни один независимый книжный не закрылся, хотя могу ошибаться. Был довольно хороший ассортимент, но очень маленькие тиражи. Плюс был скачок цен на нефть, росли доллары. Соответственно, подорожала типография, полиграфия. И на фоне этого мы два месяца не могли работать.
Конечно, этот год был самым тяжёлым за всю историю независимого книгоиздания и книжных магазинов. Но вместе с этим он был одним из главных катализаторов [деятельности] в этом году. Многие открыли онлайн-продажи в этом году, как Фаланстер. Мы наконец завели книжные сюрпризы как явление, которые я уже давно хотел ввести в обиход. Это когда человек заполняет анкету, и ты на её базе подбираешь какие-то книжки для него на комфортную сумму. Разные активности начали проводить. В независимых книжных все начали что-то придумывать.
— Как в весенне-летний период, когда всё было перекрыто, выживали лично вы? «Фаланстер», например, организовал курьерскую доставку для себя. А у вас была возможность торговать?
— Мы не торговали. Только приходили иногда в книжный, собирали посылки и отправляли их в другие города. Да, мы два месяца были полностью закрыты. Но у меня есть удалённая работа, поэтому глобально ничего не поменялось. Но это был сильнейший опыт за последние шесть лет для меня.
— В одном из интервью вы говорили, что вам удалось найти удачный баланс между разными сферами жизни и видами деятельности. Вы автор текстов, у вас есть какая-то сторонняя деятельность. И у вас есть книжный, но он вас не отягощает. Как вы нащупали этот баланс?
— Баланс элементарный, это не моё открытие. Вы не думаете о том, сколько заработаете в этом месяце, потому что у вас есть удалённая работа. Многие мои коллеги так работают: у них есть работа, между которой они прибегают в книжный и что-то делают. А потом опять возвращаются к работе. Мы рассматриваем иногда книжный как какое-то дело, а не исключительно заработок.
Я хотел бы, наверное, заниматься исключительно книжным. Но пока что всё существует так, и мне это нравится. Самое главное: я могу продавать то, что хочу. А не думать, что нужно срочно привезти в книжный, потому что это лучше продаётся.
— Философски, в чём для вас разница между делом и заработком?
— Я когда-то говорил, что в изначальном понятии бизнес — это дело. А у нас с течением времени это смешали с деньгами. Для меня бизнес не равен деньгам, для меня это дело. То, что ты делаешь, потому что считаешь важным.
— Верно. На Западе это называют, скорее, просвещением. У нас всё смешалось в одну кучу. Для меня это, в первую очередь, просветительская история. Деньги должны быть отдельно, если есть такая возможность. Если у вас есть возможность продавать классные книжки и ещё зарабатывать хорошие деньги — это прекрасно. Но дело в том, что книжное ценообразование абсолютно не такое, как в общепите. Не такое, как почти в любой другой сфере деятельности. Там минимальная наценка, очень большие расходы. Продукт, который очень долго продаётся, если говорить таким языком, исключительно денежным. Эти все нюансы приводят к тому, что открывается больше ресторанов и кофеен, чем книжных магазинов. Потому что это, элементарно, выгоднее.
— На Западе это как раз история про миссию. В протестантской культуре есть понятие «Beruf», то есть призвание. Это то, что человек хочет привнести в мир полезного от себя. Он не обязательно рассматривает это как доход. Он видит это как нечто важное, что хочет оставить для других людей. Христианские корни в этой идее есть.
— Да, абсолютно верно. То, что я оставлю. Дело даже не только в бизнесе, но и в памяти. В том, как это происходило. В Нижнем, например, до сих пор вспоминают книжный магазин, который уже закрылся. Когда некоторые читатели попадали в «Полку», они вспоминали этот книжный: «Было похоже, как там». Там были очень крутые книги, хороший подбор интеллектуальной литературы. Да, действительно, это то дело, которое должно быть.
Любой книжный — это небольшой двигатель от чего-то к чему-то. Если хоть один читатель «Полки» прочитал книгу, и это принесло ему какую-то условную «пользу» — это уже хорошо. Я уверен, что их уже значительно больше. В этом суть: если нет пользы в деле, зачем тогда деньги? Если нет денег — тогда какой вообще смысл во всём этом? Если нет ни денег, ни идеи, вообще ничего. Дело ради дела — тоже странно.
— Кстати, насчёт истории. В Нью-Йорке есть очень много книжных магазинов, с которыми связана своя богатая и насыщенная традиция. Недавно про них снимали документальный фильм…
— Да, я смотрел.
— Я такую аналогию приведу. Есть у Нижнего Новгорода черта, которая роднит его с Москвой — это центральная пешеходная улица. Как Арбат в Москве, у вас это Большая Покровская. Мне кажется, можно провести параллель между современной сетью «Московский Дом Книги», которая начинала свою историю в 1967 году как один-единственный книжный магазин. У него уже есть богатая история. Мне кажется, «Полка» тоже со временем может превратиться в большой проект, о котором можно будет снимать фильмы или писать книги.
— Ну, может быть. Для этого нужно значительно больше времени. Развитие в регионах идёт в полтора-два раза медленнее. К тому же, в Нижнем уже есть своя небольшая сеть. Поэтому вряд ли я бы хотел, чтобы у нас была прямо сеть. Мне бы, скорее, хотелось расширить магазин, ассортимент, тематику, организовывать мероприятия. Хотелось бы, чтобы на стене здания появилась памятная табличка или что-то подобное в тот момент, когда нас здесь уже не будет. Любые хорошие дела обычно остаются в истории, о них рассказывают.
Мне кажется, история любого дела — она интересна. Другой вопрос — хочет ли об этом кто-то рассказать? Кинорежиссёр, писатель, исследователь. Но это всегда интересно, потому что за любым делом стоит история одного человека, который это дело начал. Бывает компания, но чаще всего это один человек.
— Я, скорее, не о том, что «Полка» должна превратиться в сеть, как МДК. Скорее, о том, что «Полка» стала культурным феноменом. Как, например, литературные кружки начала ХХ века.
— Конечно, я хочу, чтобы так было. Отчасти это уже происходит.
— А у вас есть какое-то нижегородское культурное сообщество, которое вместе с вами делает какие-то проекты?
— Есть, но их немного. У нас бывают точки пересечения, но общих проектов сейчас нет. Что-то подобное было. В своё время в стенах «Полки» стартовал курс по американской поэзии, начиная от Уитмена, Эмили Дикинсон, и до нашего времени. Я очень рад, что это начало происходить в наших стенах. Но в этом деле есть удивительная разрозненность.
Может быть, не так много людей готовы это делать. То, что вы сказали — это прекрасно, но не всегда должно происходить. Скорее, книжный должен брать инициативу в свои руки, всё это организовывать. Быть точкой притяжения. Вбирать разных людей с разными интересами, которые могут читать лекции, обсуждать фильмы, музыку, всё что угодно.
На регулярном семинаре «Археология Пскова и Псковской земли» старший научный сотрудник Псковского археологического центра Александр Яковлев опроверг версию о принадлежности клада, найденного в 2016 году, купцу Фёдору Плюшкину. Речь идёт о крупном кладе российских монет XV–XX веков и других ценностей, обнаруженном в Пскове во время исследования площадки под застройку в Музейном переулке. Клад занял пять картонных коробок, поместившихся в багажнике легкового автомобиля.
Ранее высказывалось предположение, что коллекция могла принадлежать Фёдору Плюшкину (1837−1911), местному купцу, одному из главных частных коллекционеров Российской империи конца XIX — начала XX века. Несмотря на то, что значительный объём его частного собрания в 1913 году выкупил Николай II и ныне он распределён между несколькими российскими музеями, судьбу части предметов установить не удалось и, возможно, она была спрятана.
При изучении найденного в 2016 году клада, как сообщил Яковлев, на нескольких предметах была обнаружена монограмма «А. С. Х.». Её удалось связать с титулярным советником Александром Семёновичем Хвоинским; он проживал именно в Поганкином (ныне Музейном) переулке. В 1910‑е годы Хвоинский был членом Псковского археологического общества и в годы Гражданской войны имел доступ к охране древностей. Какая часть из спрятанных в кладе предметов была его собственностью, а какая — украдена, неизвестно. Также неизвестно, как сложилась судьба Хвоинского после 1919 года — скорее всего, он уехал из Пскова, зарыв клад примерно в это время.
В подкасте «Всё идёт по плану» писатель и режиссёр Владимир Козлов рассказывает о жизни в СССР, развеивает мифы и опровергает фейки.
Сегодня VATNIKSTAN публикует текстовую версию выпуска об отдыхе и курортах в советское время — куда ездили, сколько стоили путёвки и легко ли было их получить, а также какие форматы летнего времяпрепровождения существовали.
На море. Фотограф Виктор Ершов. 1970‑е годы
Привет! Это — Владимир Козлов с новым эпизодом подкаста «Всё идёт по плану».
Приближается время летних отпусков, и в сегодняшнем эпизоде я хочу поговорить о том, как в советское время отдыхали и ездили в отпуск.
Советское государство постоянно декларировало важность отдыха для своих граждан. Ещё 4 апреля 1919 года вождь большевиков Ленин подписал декрет «О лечебных местностях общегосударственного значения».
В статье 119 Конституции СССР 1936 года было записано, что граждане СССР имеют право на отдых, включая «предоставление для обслуживания трудящихся широкой сети санаториев, клубов и домов отдыха». Такая же статья была в конституции 1977 года, последней советской конституции.
В Большой советской энциклопедии 1977 года, в статье «Санитарно-курортное лечение», сказано, что в СССР на начало 1976 года было около 400 курортов, 2400 санаториев и пансионатов с лечением на 504 тысячи мест, 6203 дома и базы отдыха и пансионатов на 828 тысячи мест. В интернете я нашёл расчёт одного из пользователей «Живого журнала», согласно которому при отдыхе в течение 20 дней за летний период (с 1 июня по 10 сентября) весь этот санаторно-курортный комплекс мог принять шесть миллионов человек, что не так уж много, учитывая, что в 1976 году население СССР составляло 255,5 миллиона человек.
Ещё в 1960 году большинство санаториев и пансионатов Советского Союза перешло в управление ВЦСПС — Всесоюзного центрального совета профессиональных союзов, — и путёвки туда стали распределять через профсоюзные комитеты, существовавшие на всех заводах, фабриках и прочих предприятиях и организациях. Те, кто любит рассуждать о том, как хорошо жилось в СССР, в качестве аргумента приводят, что профсоюзы выдавали часть путёвок бесплатно, а ещё какую-то часть — за 30% от стоимости. В интернете я нашёл скан советского журнала со статьёй об отдыхе граждан СССР, в которой сказано буквально следующее:
«Путёвка в санаторий на 24 дня стоит 120 рублей, а рабочие и служащие, отдыхающие по профсоюзным путёвкам, платят 36 рублей».
Звучит это, конечно, красиво, но с реальностью 1980‑х годов, которую я застал и помню хорошо, сочетается мало. Формально наша семья находилась в «привилегированном» положении: папа много лет был заместителем председателя профкома завода, на котором работал — «завкома», как это тогда называлось. Должность эту он занимал «на общественных началах», никаких доплат не получая. Вот председатель завкома был «освобождённым» — получал зарплату и больше ничем не занимался.
«На Чёрном море». Фото Александера Йирушека. 1970‑е гг.
По логике папа должен был легко получать доступ к путёвкам на отдых, если не бесплатным, то, по крайней мере, за 30% стоимости. В реальности такого не происходило — может быть, происходило раньше, в 1970‑е годы. Но в 1980‑е годы путёвки на отдых родители покупали не за 30% стоимости — может, какая-то «профсоюзная» скидка и была, но не такая большая. И, даже имея доступ к распределению путёвок, «отхватить» что-то сносное для себя папа мог с трудом. И чем дальше, тем сложнее это было.
В 1979 году, перед моим поступлением в школу, мы с родителями ездили в дом отдыха на озере Нарочь — популярном месте у белорусов и сегодня. Через год, когда я закончил первый класс, папе досталась путёвка в Гагру — не в пансионат или дом отдыха, а, как тогда это называлось, «туристическая» — по ней полагалось оплаченное проживание в частном секторе и талоны на питание в столовой. Количество путёвок было ограничено, и поэтому мама поехать с нами не смогла.
Ещё через год мы с родителями отдыхали в пансионате «Дзинтарс» в Юрмале. Пансионат запомнился деревянными корпусами с осыпающейся краской и огромным помещением столовой. На меня, девятилетнего, гораздо большее впечатление произвела экскурсия в Ригу — первый крупный город, где я побывал (на тот момент даже в Минске я был только проездом).
В следующий раз мы поехали семьёй на отдых через три года, летом 1984-го, и это был уже уровень пониже — база отдыха. Ничего лучшего найти просто не получилось. Помню, меня поразило количество этих баз отдыха, тянувшихся вдоль побережья Чёрного моря неподалёку от Одессы, в курортной зоне Каролино-Бугаз. Видно было, что построены эти базы отдыха были сравнительно недавно, и, как правило, строили их для своих сотрудников заводы, фабрики, колхозы.
Как я сейчас понимаю, это был новый формат отдыха, призванный решить проблему нехватки мест в пансионатах и домах отдыха.
Ялтинская набережная. 1980 год
К середине 80‑х советская система «санаторно-курортного обслуживания» просто не справлялась с растущим населением, не могла удовлетворить его запросы на отдых. В 1979 году население СССР составляло 262,4 миллиона, в 1985‑м — уже 276,3 миллиона, а к 1989 году выросло до 286,7 миллиона. О том, чтобы любой советский гражданин мог купить путёвку и поехать летом к морю, а тем более заплатив всего 30% её стоимости, речи не было.
Конечно, отдых советского гражданина не сводился к поездкам в санатории, пансионаты и дома отдыха. Кто-то плавал на байдарках по рекам, кто-то ходил в горы, и всё же к восьмидесятым это были достаточно редкие форматы отдыха, у которых были свои фанаты, но не очень многочисленные. Типичный советский рабочий или служащий либо проводил отпуск на даче (если она, конечно, была), либо старался поехать куда-либо к воде — к реке, к морю, к озеру.
Не знаю, кто впервые придумал формат базы отдыха, но идея по своей простоте и рациональности была по-своему гениальной. Из самых дешёвых материалов строились одноэтажные бараки — с внутренними стенами если и не из картона, то, по крайней мере, из какой-то деревоплиты. Отдельно строилась «столовая», холодильником для которой служил снятый с колёс рефрижератор. Удобств, можно сказать, не было. В туалет, устроенный в металлическом вагончике и обслуживавшем сразу несколько баз отдыха, нужно было идти через дорогу. Душ тоже был общим на несколько баз, и вода для него нагревалась на солнце — в пасмурную погоду нужно было обходиться холодной.
Наша база отдыха называлась «Лида»: в честь белорусского города, где находился построивший её для своих рабочих завод. Как он назывался, не помню, но он то ли выпускал, то ли ремонтировал какие-то компоненты автомобильных двигателей и имел партнёрские отношения с Могилёвским мотороремонтным заводом, на котором работал папа. Поэтому на папин завод поступило какое-то количество путёвок на «Лиду». Сколько стоили путёвки, я никогда и не знал. Вряд ли дорого, но в любом случае то, что за эти деньги получал покупатель путёвки, дорого стоить в принципе не могло.
Все комнаты были четырёхместными, кроме нескольких, предназначенных для привилегированных отдыхающих — в одной такой, двухместной, расположенной рядом с нашей, жил с женой председатель колхоза из Гродненской области. В его комнате был даже холодильник. В нашей из мебели были четыре металлические кровати со ржавыми спинками, четыре тумбочки и пара стульев.
На туристической базе
К нам троим подселили молодого учителя из города Мосты — тоже Гродненской области. И это даже не выглядело чем-то бесцеремонным, в советское время это было нормой, понятия приватности практически не существовало.
И все две недели мы с родителями жили в комнате с совершенно чужим человеком. К счастью, Саша оказался человеком приятным и сам стеснялся того, что его подселили к семье, а потому старался проводить время в основном вне комнаты, минимизировать своё присутствие.
Ещё одна деталь, характеризующая пребывание на базах отдыха. Помню, однажды рефрижератор сломался, и продукты некоторое время находились в нём без всякого охлаждения, но повариху это не смутило, и она приготовила и подала на обед курятину «с душком». Отдыхающие возмутились, и директору базы отдыха пришлось выдавать на обед консервы, извиняться и клятвенно обещать, что такое больше не повторится.
Через шесть лет — тоже по путёвке от папиного завода — я снова попал на базу отдыха в Каролино-Бугазе, только уже другую, «Светлый путь», названную в честь одноимённого совхоза в Одесской области, которому она и принадлежала. У совхоза также были взаимоотношения с ремонтным заводом: он для них ремонтировал двигатели грузовиков и, возможно, комбайнов. База «Светлый путь» ничем практически не отличалась от «Лиды», и такими же были десятки других баз отдыха, тянувшиеся по черноморскому берегу.
К тому времени я познал прелести ещё более экстремального формата организованного отдыха советских трудящихся. Это было летом 1988 года, я тогда закончил девятый класс. С путёвками на отдых на ремзаводе в тот год было совсем туго, и профком решил организовать поездку на Чёрное море на собственном автобусе — у завода был достаточно комфортабельный ЛАЗ с откидывающимися сиденьями.
Идея была в том, чтобы найти пустой кусок пляжа, поставить там палатки и отдыхать две недели. Папа записался в поездку вместе со мной, маме идея подобного отдыха не понравилась. В итоге после суток в автобусе человек 30 работников завода и членов их семей прибыли к Чёрному морю. Палатки поставили почему-то не на самом берегу, а в лесополосе в нескольких сотнях метров от моря.
«Удобства» были организованы следующим образом. Душ не предполагался: какой ещё душ, если рядом море? Туалет — выкопанная чуть в стороне от палаток яма, с трёх сторон окружённая конструкцией из деревянных стоек и картона. Открытая сторона — в направлении, удалённом от палаток. В идеале идти «в уборную» нужно было на пару с кем-либо, чтобы пока один справлял естественные надобности, второй стоял на стрёме и сообщал другим желающим, что «сортир занят».
Еду готовили на костре, варили какие-то супы в вёдрах, пекли картошку, жарили сало. В целом, с таким вот «диким» форматом отдыха можно было бы смириться, если бы не подвела погода: каждый день, практически с утра до вечера, с небольшими перерывами лил дождь. Палатки толком от дождя не защищали и не успевали просохнуть за те короткие промежутки времени, когда дождь прекращался. Это время использовали, чтобы просушить спальные мешки и прочие постельные принадлежности. От воды, затекающей в палатки, пытались спасаться, выкапывая канавки. Кто-то предпочитал спать в автобусе.
Предсказуемо, мужики заливали фрустрацию от испорченного отдыха алкоголем, которого было с собой не так много, а найти где-то поблизости оказалось тоже не слишком просто: горбачёвская антиалкогольная кампания 1985 года уже потихоньку негласно сворачивалась, но ни производство, ни инфраструктура продажи алкоголя к «дореформенным» временам не вернулись. Уже к 1990 году, когда я оказался на базе отдыха «Светлый путь», проблема алкоголя была решена за счёт домашнего вина: его продавали в трёхлитровых банках практически повсюду.
Дожди прекратились буквально за несколько дней до запланированного отъезда, но даже последние дни кайфовыми не получились: море было холодным, и толком в нём не накупались.
Такой формат поездки на море, в принципе, попадал в категорию «отдыха дикарями» — довольно распространённое понятие в позднем СССР. Хотя, когда говорили о том, что кто-то поехал отдыхать «дикарями», имелось в виду всё же несколько другое: поездка без путёвки, с арендой жилья, как правило, в частном секторе какого-либо курортного города или посёлка.
Пошло это название от поездок к морю с палатками — на «дикие» — в смысле, не оборудованные — пляжи, но постепенно любителей такого экзотического отдыха становилось всё меньше и «отдых дикарями» стал синонимом отдыха «без путёвки». Причём, несмотря на название, условия такого отдыха могли быть абсолютно не «дикие»: например, вполне приличная комната в доме или квартире, со всеми удобствами. Хотя, конечно, мог быть и барак вроде тех, что на «базах отдыха». Всё зависело от цены.
В этом сегменте «народного хозяйства» рыночные отношения существовали параллельно плановой социалистической экономике, и никто особо не пытался их регулировать и контролировать — к восьмидесятым годам властям было уже не до того.
Летом 1987 года, когда мне было 15 лет, мой старший брат с женой взяли меня с собой в Ялту. Ехали дикарями, жильё искали, прибыв в город, у тёток, сидящих у автовокзала. В итоге нашёлся вполне неплохой вариант в частном доме: комната для брата с женой и диван на веранде для меня. Сколько это стоило, не помню — думаю, несколько выше среднего. Нам повезло в том смысле, что хозяйка дома, Лариса, работала администратором в гостинице «Ялта» — одной из самых на тот момент дорогих и качественных гостиниц города. Пользуясь «служебным положением», Лариса несколько раз проводила нас на пляж гостиницы, куда допускались только те, кто там проживал. А проживали там далеко не рядовые советские граждане — например, я видел на пляже исполнителя патриотических песен о партии и комсомоле Иосифа Кобзона в красных плавках «Адидас». Были там и иностранцы — в основном, конечно, из соцстран, а в баре можно было купить редкие тогда блины с икрой — за рубли — и столь же редкое импортное пиво в жестяных банках — за валюту.
По контрасту, на обычном городском пляже Ялты творился ад. Чтобы занять клочок пляжа, нужно было вставать в шесть утра, и когда я однажды проспал и пришёл около семи, всё уже было занято, и единственное, что мне удалось отхватить, это кусок бетонного парапета, разделяющий части пляжа. Он, к счастью, был достаточно широким, чтобы на нём можно было лежать — что мы и делали, по очереди.
На ялтинском пляже. Фотограф Станислав Афанасьев. 1973 год
С 1990 по 1994 год включительно, я ездил по путёвкам от папиного завода в «Светлый путь». Меня, студента сначала Могилёвского машиностроительного института, потом минского иняза, тот уровень комфорта — а вернее, его практически отсутствие, — не то чтобы устраивало, но я просто этим не заморачивался, хотя, наверно, и тогда уже можно было бы найти более интересные варианты.
Самой запоминающейся получилась поездка 1991 года — практически совпавшая с путчем ГКЧП: я выезжал в Одессу утром 22 августа, на следующий день после провала путча. Но в те времена информация распространялась медленно, телевизор был далеко не на каждой базе отдыха, и не все его смотрели, не говоря уже о покупке газет в единственном, может, киоске на весь Каролино-Бугаз, и я, уже прибыв в «Светлый путь», всё ещё слышал байки о том, что «в Москве скинули Горбачёва, и президент теперь Янаев».
В один из ближайших дней я решил съездить на электричке в Кишинёв. Из Одессы она должна была идти всего несколько часов, но уже разгорался конфликт в Приднестровье, и протестующие перегородили пути. В результате электричка поехала каким-то окружным путём, который занял почти целый день, и в столицу тогда ещё Молдавской ССР я прибыл лишь к вечеру.
Толком не успев ничего посмотреть, я ночным автобусом — автомобильные дороги не были перегорожены — вернулся в Одессу, а там сел на электричку до Каролино-Бугаза. Дойдя от станции до «Светлого пути», я не пошёл в номер, а вышел на пляж.
Было ещё довольно раннее утро. Над морем всходило солнце. Кричали чайки. На пляже у бараков «Светлого пути» два парня и две девушки пили вино из стоявших рядом в песке двух трёхлитровых банок. Их совершенно не волновало, что сейчас происходило в Москве и столицах союзных республик, которые через три с небольшим месяца станут уже бывшими республиками СССР.
Подписывайтесь на «Всё идёт по плану» на «Apple Podcasts», «Яндекс.Музыке» и других платформах, где слушаете подкасты, а также получите доступ к дополнительной информации на «Патреоне».
Иностранная интервенция в России — это не столько честные сражения «грудь на грудь», сколько колониальная политика и военные преступления. Массовыми расстрелами и пытками мирного русского населения отметились в своё время и американцы, и японцы, но всех их превзошли английские интервенты, создавшие возле Архангельска самый настоящий концлагерь. О первой фабрике смерти для русских людей, об убийстве невинных, о памяти и забвении и пойдёт речь.
О том, что концентрационные лагеря придумали не карикатурные звероподобные фашисты с плакатов Кукрыниксов, а вполне себе аристократичные британские военные во время Второй бурской войны, сегодня знает каждый любитель истории. Бесстрастный интернет одну за одной открывает нам фотографии конца XIX века, с которых испуганно смотрят сидящие у белых палаток бурские семьи, загнанные за колючую проволоку на их же родной земле. И хотя английские историки эту мрачную страницу в книге судьбы Великобритании предпочитают перелистывать с торопливым неудовольствием, бурам в каком-то смысле повезло: по крайней мере, об их трагедии знает весь мир.
О британском концлагере на русском острове Мудьюг в англоязычном мире не знает практически никто. Ни всемогущая «Википедия», ни тематические форумы, ни многочисленные СМИ. Упоминание о настоящем лагере смерти, построенном англичанами для русских людей на русской земле, словно вычеркнуто из англоговорящего интернета, следуя простому принципу сети: «Если о событии нет ничего в интернете, то, по всей видимости, его и не было вовсе». Первый же полноценный репортаж, в котором прозвучало слово «Мудьюг», вышел на «Би-Би-Си» лишь в октябре 2017 года — спустя 99 лет после того, как здесь был замучен первый русский человек.
Памятная доска с острова Мудьюг
Впрочем, вместо честного признания: «Да, здесь был английский концлагерь, в котором англичане вместе с французами убивали русских», журналистка «Би-Би-Си» Люси Эш делает лишь то, что принято комментировать едкой фразой «а теперь следите за руками». Отметив вскользь, буквально в одном предложении: «Британские солдаты создали здесь то, что россияне считают первым концентрационным лагерем в своей стране», Эш в остальном повествует о происходящем в лагере без какого-либо упоминания о национальности его охранников, а уже спустя пару десятков абзацев «забывает» о главной теме репортажа, живописуя вместо этого зверства местных большевиков.
Несмотря на желание Лондона навсегда забыть эту тему, факт остаётся фактом: Мудьюг (а чуть позднее и Йоканьга) — это кровавые пятна английской интервенции. Мудьюг — это первый концлагерь для русских гражданских, первый из построенных на территории Советского государства и единственный, созданный военными страны, с которой СССР не находился в состоянии войны. Это потом, намного позже, появятся и Саласпилс, и Малый Тростенец — но первым местом для физического уничтожения просто подозреваемых в сотрудничестве с большевиками станет небольшой остров в 60 километрах от Архангельска.
Британские и французские военные в Архангельске. 1919 год
Британские интервенты, высадившиеся в Архангельске 2 августа 1918 года, не стали терять времени даром: планируя максимально быстро продвинуться вверх по течению Северной Двины, они сразу же ввязались в бои с частями красного Северного фронта. В активе островитян был не только мощный речной флот, состоявший из двух десятков кораблей, но и превосходство в вооружении (мощные пулемёты Льюиса против красноармейских «мосинок») Всё вместе это рисовало перед англичанами самые радужные перспективы, а командующий экспедиционным корпусом генерал Фредерик Пуль, предвосхищая знаменитую фразу Павла Грачёва о Грозном и двух десантных полках, заявлял, что уже 20 августа будет пить шампанское в Котласе.
Как это чаще всего бывает, реальность разошлась с ожиданиями британцев практически сразу — оборванные и полуголодные красные отряды почему-то не спешили сдаваться в плен и сражались с неожиданным упорством. Нехватку оружия большевики компенсировали высоким боевым духом, имели в командирах ветеранов Первой мировой и удачно чередовали набеговую партизанскую тактику с отчаянными, тщательно спланированными рейдами. В результате всего этого к осени 1918 года забуксовавшим британским частям не оставалось ничего иного, кроме как окопаться в районе Шенкурска — в 400 километрах от вожделенного Котласа.
Заключённые концлагеря на острове Мудьюг
Вместе с неудачами и потерями в боях к британцам пришло озлобление. Не имея возможности дотянуться до армии большевиков, интервенты вместе со своими коллегами из стана белогвардейцев развернули в Архангельске настоящий террор против гражданских.
Охотясь за шпионами и диверсантами, английская контрразведка в прямом смысле слова хватала всех, кто попадался на глаза, от кочегаров, служивших на кораблях под красным флагом, до вчерашних гимназистов, имевших несчастье «засветиться» секретарями в местных партячейках. Пойманных отправляли во вместительную городскую тюрьму, но уже совсем скоро она буквально захлебнулась от количества заключённых.
О масштабах устроенной англичанами грандиозной облавы можно судить всего по двум простым цифрам — хотя камеры тюрьмы были рассчитаны в среднем на 12–14 сидельцев, в каждую из них набивали по 60 (!) человек, а в целом за всё время британской интервенции в тюрьмах и лагерях побывал каждый десятый (!!) житель тогдашней Архангельской губернии. Частично «разгрузить» камеры по-своему (то есть массовыми ночными расстрелами без суда и следствия) пыталась белогвардейская «Особенная временная следственная комиссия по делам арестованных», но тюрьма продолжала неумолимо разбухать — и тогда за дело взялись компетентные англичане.
Братская могила русских заключённых, погибших на Мудьюге
23 августа 1918 года 134 узника архангельской городской тюрьмы были выведены под английским конвоем на улицы города. Уверенные в том, что идут на расстрел, заключённые успели проститься друг с другом и с белым светом, но конвоиры сначала привели их на местную пристань, а затем, погрузив в баржи, перевезли на расположенный неподалёку остров Мудьюг. После размещения в грубо сколоченных бараках людям наконец-то сообщили об их дальнейшей судьбе. С этого момента все они — ещё мгновение назад обычные советские граждане, находящиеся под следствием — переводились в разряд военнопленных, фактически превратившись в бесправных рабов английских и французских военных.
Чтобы понять весь ужас положения мудьюгских узников, стоить пояснить, что многие из них вообще не имели отношения к большевистскому подполью.
По свидетельству Павла Рассказова, человека, прошедшего Мудьюг и описавшего увиденное там в «Записках заключённого», идейными коммунистами (комиссарами, революционными матросами, председателями союзов рабочих, секретарями комитетов) была лишь половина попавших в лагерь. Остальные были в лучшем случае поставленной под красное ружьё крестьянской молодёжью, штатскими, служившими у большевиков по вольному найму, или просто обычными людьми с улицы, попавшими в сеть контрразведки по ложным доносам.
Сторожевая вышка и бараки
Несмотря на то, что Архангельск был всего в нескольких десятках километрах, законы Советской России на Мудьюге больше не действовали. Почти полторы сотни русских людей теперь подчинялись всего лишь одному закону — закону британского концентрационного лагеря. Правила были по-английски простыми и лаконичными: «смерть за побег», «смерть за отказ от работы», смерть практически за всё — даже за исполнение революционных песен. Из еды — четыре небольшие сухие галеты (200 граммов), полбанки дешёвой полупротухшей тушёнки (175 грамм), щепотка риса (40 грамм) и десять грамм соли.
Как писал всё тот же Рассказов, интервенты выбрали изуверски гениальную стратегию:
«<…> Под влиянием голода люди доходили до <…> жуткого состояния, <…> оставаясь до могилы верными этим низменным инстинктам, которые проснулись в них благодаря этой невозможной обстановке, созданной представителями „культурного“ запада. Эти варвары не лишали нас немедленно жизни, а создавали такие условия, в которых жить было невозможно. Они гуманны, они не убивают людей и если люди умирают „сами“, то это не их вина. Такова была политика и психология наших палачей».
Бараки лагеря
Происходившее на Мудьюге следующие 10 месяцев, лучше всего охарактеризовать словосочетанием «фабрика смерти». Двенадцатичасовая рубка леса или земляные работы сменялись тревожными перерывами на сон: чтобы заключённые не чувствовали себя как дома, французские охранники каждую ночь врывались в бараки и избивали первых попавшихся под руку прикладами винтовок.
Обычным делом стали отмороженные конечности, цинга и гангрена. Отсутствие в промёрзлых насквозь бараках бань и умывальников привело к тому, что одежда сгнивала прямо на телах узников; вшей было так много, что с некоторых заключённых их сметали в буквальном смысле метлой.
С прибытием в декабре нового коменданта лагеря, французского контрразведчика Лерне, жизнь пленных окончательно превратилась в ад. Заключённым было запрещено варить и подогревать еду в печах, за малейшую провинность каждого из них ждала яма-ледник, в которой люди за ночь замерзали насмерть. Свирепствовал тиф, но единственным решением интервентов в этой ситуации стал лазарет, где сквозь щели в досках был явственно виден солнечный свет; лазарет, ставший, по словам Рассказова, «могилой не только для больных, но и для здоровых».
Впрочем, можно было бы пережить и это — если бы не жуткий голод, сводящий людей с ума, заставляющий их испражняться один раз в 10–14 дней и рисующий картины, которые мы все увидим ещё раз в концлагерях Третьего рейха:
«Помню, как в первые дни, срывая возвышенность для засыпки болота, откопали бочку гнилой воблы, зарытой за недоброкачественностью ещё во время пребывания на острове гарнизона Красной армии. Эта сгнившая рыба страшно воняла, но голод не тётка, и заключённые тайком от французов, вырывая друг у друга, хватали её и прятали в карманы, в шапки, под рубашки. Вечером после работы стали варить рыбу в бараке. Когда вода в котелках стала нагреваться, эта гниль расползалась, распространяя такое страшное зловоние, что невозможно было дышать и приходилось открывать двери, чтобы впустить струю свежего воздуха. <…>
Охранники и заключённые концлагеря
И всё же, несмотря ни на что, голодные люди с жадностью набрасывались на эту гнилую рыбу, один вид которой заставлял содрогаться. Но ещё более омерзительные сцены разыгрывались под окнами дома, где жили французы. Там выливались помои и проходившие мимо заключённые бросались под окна и, ползая на четвереньках в помойной яме, хватали всё, что могли найти мало-мальски питательного: кости, куски грязного сала, кожуху картофеля. „Культурные“ французы выбирали момент и выливали на несчастных вёдра помоев. Но забывшие всё, кроме голода, люди старались и в этих, вылитых на их головы помоях, найти для себя отбросы пищи, а сверху звучал сытый, пьяный смех французских солдат».
Остатки одного из бараков
Напомним ещё раз: на момент существования концлагеря Антанта и Советская Россия не находились в состоянии войны. Английский контингент де-юре выполнял вспомогательные функции. Люди, собранные в лагере, не участвовали в боях против британских частей. Они не убили ни одного англичанина, де-юре и де-факто не являлись военнопленными, а подавляющему большинству из них даже не было предъявлено обвинение в сотрудничестве с большевиками. Для жестокости, которую демонстрировали англичане и французы, не было даже номинальных причин — и тем более жутким кажется упорство, с которым интервенты низводили русских людей до состояния живых трупов.
Обо всём, происходившем в лагере, отлично знал новый командующий британским корпусом Эдмунд Айронсайд. Музей лагеря в Мудьюге хранит фотокопии его записок, в которых генерал упоминает о том, что «среди русских заключённых на острове Мудьюг начинается цинга…из-за труднодоступности лагеря пайки были урезаны».
И хотя далее Айронсайд старательно выводит для потомков каллиграфическое: «Посмотрим, что можно сделать. Нам нельзя, чтобы о лагере пошла дурная слава», фразой позже он так же, как и корреспондентка «Би-Би-Си», умело уводит разговор в сторону, сетуя на кровожадность «русских охранников» концлагеря.
Слова Айронсайда о русских, от которых он намеревается требовать «хорошего отношения к соотечественникам», насквозь пропитаны ложью и лицемерием. Да, в лагере на Мудьюге были своеобразные «капо» — бывшие царские офицеры. Назначенные комендантом лагеря начальниками бараков, они не гнушались избивать своих товарищей по несчастью и отбирать у них половину скудного пайка. Но не они приказывали морить людей голодом. Не они приказывали замораживать русских в ледниках заживо. Не они поставили врачом лагеря садиста, который вместо лечения избивал больных заключённых. Всё это делали руками французских охранников «цивилизованные» англичане.
Кошмар на Мудьюге продолжался вплоть до июля 1919 года. После решения генштаба Антанты о срочной эвакуации всех союзнических частей, история с лагерем наконец-то закончилась — но только для англичан и французов. Часть заключённых (по разным источникам от 50 до 200 человек) была увезена в Англию, в концлагерь Уитли-Бэй, где русские узники в качестве бесплатной рабской силы целый год работали в местных каменоломнях. Кого-то перевели в заботливо оборудованный англичанами концлагерь у села Йоканьга, кто-то остался на Мудьюге, переделанном под белогвардейскую каторгу. Лагерь опустел только 16 сентября 1919 года, когда после неудачного мятежа заключённых всех пойманных и выживших окончательно перевели в Йоканьгу.
Обелиск на острове Мудьюг. В передней части отчётливо виден обрушившийся от времени барельеф. Фото Сергея Яковлева
В наследство от англо-французской фабрики смерти на мудьюгской земле осталось 93 безымянных креста. Учитывая, что некоторые могилы стали пристанищем сразу для двух или трёх тел, общее число погибших — умерших от тифа и дифтерии, замороженных в карцере, расстрелянных охранниками, погибших от истощения — варьируется от 200 до 300 человек. И хотя на каждом из этих крестов в своё время была табличка с именем и датой смерти, по приказу одного из комендантов каторги Прокофьева (желающего скрыть следы преступлений интервентов и белогвардейцев) все эти таблички были уничтожены, кресты срублены, а могильные насыпи срыты.
Потомки к памяти замученных отнеслись по-разному. Кровавые коммунисты уже 12 августа 1928 года возвели на острове памятник «Жертвам интервенции», заменив его через 30 лет на исполинский гранитный обелиск высотой с девятиэтажный дом. Кроме того, в 1938 году на Мудьюге был открыт «Музей каторги», посетители которого могли пройти мрачной тропой заключённых и увидеть лагерь изнутри, от бараков и карцера до вышек с ограждениями из колючей проволоки. Регулярные экскурсии сделали его довольно популярным местом: по количеству бывавших здесь ежегодно туристов «Музей каторги» занимал второе место по области — сразу после Соловецких островов.
Экскурсии в «Музей каторги»
Пришедшие к власти после развала Союза демократы и либералы отметились совсем иными решениями. Сначала коммунистической пропагандой были признаны экспозиции музея, потом прекратились экскурсии, чуть позже на остров перестали ходить пассажирские суда, а в 2012 году Мудьюг и вовсе был исключён из расписания Архангельского краеведческого музея. В сентябре 2020 года репортёр «Regnum» Владимир Станулевич застал Мудьюг в постапокалиптическом состоянии:
«Рухнувшие бараки, вышки…деревья, упавшие на захоронения, сгнившие „в ноль“ мостки и крыльцо музея…раскачивающийся на ветру 25-метровый обелиск. Самое дикое — сваленные в кучу надгробия расстрелянных».
Подобное запустение проще всего было бы объяснить отсутствием денег, если бы на фоне ржавых оград братских могил русских заключённых не блистали новенькой краской надгробия погибших здесь в Гражданскую войну англичан. По мнению архангельских историков и общественных деятелей, сделано это было для того, чтобы не создавать неудобства именитым британцам — например, герцогу Кентскому или дочери королевы Елизаветы II принцессе Анне — регулярно посещающим воинские захоронения своих соотечественников. Всё по заветам современного чиновничьего российского мира: чужим — слава и вечная память, своим — унижение и забвение.
Сваленные в кучу надгробия с могил узников концлагеря
Вместо постскриптума. Как считает Станулевич, музей на Мудьюге стал одной из разменных монет в большой игре английского истеблишмента. В обмен на поддержку на международной арене Лондон мог настоятельно порекомендовать российским политикам «не ворошить прошлое», «забыть» об участии английских войск в иностранной интервенции или, по крайней мере, «облагородить» историческую память. В результате мы имеем полуразрушенную стену коммунаров на Вологодском кладбище Архангельска, убранный с центральной улицы города трофейный британский танк, гниющие бараки Мудьюга — и всё на это фоне торжественных и радостных публикаций в «Коммерсанте» о вычищенных и отремонтированных памятниках британцам в Архангельске, Мурманске и Североморске.
Непонятно, что в этой ситуации вызывает большую горечь: стремление отечественных чиновников-манкуртов выслужиться перед влиятельными европейскими «партнёрами» или абсолютная уверенность Англии в собственной правоте и непогрешимости.
За сотню лет, прошедших с момента смерти первого русского в британском концлагере, со стороны англичан не прозвучало ни единого извинения.
Англичане избегают упоминания об интервенции даже на могильных плитах, заменяя это слово обтекаемым определением «Великая война 1914–1919 годов». Апогеем точки зрения Лондона на мудьюгские события стала циничная фраза, прозвучавшая в уже упомянутом выше репортаже «Би-Би-Си»:
«Люди на войне умирают всегда и повсюду. Так что 300 погибших — это не так уж и много».
В рубрике «Музыкальные релизы» мы каждый месяц рассказываем о новых интересных синглах и альбомах отечественных музыкантов самых разных жанров, которые вполне могут украсить ваш плейлист.
Сегодня в подборке релиз от Shortparis в атмосфере революционной России, новый альбом «Психеи» и многое другое.
Shortparis — «Говорит Москва»
Месяц начался с нового клипа Shortparis. Группа продолжает традицию релизов на знаменательные даты: хит «Cтрашно» был выпущен 12 декабря 2018 года, в День Конституции, а «Говорит Москва» вышел в первый день мая. Нужно отдать должное, санкт-петербургская группа с новокузнецкими корнями всё ещё занимает место одной из самых эффектных групп в России, что закрепил и новый клип.
«Говорит Москва» — это путешествие по образам революционной России, которые, несмотря на эпический размах клипа, работают менее успешно, чем триггеры в «Страшно».
Если в своём первом настоящем хите группа смогла достаточно ловко отразить идею, что теперь «политическое равно личному», то новая работа представляет политическое как нечто надличностное. Оттого и клип кажется менее тонкой работой, чем «Страшно».
Однако новый релиз обнажает и другие проблемы, которые стали замечаться и аудиторией группы: с 2018 года Shortparis пишут исключительно на один набор тем (политика, милитаризм, насилие), что ощутимо снижает эффект от выхода каждого нового видео. Помимо этого, буквально никаких изменений не претерпела и музыка — это по-прежнему бойкий пост-панк с неменяющейся интонацией Николая Комягина.
В 2019 году я написал, что «практически все треки группы звучат как идеальный саундтрек к хоррор-фильму, к ним трудно относиться как к „песням“ в самом банальном смысле слова. Особенно учитывая, что и сам коллектив просит, чтобы к нему относились не как к арт-проекту, а как к музыкальной группе. Выражаясь более популярно, это музыка существует, простите, не „для души“, а в качестве подпоры для концертов, перформансов, клипов». Увы, это замечание актуально до сих пор.
Хаски — «NPC»
Рэпер Хаски, как и Shortparis в своём сегменте, бьёт все рекорды по количеству потраченных на препарирование его музыки букв. Тем не менее причина не только в музыке, но и во всевозможных перформативных выходках рэпера, которые, положа руку на сердце, выглядят сумасбродством ради сумасбродства. Теперь подобным образом слушается и музыка.
Ещё с прошлого альбома «Хошхоног» создалось впечатление, что Хаски потерял тему: если раньше в его музыке через «Я» сквозило «Мы», то в последнем альбоме собеседником Хаски выступает как будто он сам. Что, возможно, осознанный жест, учитывая обложку альбома, где Хаски смотрит на себя в зеркало.
В новом треке «NPC» собеседника нет и вовсе. Это короткий скетч к сериалу «Happy End», тематически в чём-то вторящий давнишнему «Пироману», только завязанный на юморе, а не на злобе. Что осталось прежним, так это практически подростковое отторжение от сетевого образа жизни. Несмотря на свою утилитарную функцию, трек оставляет закономерный вопрос — что рэпер будет делать дальше, когда темы для творчества, кажется, иссякли?
«Когда мы поймём, что уже не попадаем в повестку дня и актуальность в том виде, в котором мы есть, тогда группа „Комсомольск“ прекратит существование. Постараемся уйти вовремя».
О том, что их время прошло стали говорить ещё по выходу двух предыдущих релизов. Некогда безотказно работавший метод использования мемов, как поп-языка, быстро канул в Лету. Группа, славящаяся тем, что относилась к себе, как к сторонним комментаторам по принципу «я просто текст», тоже.
Теперь «Комсомольск» о банальной рефлексии, раскатанной по целым альбомам, где каждая песня звучит идентично следующей и предыдущей. Этот альбом, увы, только подтверждает опасения, что группа исписалась. Слушать дальше ребят, к сожалению, не возникает никакого желания. По крайней мере, до тех пор, пока «Комсомольск» не переизобретут если не себя, то свой вокабулярий. Хотя, конечно, хотелось бы услышать изменений и чисто музыкальных.
«Тима Ищет Свет» — «Тост»
Расхваленный «Тима ищет свет» выпустил первый полноценный клип на песню «тост». Казалось бы, уже миновало то время, когда «Афиша» могла создавать новые имена в музыке. Тем не менее она во многом оказалась ответственна за концептуализацию ряда артистов, которых обозначила «новыми грустными». И главным лицом этих грустных стал Тима.
История, стоящая за последним альбомом, на песню с которого и вышел клип, следующая: Тима использовал дешёвую рекламу, расклеивая тизер альбома в стиле плакатов с пропажей людей, после чего телеграм-каналы о музыке разразились ещё более открытой рекламой релиза.
Идея, стоящая за пиар-кампанией альбома и его музыкой проста и гениальна одновременно: Тима по большому счёту просто переупаковал для поколения зумеров залежавшийся и, казалось бы, забытый рок, вроде «7б» и «Кукрыниксов». К счастью, вышедшее видео не выглядит такой дешёвой работой, как пиар-кампания альбома «Зеркало» и интонационный бубнёж с него же.
При всей аскетичности, это действительно хорошая операторская работа с аллюзиями на «Настоящий детектив». Правда, случайные они или нет сказать трудно, так как никакого целеполагания всё равно не формируют. Но красиво.
Другое дело, что всё, что предлагает видеоряд, мы раз от раза наблюдаем последние годы. Это снова изображение России, как беспросветной территории. Снова Россия, агрессивная к частному человеку. Снова игра на устаревшем клише, что «Россия для грустных».
Вполне легитимное изображение, но безумно осточертевшее. По большому счёту, «Тост» — это рисование чёрной краской на чёрной бумаге. Проблема в том, что это видео существует не вопреки ситуации. А уж очень хочется надеяться на появление артиста, способного сказать новое слово в отечественной визуальной культуре. Вряд ли этот артист Тима, но, хочется надеяться, что и он найдёт какой-то новый свет.
«Психея» — «Видения»
«Психея» относится к тем группам, о которых нынешнее поколение двадцатилетних знает, но не слушало. Психея, это как The Fall — осмелиться послушать их сегодня практически равносильно отправке в эдакую аудио-экспедицию. Правда, в отличие от манчестерской группы, здесь дело не столько в количестве альбомов, сколько в коннотациях — так ли много людей на самом деле хотят вернуться в пресловутый 2007?
Может быть, для тех самых двадцатилетних выход нового альбома «Психеи» окажется событием, дескать: «можем говорить про себя как про современников». Что ж, можно только порадоваться. Правда больше за слушателей, чем за группу.
Фео — человек, чьи интервью (на мой сугубо личный взгляд) всегда были интереснее музыки (во многом, как и в случае с Марком Е. Смитом). И когда такому человеку оказывается нечего сказать, тогда страдает и без того слабая музыка. Думаю, что без исключения все поколения помнят разговор Фео с редакцией The Flow в небезызвестной документалке, где фронтмен «Психеи» стёр в порошок современных рэперов (что, конечно, вызвало негодование у интервьюеров). Очень бы хотелось, чтобы схожие эмоции вызвал и новый альбом. К сожалению, он оторван от нынешнего момента настолько, насколько можно представить в отношении этой группы.
«Йулай» — «Несносный мальчик»
«Йулай» — это одновременно коллаборация поэта Вани Пинженина и музыканта Димы Eto Eto c молодой артисткой Юлии Мельник, и альтер-эго самой Юлии. Во времена тривиальной и вирусной поп-музыки, которая не осточертела, разве что, самым непритязательным слушателям, всё же есть один положительный момент: они неизбежно порождают артистов, готовых идти вопреки времени. «Йулай» — пример именно такой артистки.
Со своей тягой к монохромной поэтизации повседневной жизни, она не боится показаться анахроничной на фоне цветастых артистов, агрессивно пытающихся вызвать выброс дофамина. Вместо этого «Йулай» пишет грустные, но в меру саркастичные песни, созвучные русскому духу. В определённом смысле «Йулай» примиряет два времени: с одной стороны, ностальгию Луны по временам, когда девушки хотели быть любимы, а с другой — времена автономности Земфиры, когда девушки стали любимы, но на других основаниях.
Летом этого года на дне Чудского озера продолжатся исследования зоны Ледового побоища. Итогам предыдущих экспедиций и будущим поискам была посвящена пресс-конференция в ТАСС, состоявшаяся 28 мая. В организации экспедиций участвует Российское военно-историческое общество (РВИО).
На протяжении последних лет исследователи сделали точную съёмку рельефа дна Чудского озера в районе впадения в него реки Желча — именно в этом районе, скорее всего, состоялось знаменитое сражение. При составлении карт учитывалось изменение уровня воды — по мнению специалистов, с XIII века вода в озере поднялась примерно на 3 метра.
Заместитель председателя регионального отделения РВИО в Ленинградской области Владимир Казаков объяснил, к каким выводам привело это исследование:
«Изучая получившееся изображение, мы пришли к выводу, что берега реки и тогда были сильно заболочены. Поэтому можно сделать логичный вывод, что знаменитая битва происходила, скорее всего, не на льду озера, а на замёрзшем болоте. Эта поверхность достаточно твёрдая, чтобы выдержать вес даже тяжело вооружённых конных воинов».
Поисковикам также удалось обнаружить на дне обломки большой скалы, разбросанные на довольно обширном участке. По сведениям, взятым из архивных документов, стало ясно, что речь может идти о каменной глыбе, взорванной в начале XX века — она представляла опасность для судоходства по озеру. Эта же глыба вполне может быть Вороньим камнем, который фигурирует в описаниях битвы на Чудском озере и который мог оказаться затопленным на небольшой глубине из-за подъёма уровня воды.
В планах экспедиции на летний сезон 2021 года — съёмка и изучение обломков скалы и создание 3D-модели возможного первоначального вида Вороньего камня.
VATNIKSTAN продолжает регулярную рубрику «Русский киностриминг». В конце каждого месяца мы рассказываем вам о российских сериалах и фильмах, вышедших на онлайн-площадках.
Месяц май с длинными путинскими выходными выдался богатым на киностриминговые премьеры. Однако тематика новинок не блещет оригинальностью — почти всё это фильмы про советскую эпоху (ужасы в пионерском лагере в «Пищеблоке», ужасы в Соловецком лагере в «Обители», восхождение лыжников-чемпионов в «Белом снеге», подвиги войны в нашумевшей «Зое», к шуму вокруг которой мы присоединяться не будем, и герои мира в «Сахаров. Две жизни»). Причём фильмы практически полностью серьёзные.
Отделяет их разная степень отношения к первоисточнику. Алексей Иванов и Захар Прилепин участвовали в экранизации своих романов «Пищеблок» и «Обитель» лишь косвенно — права выкуплены, съёмки запущены, далее только имя в титрах. Елена Вяльбе, чья история легла в основу спортивной драмы «Белый снег», участвовала на всех этапах съёмок. И это не только из-за того, что в фильме в главной роли играла её внучка Ангелина. За фильм «Зоя» лицом и именем отвечали Министерство культуры и Российское военно-историческое общество. Над фильмом «Сахаров. Две жизни» работала команда, обогатившая отечественный экран документалками нового масштаба — «С закрытыми окнами» про рэпера Децла и «Это Эдик» про писателя Эдуарда Успенского. Давайте посмотрим!
«Пищеблок», Кинопоиск HD
Сериал, основанный на романе Алексея Иванова («Географ глобус пропил», «Сердце Пармы», «Тобол»), сталкивает самые разные темы: пионеров и вампиров, советские песни и зарубежные диско-ритмы (привет сериалу «Очень странные дела»), товарищеские отношения и животное повиновение, летнее эротическое томление и кровожадное вожделение.
Летом 1980 года в пионерский лагерь на Волге приезжает олимпийская смена. При свете дня дети играют в спортивные игры, девочки репетируют музыкальные номера, исправно делается стенгазета. По вечерам все собираются в деревянном доме ветерана Серпа Ивановича (Сергей Шакуров) смотреть соревнования. Ночью наступает время страшных историй: в детских легендах статуя гипсовой горнистки мстит пионерам за своего разбитого гипсового возлюбленного, беглые зэки едят человечину, а огромная паучиха тащит в своё логово пионервожатую.
Среди активных пионеров выделяется главный герой, который почти всегда у Алексея Иванова очень похож на автора. Впечатлительный, худощавый и неспортивный мальчик в очках Валерка Лагунов (Пётр Натаров), однажды ночью заметивший странное поведение соседа по комнате, спешит пролить свет на мистические происшествия в лагере «Буревестник». Не зря же его фамилия отсылает к греческому «логосу».
На уровне отсылок работает и вампирская идеология. Красная кровь на клыках удачно сочетается с красными галстуками послушных пионеров. Безвольные дети, подчинённые вампирами, стройно шагают под ритмы барабана. На вопрос, откуда возникли вампиры в лагере, отвечает автор литературного первоисточника Алексей Иванов:
«Мне уже в детстве хотелось, чтобы существовали вампиры. А также зомби, динозавры, монстры и какие-нибудь инопланетяне. В романе я ограничился вампирами. Они позволяли мне поговорить о том, о чём я хотел, — о влиянии идеологии на свободу личности. И о моей любимой теории Ричарда Докинза, на которой я и построил „Пищеблок“».
Теория Ричарда Докинза утверждает, что история — это борьба информационных комплексов. Согласно ей, религия, культура, экономика, государство и все другие институты являются прежде всего информационными комплексами, сводами законов, мнений и поведенческих практик. Эти информационные комплексы живут по типу экологических систем — как лес, поле или муравейник. Они могут нападать друг на друга, погибать, угнетать или поглощать соперника.
Пионерство, советская идеология, по Иванову, вовсе не являются злом, однако они становятся очень удобным для него вместилищем. Тоталитарная идеология, на примере советского лагеря, оказывается прекрасным прибежищем для вампиров. Беззаботному пространству детей угрожает древний ужас, который прячется под оболочкой красных пилоток и бравых песен о прекрасном будущем.
Кто же останется в живых? Узнать можно в романе или в его экранной адаптации. Все восемь серий будут выходить по очереди еженедельно до начала июля.
Теги, которые редакторы онлайн-кинотеатра ВГТРК прикрепили к сериалу, вобрали в себя всё самое русское от русской культуры: «Фильм, российский, история, любовь, экранизация, репрессии, политзаключённый, лагерь, Сергей Безруков».
Сериал, снятый по роману Захара Прилепина («Санькя», «Патологии»), был анонсирован каналом «Россия‑1» уже давно. Около двух лет назад в интернете появился его первый трейлер, и с тех пор десятки тысяч зрителей ждали, когда же столь ожидаемая премьера выйдет в эфир. Фактически все серии вышли онлайн в один день — 30 апреля, за 11 дней до телевизионной премьеры. Неожиданный ход, сыгравший на руку популярности киностримингового сервиса ВГТРК.
Соловецкий лагерь, который с давних пор имеет репутацию исправительного заведения со строгими порядками, в 1927 году зритель видит глазами отцеубийцы Артёма Горяинова (Евгений Ткачук). Он прибывает на остров, где комендант лагеря Эйхманис (Сергей Безруков) будет выковывать из него нового советского человека. С самого начала сериала, с заставки, в сюжет вкрапляется документальная съёмка — приезд заключённых, их работы, заслуженный досуг, спортивные состязания.
Обитель в сериале — неоднозначное место. В один день героев губят на непосильных трудах по колено в воде, бьют палками, расстреливают за взгляд не так и не туда, в другой день предлагают вступить в спортивную секцию, в третий — сыграть в театре, в четвёртый — посетить полуподпольный (санкционированный администрацией лагеря) светский вечер осуждённых контрреволюционеров. Лагерь особого назначения уникален своей широкой культурной программой.
Актёрский состав — сильная сторона сериала. Впечатляет Евгений Ткачук в роли главного героя. Удивительно хороша Александра Ребёнок, своей игрой вытянувшая не самую вразумительную любовную линию. Как всегда хорош Сергей Безруков, вжившийся в роль философствующего маньяка-комиссара — и пафосный шёпот, и истеричные крики нагоняют ужаса.
В сериале очень много отступлений — где-то сюжет выхватывает события прошлого (убийство отца Артёма), где-то показывает будущие события (расстрел Эйхманиса в 1938 году), где-то мечтания главного героя. О работе над ролью чекиста в сериале «Обитель» отвечает Сергей Безруков:
«Это человек идейный, принципиальный и деятельный, отдавший свою жизнь революции, который по-своему понимает значение благ для всего человечества. Такими как раз были многие люди, вершившие революцию в 1917 году. Работая над ролью, я хотел „заглянуть в глаза“ этому человеку, когда в 1938 году он был приговорён к казни. В финале своей жизни он говорит, что: „Мы вроде бы подписали заключительный договор со смертью и всё делали правильно“. И вот в этот страшный момент на его лице появляется какая-то беззащитная, беспомощная улыбка, смешок и мимолётные вопросы: „Ну как же так? Что я сделал неправильно? Почему всё так сложилось?“».
Противоречивый герой противоречивого сериала. Пожалуй, к этой истории надо относиться как к притче, как к иносказанию, как к собранию сотен поломанных судеб, собравшихся под сводами древней обители.
В 1997 году на чемпионате мира по лыжным гонкам в норвежском городе Тронхейм впервые в истории лыжного спорта российская лыжница Елена Вяльбе (на экране Ольга Лерман) завоевала пять золотых медалей из пяти возможных. Король Норвегии (Лассе Линдберг) приглашает спортсменку в королевский дворец. Европейский монарх зовёт Вяльбе тренировать норвежскую лыжную команду. Российская лыжница внезапно вспоминает весь свой трудный спортивный путь, который начинается с раннего детства и заканчивается знаменательным днём в Тронхейме.
Девочка Лена из Магадана (играет Ангелина Вяльбе, внучка чемпионки Елены) очень хочет стать лыжницей. Деспотичная мать (Анна Уколова) истериками и руганью пытается удержать дочку в семье. Бабушку с дедушкой (Надежда Маркина и Фёдор Добронравов соответственно) перспектива постоянного отсутствия Лены тоже не прельщает, но увещевания тренера Максимыча (Александр Устюгов), его рассказы о больших зарплатах мастеров спорта и о спецпайках на сборах делают своё дело — Лена начинает карьеру.
Первая половина фильма — лоскутное одеяло из нескольких зарисовок в разные годы. Лена записывается в спортивную секцию. Мать устраивает скандал. Дед случайно ломает фанерную стену магаданского дома (сцена, достойная другого произведения с Добронравовым — сериала «Сваты»).
Вторая половина — практически то же самое. Елена влюбилась: на тренировке она мило общается с эстонским парнем, которого впервые показывают на экране. Тренер говорит, чтобы с ним она была аккуратнее. Потом беременность, отказ от участия в олимпиаде. Потом пошли победы…
Что ж, самое главное, что реальный прототип, чемпионка Елена Вяльбе, которая кстати и выступала соавтором сценария, положительно отрецензировала фильм:
«Я когда смотрела ленту в первый раз, половину фильма проплакала. Потому что там девяносто девять процентов — правда».
Для зрителя, которого не вдохновляют речи вроде «я русская, я буду тренировать только российских спортсменов, к вам, норвежцам, я не пойду, потому что не могу смотреть, когда русские проигрывают», фильм «Белый снег» — скучная и предсказуемая кинокартина, растянувшаяся на два часа. «Белый снег» чист и прост и не оставляет после себя вопросов к размышлению.
Кроме одного: может, стоит остановиться с драмами про спорт? Фильм про лыжников — «Белый снег», фильм про спортсменов на коньках — «Лёд». А то давайте добавим фильм про футболистов — «Трава», фильм про бильярдистов — «Зелёное сукно», фильм про спортивную рыбалку — «Голубая вода»…
В 2009 году на отечественные экраны вышел фильм «Чёрная молния». Это была робкая и немного наивная попытка создать кинокомикс на российской почве. Прошли годы, и студия Bubble, которая создала целую комикс-вселенную, дошла до мысли, что в их обойме есть несколько историй, которые ждут экранизации. Начали они с «Майора Грома».
Визуально и технически фильм безупречен — на уровне мировых блокбастеров. Все реквизиторы, декораторы, операторы, осветители, супервайзеры по графике и монтажёры — профессионалы своего дела. Глаз радуется деталям и размаху происходящего, зацепиться не за что.
Любителям Северной столицы будет чем насладиться во время просмотра. Знаменитые улицы и здания, вплетённые в общий сюжет, не отвлекают внимание от событий, но и не заметить их невозможно.
Тихон Жизневский, исполнитель главной роли, захватил всё внимание зрителей. Остальные актёры тоже не остались без комплиментов. Количество человек, пришедших 16 мая в Центральный Детский магазин на автограф-сессию, превысило пять тысяч человек. Желающие попасть на встречу заполнили не только несколько этажей ЦДМ, но и прилегающие к нему улицы. Команда фильма извинилась и пообещала придумать что-нибудь, чтобы компенсировать фанатам неудобства. В итоге суд на неделю закрыл ЦДМ после встречи с актёрами из «Майора Грома». Удивительное событие!
На VATNIKSTAN уже выходил текст про эту кинокартину. Для дальнейшего чтения отсылаю вас к материалу Евгения Беличкова, где автор рассуждает о смысле «Майора Грома» и его посыле в идейно-политической плоскости.
Мировая премьера российско-немецко-белорусской картины состоялась на 70‑м Берлинском кинофестивале, где вызвала продолжительные овации публики. Однако во время гонки за «Оскар» ленту дисквалифицировали по техническим причинам. Американская академия кинематографических искусств и наук сняла картину с рассмотрения, потому что она не соответствовала требованиям, согласно которым большинство творческих позиций в фильме должны занимать жители страны, подавшей заявку.
Кинолента рассказывает необычную художественную историю, которая произошла во время холокоста: оказавшийся в концлагере еврей (Науэль Перес Бискаярт) выдаёт себя за перса. По случайному совпадению немецкий офицер, заведующий кухней (Ларс Айдингер, игравший Николая II в «Матильде»), как раз ищет себе носителя персидского языка, чтобы выучить фарси и после войны уехать заниматься ресторанным бизнесом к брату в Тегеран. Не зная персидский, узник начинает придумывать свой «фарси», фальшивый язык, чтобы остаться в живых.
Фильм, пускай и не засветившийся в Голливуде, сделан по типичным голливудским лекалам. Каждая бытовая деталь тут не случайна, каждое ружьё выстреливает. Насилие убедительно, грязь в меру неприятна и натуралистична. Вадим Перельман, режиссёр фильма, подробно изучал фактуру. Экранный концлагерь создан по образу нескольких реальных лагерей — ворота из Бухенвальда, бараки из Нацвейлера-Штрутгофа.
Почти весь фильм построен на дуэли двух личностей — заключённого еврея-учителя и всевластного арийца-ученика. Ужасы холокоста присутствуют в фильме пунктирно, но очень метко. Единственный кадр, где с высоты птичьего полёта видна гора голых мёртвых тел, комментирует режиссёр Вадим Перельман:
«Этот кадр показывает, что под небом — смерть, хотя мы не видим её в каждой сцене, но чувствуем её. Кадр издалека, потому что я хочу отдалиться от этого насилия, заявить, но не погружать в него буквально. Поэтому здесь кадр сверху оправдан. Мы уже видели ужасы холокоста в других художественных и документальных фильмах на эту тему. Поэтому в „Уроках фарси“ я решил намекнуть, но не показывать. Это своего рода способ показать ужас без ужаса».
С быстротой пулемётной очереди отстреливаются начальные титры. Прочитать без пауз невозможно (чай не на ТВ смотрите, на клавиатуре пробел найдёте), а ведь это полноценное введение!
Фильм снят продюсерской командой НТВ. Центральноафриканская Республика и Российская Федерация с 2018 года работают по договору о военном сотрудничестве. В страну, разрываемую изнутри бандитскими группировками, на многомесячные командировки отправляются российские военные инструкторы. В реальной жизни русский военный контингент строго соблюдает положения резолюции Совета Безопасности ООН. Но авторы фильма заблаговременно предупреждают, что все несоответствия с резолюцией являются художественным вымыслом.
За титрами следует кривая перестрелка. Русскоговорящие бойцы, ругаясь, отстреливаются от толпы темнокожих повстанцев. Если приглядеться, воюют (играют в фильме) только передние ряды нападающих. Статисты на фоне, набранные из местных, просто стоят во весь рост под пулемётным огнём. Эти же сцены нам покажут в середине фильма заново. Зачем? Сперва надо узнать, что было за несколько дней до…
Декабрь 2020 года. На русскую базу прибывают новые силы. Среди них — бывший сотрудник полиции, 27-летний Гриша Дмитриев (Владимир Петров). Тем временем, ситуация в республике обостряется — грядут президентские выборы, на которых должен выиграть действующий правитель. Незаконные вооружённые формирования при поддержке неназванного европейца мобилизовал экс-президент, не допущенный до выборов. Несколько группировок мятежников впервые объединили свои силы с целью государственного переворота.
Излишний пафос, нехаризматичный злодей, обилие патриотических реплик не к месту, карикатурные кукловоды с запада — всё смотрится как проектный выпуск для нтвшного сериала. В фильме непонятно, кто за кого и где воюет, невнятные тактические карты и внутрикадровые титры с описанием географических мест далёкой Центральноафриканской республики только путают. Постоянно зачем-то зрителю показывают компас. На, мол, разбирайся сам, почувствуй себя в шкуре воинов-освободителей. Ведь именно им команда НТВ подарила фанерную историю с фанерными персонажами.
21 мая, в день столетия знаменитого на весь мир учёного и правозащитника Андрея Дмитриевича Сахарова в онлайн-кинотеатре Kion от мобильного оператора МТС вышел документально-игровой фильм Ивана Проскурякова и Романа Супера «Сахаров. Две жизни». Если продолжать идею игры с названиями, то эту картину с отсылкой к Стенли Кубрику можно назвать «Доктор Сахаров, или Как я перестал бояться и возненавидел атомную бомбу».
Фильм «основан на реальных событиях и словах», как сообщается в начальных титрах. Повествование ведётся от первого лица, а рассказчиком выступает сам Андрей Сахаров. Его роль блестяще исполняет актёр Алексей Усольцев, который копирует сбивчивую интонацию и тембр голоса своего героя, внешность и движения. Прямая речь академика в фильме складывается из цитат видеоинтервью, воспоминаний учёного, изданных в его трёхтомных мемуарах, из рассекреченных архивов КГБ.
История Сахарова делится на две части: первая жизнь — работа Сахарова над водородной бомбой, а вторая — это его правозащитная деятельность, по фильму — попытка искупить грехи работы над «изделием» (именно так академик просит называть водородную бомбу). В фильме представлен не сплошной монолог, авторы добавили академику невидимую собеседницу — совесть. Голосом Чулпан Хаматовой она обращается к Сахарову как к очень близкому человеку, на «ты» (он к ней всегда на «вы»), задаёт ему неудобные вопросы, выпытывает сокровенное, вступает с ним в спор, иногда открыто мучает.
Прошлые киноработы творческой команды тоже строились на диалогах, воссозданных по мемуарам и документально записанных самостоятельно. О работе над «совестью» рассказывает сценарист проекта Роман Супер:
«Вопросы, которые в кино задаёт ему совесть-Чулпан, это те вопросы, которыми Сахаров себя терзал сам. Поэтому этот разговор на самом деле не такой уж и придуманный, как может показаться. Почти всеми этими вопросами так или иначе Сахаров задавался в мемуарах, пытался на них ответить.
Сначала в сценарии это был разговор с условным современным журналистом, который из сегодняшнего дня задаёт вопросы человеку из века прошлого. А потом мы с Игорем Мишиным, продюсером, решили, что человек, который общается с журналистом, даже если у них доверительные отношения, всё равно на 100% не может быть откровенным, он всё равно юлит. И мы убрали журналиста и придумали разговор буквально с самим собой».
Практически бесшовно в сыгранный сюжет встраиваются тысячи документальных материалов: семейные фото, газетные вырезки, новостные телематериалы, прижизненные интервью, спецсъёмка КГБ, выступления на публике. Фильм смотрится с большим интересом. Многократно, и из-за намеренного привнесения деталей быта XXI века, и из-за реальной политической ситуации, во время просмотра кажется, что показывают историю героя из современной России. В одном из интервью сценарист проекта Роман Супер обращается к молодому поколению с надеждой:
«Наша главная миссия — чтобы наши дети не только Моргенштерна обсуждали в курилках, но и странного, картавящего, чудаковатого деда, который спас эту планету от ядерной войны».
Картина британского уличного художника Бэнкси «Ленин на виду» («Lenin in Sight») продана на аукционе в Гонконге за 7,45 млн гонконгских долларов (около 960 тысяч американских долларов). Об этом сообщает ТАСС со ссылкой на аукционный дом Christie’s.
Картина с Лениным была создана Бэнкси в 2004 году с помощью аэрозольного баллончика с краской на доске размером 59 на 60 см. На картине создатель Советского государства представлен в образе панка с причёской в стиле «ирокез» и кольцами в левом ухе. В верхнем левом углу нарисован красный прицел.
