Первая в истории человечества пандемия чумы была в 4‑м тысячелетии до нашей эры. Об этом говорят следы присутствия бактерии чумной палочки в налёте на зубах в человеческих останках времён бронзового века, найденных в районе реки Колыма.
К таким выводам пришла группа учёных из разных стран мира, в числе которых был заведующий лабораторией археологии Енисейской Сибири, профессор кафедры всеобщей истории Сибирского федерального университета Павел Мандрыка. Исследование в целом было посвящено миграции и смешению народов на территории современной Сибири, Якутии и Забайкалья.
«Эти останки были найдены и интерпретированы сотрудниками Сибирского федерального университета в ходе летних научных экспедиций. Они представляют большой интерес для дальнейшего изучения миграций, генетических особенностей и, возможно, заболеваний, с которыми сталкивались древнейшие жители российского севера на протяжении тысячелетий. В целом же, судя по первым этапам исследований, различные человеческие популяции динамично перемещались по этому региону и так же активно смешивались на протяжении всего периода голоцена. Некоторая часть генома этих древних людей до сих пор живёт в их далёких потомках — коренных жителях Красноярского края, Иркутской области и Якутии».
Ранее VATNIKSTAN сообщал, что группа исследователей выдвинула гипотезу об одомашнивании собак в Сибири около 23 тысяч лет назад.
Многие считают, что в ХХ столетии позиции религии и религиозности во всём мире пошатнулись сильнее, чем когда-либо прежде. От XIX века следующему столетию достались сциентизм, скептицизм и свободомыслие, но отныне они были помножены на доступность образования и лавинообразное развитие телекоммуникаций и СМИ. Критика религии вообще, и христианской церкви с её традиционными установками, в частности, громогласно раздавалась по всей планете. Недостатка в желающих выразить недовольство церковными устоями не было: Бертран Рассел на Западе был таким же пламенным их критиком, как Владимир Ленин и его наследники на Востоке.
Однако «религиозное чувство» оказалось весьма непросто вытравить из сознания. На деле существовали два разнонаправленных процесса: с одной стороны, ширилась атака скептиков и пламенных атеистов на веру, с другой — росло глубинное сопротивление этой атаке. Показательно, что именно в начале ХХ века на юге США возникает протестантский фундаментализм — это был симметричный ответ на тенденции секуляризации общественной жизни и «вольности» либеральной теологии.
Иллюстрация из журнала для крестьян «Деревенский безбожник». Издавался в Москве в 1928–1932 гг.
В СССР уже в первой половине столетия религия оказалась в условиях беспрецедентно жёсткого давления. Специфика ситуации была в том, что в Советском Союзе за дело искоренения «религиозных пережитков» взялись не энтузиасты науки и философии, а государственная машина со всеми её ресурсами. Однако религиозность демонстрировала чудеса сопротивляемости не только атеистической пропаганде, но и масштабным репрессиям.
Более того, оказалось, что она способна мимикрировать, внося религиозное содержание в традиционно профанные сферы (вернее, считающиеся на сегодняшний день традиционно профанными). Классическим примером такой мимикрии стала сакрализация сферы политического в СССР, что могло бы показаться нонсенсом.
С другой стороны, именно таким содержанием политическая жизнь обладала в античные времена — как в Иудее, так и во всех остальных частях ойкумены она была неотделима от религии и идеи священного.
Каким образом чувство религиозного выживало в условиях планомерного насаждения атеизма — читайте в нашем материале.
Мимикрия священного
Значительное количество источников фиксируют рост религиозной экзальтации в Советском Союзе в 1920‑е годы. По многим параметрам это можно сравнить с процессами, протекавшими в нашей стране в 1990‑е гг. Помимо религиозного хаоса, ставшего побочным результатом политических катаклизмов и перемен, содержанием эпохи была попытка властей переформатировать систему ценностей своих граждан. В эти годы начинается грандиозный проект социально-культурной инженерии — попытка заменить старые религиозные традиции новыми социалистическими.
Оказалось, что новая идеология прекрасно ложится на громадный пласт религиозных представлений, существовавших в народной толще долгие сотни лет. Политический мессианизм большевизма, по мнению многих исследователей, считывался ими как мессианизм религиозный. Джон Рид в своих знаменитых заметках «Десять дней, которые потрясли мир» описывает, как вскоре после установления советской власти в Москве (1917 год) на Красной площади было решено похоронить павших борцов революции. Находившийся рядом раненый студент комментировал происходящее так:
«Здесь, в этом священном месте, самом священном во всей России, похороним мы наших святых».
Новая картина мира, проповедуемая партией, интуитивно напоминала традиционные религиозные представления. Капитализм, например, в этой логике становился корнем всякого греха (несправедливости, бедности, войн и т.д.), победа над которым оказывалась вопросом почти сотериологической значимости.
На Красной площади в дни пасхальных праздников. 5 мая 1918 года
В христианской парадигме борьба с грехом имеет конкретную цель, и такую же цель ставил перед собой «русский коммунизм». Практически через всю историю СССР красной линией проходила мечта о создании «нового», «советского человека».
На поверку эта идея оказывается рецепцией патристической концепции о теозисе, то есть о достижении человеком ранга божества. Именно в этом, согласно традиции, заключалась цель воплощения Иисуса Христа, что афористически выразил в IV веке Афанасий Александрийский:
«Бог-Сын стал человеком, чтобы нас обожить».
В свою очередь, советская литература стремилась выработать собственный канон жития образцового бойца и коммуниста, подобно христианским святым, часто обладавшего опытом борьбы со злом, исповедничества и мученичества.
«Комсомольское Рождество» 1923 года в Москве. Фотография из журнала «Красная Нива»
Многочисленные внешние наблюдатели из числа иностранцев и русских эмигрантов уже в 1920‑е годы постоянно подчёркивали превращение советского марксизма в догматическую систему по структуре и форме. Более того, эта система зачастую формировалась в процессе чисто схоластической, умозрительно-интеллектуальной полемики.
Часто говорится о том, что аппарат большевистской партии стал напоминать структуру Синодальной церкви, однако на практике эта параллель мало что нам даёт. На мой взгляд, гораздо полезнее поставить вопрос иначе: насколько вообще политическое выводится из религиозного, и выводима ли структура политических партий из структуры религиозных фракций и сект (например, подобно существовавшей в античной Иудее)? В этом смысле самое интересное — понять, почему именно большевистское сознание регрессировало до более архаических политических практик. То есть до практик времён, когда политическое и религиозное были структурно взаимосвязаны.
Вокруг догматической основы марксизма-ленинизма формировалась система новых символов и ритуалов, которые должны были вытеснить старые. Расчёт, судя во всему, был на то, что в знакомой для себя форме «советский человек» будет ценить новое содержание. Однако с точки зрения внешнего наблюдателя, содержание тоже было прежним, только с противоположным знаком.
В свете сформированного Лютером, но распространившегося за пределы протестантизма представления о дьяволе как о пародисте, «обезьяне Бога» эмигранты часто толковали большевизм как сатанопоклонничество. Делали они это в полном соответствии с христианско-эсхатологическим представлением, согласно которому грядущий антихрист будет выдавать себя за Христа, но на деле окажется фальшивым мессией. Один из таких наблюдателей, М. Курдюмов, так описывал изобретаемую большевиками традицию в эмигрантском религиозном журнале «Путь»:
«…перед нами самая подлинная секта, исповедующая чёрную веру, которая ныне объявлена, господствующей религией СССР. Чёрная вера эта имеет свой катехизис, свой культ богоненавистничества и не терпит никаких проявлений богопочитания. Антирелигиозные карнавалы, суды над Богом, процессия около мавзолея Ленина и поклонение его „мощам“, песни и частушки, которым обучают в советских школах точно так же, как прежде обучали молитвам; „октябрины“ и гражданские похороны — суть ритуальные проявления этого культа, несомненно содержащего в себе мистико патологические элементы хлыстовских радений».
Справедливости ради стоит отметить, что далеко не все советские граждане с радостью приняли попытку внедрить новые символы и обрядность в сочетании со стремлением искоренить прежние традиции. Старшее поколение зачастую воспринимало эти попытки весьма болезненно, что придавало «конфликту отцов и детей» невиданные ранее напряжённость и драматизм. Новым идеям было особенно подвержено подрастающее поколение, и власть, понимая это, стремилась уделять работе с ним особенное внимание. Это неизбежно порождало раскол как в обществе в целом, так и в частной жизни многих семей.
Политическое мессианство ХХ века
Особое место в социалистической космогонии заняла фигура Владимира Ленина как «мучимого мессии» (преследование в Российской империи, покушение Фанни Каплан) и одновременно «Отца-основателя» нового мира. В глазах соратников лидер большевиков уже при жизни постепенно усваивал себе многие черты Христа. Американская исследовательница культа Ленина Нина Тумаркин приводила в своей монографии слова журналиста Льва Сосновского, сказанные вскоре после неудавшегося покушения на Ильича:
«Ленина нельзя убить. Он так сросся с восставшим и борющимся пролетариатом, что нужно истребить всех до одного рабочих всего мира, чтобы убить Ленина. Пока жив пролетариат — жив Ленин. Он жив в своих делах, в своих трудах и в каждом из его последователей».
Владимир Ленин произносит речь перед войсками Всевобуча на Красной площади. 25 мая 1918 или 1919 года
Впоследствии вокруг фигуры Ленина возникали многочисленные литературные каноны и художественные жанры. Кроме лозунгов о «вечно живом» и «живее всех живых», на божественность Отца-основателя намекал, например, сюжет «Ленин и ходоки», который можно считать скрытым (и возможно, неосознанным) воспроизведением евангельского сюжета визитов просителей ко Христу. Уделяя большое внимание работе с массами на их языке, большевики создавали подлинные шедевры политтехнологий своего времени, в том числе псевдофольклор.
Самое интересное, что со временем в народной среде стал возникать не искусственно навязываемый, а естественный, стихийно формируемый фольклор с участием Ленина как персонажа. Например, Ольга Белова, занимаясь сбором этнографических материалов в районе Полесья (регион находится на территории Украины и Беларуси) в 1980‑х годах, обнаружила, что носители фольклорной традиции часто уподобляли в своих рассказах Ленина и Христа:
«Материалы полесских записей свидетельствуют, что фигуры Христа и Ленина оказываются одинаково сакрализованы в фольклорном сознании».
События истории ХХ века для опрошенных информантов оказались вписанными в библейский контекст, то есть в «священную историю». К примеру, одна из рассказчиц отметила, что Христос «тоже к партии принадлежал и за неё пострадал».
Всё это происходило одновременно с жёсткой кампанией давления на религиозные течения и институты. Однако на месте старой традиции возникло нечто аналогичное, структурно дублирующее прошлый опыт. Появление такой эрзац-системы ритуалов, сакральных фигур и символов явно было направлено на тот же спектр эмоциональных реакций, которые возникали при контакте с прежней религиозно-культурной традицией.
Изъятие церковных ценностей. 1920‑е гг.
Другими словами, религиозное чувство, официально гонимое, но по-прежнему нуждающееся в реализации, оказалось способным проявлять себя в совершенно неожиданных плоскостях. Порицаемое в случае своей открытой манифестации, оно мимикрировало под внешне профанные, светские формы, продолжая насыщать советских граждан переживанием священного.
Ещё до революции 1917 года на квазирелигиозную мимикрию социализма в России указывали русские религиозные философы, такие как о. Сергий Булгаков и Николай Бердяев. В Европе одним из первых на возможность мимикрии профанного в сакральное (безотносительно к социализму) обратил внимание левый интеллектуал Вальтер Беньямин, который в начале 1920‑х годов провокационно объявил новой, враждебной подлинному прогрессу религией капитализм.
Аналогичные процессы в ХХ столетии наблюдались не только «слева», но и «справа». И там, и там религиозные либо квазирелигиозные идеи использовались как средство политической мобилизации и легитимизации насилия. В частности, в нацистской Германии местные идеологи очень быстро научились аккумулировать ресурс традиционной протестантской и католической религиозности немцев в новую форму политической поддержки Гитлера и НСДАП.
Так как нацисты делали основной упор на индоктринацию подрастающего поколения, в германских школах достаточно быстро появилась практика молитв за фюрера (и даже ему самому), а в школьных диктантах Гитлера иногда уподобляли Иисусу Христу. От школы не отставала и нацистская философия. Один из прогитлеровских философов, Эрнст Бергман, в 1934 году издал трактат «Двадцать пять тезисов о германской религии. Катехизис», в котором провозгласил диктатора «новым мессией».
В Румынии консервативную риторику «примирения с Богом» озвучивал лидер православно-фашистского «Легиона Архангела Михаила» Корнелиу Кодряну (также известен как «Железная гвардия» или движение «легионеров»). Название для организации было выбрано неслучайно: Михаил считается в православии Архистратигом, то есть главой Небесного воинства. Другими словами, его образ ассоциируется с милитантным потенциалом православной традиции (то есть с потенциалом борьбы и насилия против условного «зла»).
Некоторое время легионеров-экстремистов поддерживал известный религиовед Мирча Элиаде. Последний полагал, что потенциал румынского православного фашизма способен привести всю Европу к духовному обновлению. Элиаде мечтал ни много ни мало о православно-мистическом варианте «консервативной революции», движущую силу которой он видел в гвардейцах Кодряну:
«Движение, возникшее и развившееся из христианской духовности, ментальная революция, в первую очередь направленная против Греха и против Потери Достоинства, не является никаким политическим движением. Она является скорее христианской революцией. Слово „Спасение“ по-разному понималось и проживалось различными христианскими народами в ходе истории. Но никогда ещё целая нация не испытала христианскую революцию, никогда ещё Спасение не понималось как революция силы Духа против Греха и слабого тела».
Однако если в Германии и Румынии «новая сакральность» создавалась поверх уже существующей, то в советском варианте заново изобретаемая традиция была призвана полностью вытеснить, истребить предыдущую. Однако процесс застопорился на российской специфике. Советской власти достаточно легко удалось разгромить православный епископат, но быстро выяснилось, что в России недостаточно победить церковь, чтобы навсегда похоронить саму религию.
Подполье верующих в стране атеистов
Когда советская власть начала масштабную антирелигиозную кампанию 1920–1930‑х годов, она не могла обойти стороной и вопрос альтернативной религиозности. Последняя оказывалась наиболее понятной и естественной формой народного сопротивления как прямому террору, так и насильственному слому вековых традиций, воспринимавшемуся весьма болезненно.
Христова тайна. Плакат Дмитрия Моора. 1920‑е гг.
Когда священноначалие «официальной церкви» оказалась разгромлено и подчинено государством, многие простые верующие естественным образом устремились к более радикальным формам «отречения от мира». При этом многочисленные старообрядческие согласия, сектанты либо отколовшиеся от официальной православной иерархии группировки демонстрировали идейную устойчивость и значительный потенциал для сопротивления как антирелигиозным кампаниям, так и репрессиям со стороны НКВД. Даже после смерти Сталина, как отмечали советские религиоведы, в СССР всё ещё сохранялся религиозный фронтир, и туда бежали спасать свою душу те, кому советская действительность оказывалась не по нраву.
Не только Русская православная церковь, но и, например, катакомбные христиане обрели своих новомучеников. Этот факт стал настолько значимым для религиозной истории нашей страны, что в 1990‑е годы в России даже предпринимались попытки сформулировать православное «богословие после ГУЛАГа» (по аналогии с западной «теологией после Аушвица», она же «Holocaust theology»).
Советские идеологи и религиоведы были склонны видеть корни подобной устойчивости в намеренной «обработке сознания» со стороны «зловредных» сектантов. Этот мотив повторялся довольно долго: его можно встретить, например, в агитационной брошюре В. Холодковского «Корабль изуверов (скопцы-контрреволюционеры)» (1930), и в значительно более поздних по времени исследованиях религиоведа Александра Клибанова.
При этом бросается в глаза, что любые религиозные течения не только для пропагандистов, но и для учёных представляли собой явления одного порядка. К примеру, для них не было особенной разницы между баптистами, старообрядческими толками или катакомбными православными в качестве предмета описания и исследования.
Классический пример манипулятивной пропаганды против сект в раннем СССР — агитационный фильм Владимира Королевича «Сектанты», снятый в 1929–1930 годах. Члены сект в нём карикатурно представлялись зрителю как глупцы, лицемеры и обладатели тяжёлых поражений психики. Одновременно демонстрировались якобы принадлежавшие им крупные запасы оружия. Это должно было подвести зрителя к мысли, что члены сект — это потенциальные контрреволюционеры-террористы, которые якобы заодно с врагами-империалистами с Запада.
В работе «Религиозное сектантство и современность» 1969 года Клибанов подчёркивал, что залогом религиозной устойчивости в общинах становился курс на эскапизм и изоляцию от «мира сего». Общины, которые проводили этот принцип в жизнь наиболее последовательно, по мнению религиоведа, становились наиболее стойкими в религиозном отношении и были наименее подвержены атеистической пропаганде. В пример он приводил опыт изучения армянских молокан-максимистов, стремившихся максимально отгородиться от всех не-единоверцев, за счёт чего им удалось избежать появления сомневающихся в вере в своих общинах.
Таким образом, одним из основных объяснений сохранения и устойчивости «религиозных пережитков», особенно в их наиболее радикальном варианте, советские специалисты и агитаторы считали изначальную уязвимость человеческого сознания к внушению. Представление о злонамеренном использовании этого изъяна, о целенаправленной манипуляции казалось самым простым ответом на вопрос, почему самосознание трудовых масс порой сильно отставало от уровня развития общественно-экономической формации.
Такая объяснительная модель намекала на заведомую недобровольность укоренения в «пережитках», возникающего, по этой схеме, лишь из намеренного введения в заблуждение. Предполагалось, что советский гражданин не может сознательно и свободно променять мечту о светлой гуманистической утопии на «духовную сивуху».
Довольно быстро выяснилось, что советские интеллектуалы сильно недооценили разнородность и специфику религиозного поля. Оказалось, что разные формы религии демонстрируют совершенно различный уровень сопротивляемости. Выяснилось, что с «церковью-организацией» было гораздо проще и легче бороться, нежели с «Церковью-организмом» (это богословское разделение проводил в своих записях представитель катакомбной церкви Михаил Новосёлов).
Уже режиссёр «Сектантов» невольно подметил тревожную для властей тенденцию: на смену организованной, «полицейской» и диктующей сверху религии в качестве «главного врага» приходили инициативные самоуправляющиеся общины.
Церковь-организация была хорошо видима для властей, и потому легко поддавалась контролю. Несмотря на то что патриарх Тихон в 1918 году занял жёсткую позицию в отношении советской власти, очень быстро он сменил тактику. Более того, в 1927 году Временный патриарший Синод во главе с Сергием (Страгородским) выпустил Декларацию верности государственным властям. Однако Декларация породила цепную реакцию, приведшую не только к оппозиционным настроениям в иерархии, но и к возникновению раскола «катакомбного православия», ориентированного на идеал эсхатологического бегства и мученичества.
Эти события породили в истории русской церкви проблему «сергианства» (то есть соглашательства с «безбожным» режимом), возникшую одновременно на управленческом, церковно-дипломатическом и богословском уровнях. Русская православная церковь за границей (РПЦЗ) отреагировала на декларацию разрывом отношений с Московской патриархией (ранее, в 1921 году, РПЦЗ на своём первом соборе предала социализм и коммунизм анафеме). Как внутри страны, так и вовне её примирительную позицию Сергия (Страгородского) многие восприняли как предательство идеалов христианства. В итоге на территории СССР образовалось и стало быстро шириться православное религиозное подполье.
В атмосфере страха и насилия возникали ожидания скорого наступления Апокалипсиса. Масла в огонь подливала коллективизация: тот же Клибанов в своих ранних записях отмечал:
«Гибель кулачества как класса, выкорчевывание остатков капитализма в нашей стране эти гибнущие религиозные группировки объявляют концом мира, считают наше строительство делом антихриста» [simple_tooltip content=’«Из мира религиозного сектантства. Встречи. Беседы. Наблюдения»’]*[/simple_tooltip].
Эти настроения возникали внутри самых разных религиозных групп и течений. В наступлении антихристовых времён были уверены и катакомбные христиане, и старообрядцы, и многие сектантские общины. При этом реакция на «последние времена» и «безбожную власть» могла быть разной. К примеру, среди старообрядцев бытовало представление о том, что частью эсхатологических деяний антихриста является коллективизация. Тем не менее, существуют данные, что многие из них предпочитали проявлять покорность по отношению к властям.
Наставники старообрядческих общин часто не просто советовали своим «духовным чадам» вступать в колхозы, но подтверждали проповедь личным примером. В то же время ещё в начале 1920‑х годов в Восточной Сибири распространялось старообрядческое сочинение, намекавшее на отчуждение от «безбожной» власти, а то и на бегство: «христианам, боящимся Бога, оказалось лучше со зверми в лесах жити и всякую нужду переносити».
Зернохранилище в православном храме. 1920‑е гг.
Доходило и до реального насилия крестьян в отношении представителей власти, однако сложно определить, было ли это насилие религиозно мотивированным, вызванным именно апокалиптическими ожиданиями. ОГПУ и НКВД, разумеется, старательно отчитывались о выявлении старообрядческих и сектантских «подпольных организаций». Например, одной из таких была якобы существовавшая «Лига Воинствующих Христиан», само название которой должно было намекать на агрессивность её намерений. Однако принцип выявления членов подобных «ячеек» был крайне сомнителен, порой эти люди оказывались совершенно незнакомы друг с другом.
Более того, сама православная традиция в истории России знает довольно мало примеров агрессивного, насильственного религиозного протеста. Вероятно, в большинстве случаев представление о большевиках как о приспешниках антихриста преследовало не совсем мобилизационную цель. Скорее, оно помогало вывести свой разум за пределы официально-агитационного дискурса, выпасть из-под его влияния. Так эсхатологические ожидания помогали крестьянам строить независимую картину мира, а значит, и самостоятельно определять собственную идентичность в противостоянии враждебным «безбожникам».
Даже самые непримиримые в отношении к советской власти «катакомбные православные» («Истинно-православные христиане», ИПХ) избрали изоляционистскую, а не насильственную модель для сопротивления. «Сергианцев» они ставили в один ряд с «обновленцами», а в повседневности де-факто воспроизводили паттерны, характерные для староверов-бегунов. В частности, у тех и других одной из центральных идей оставался мотив избегания «печати антихриста».
«Атрибуты советской гражданской, общественной и хозяйственной жизни — документы, паспорта, участие в выборах, членство в профсоюзе, подписка на займы, пенсии и так далее — также воспринимались как знаки пришествия антихриста, как его печать»[simple_tooltip content=’ «В поисках „безгрешных катакомб“. Церковное подполье в СССР»’]*[/simple_tooltip]
По той же причине «истинно-православным» не стоило отдавать детей в школу или вступать в колхоз. Разумеется, были и те, кто прямо называл «антихристом» Сталина.
В 1999 году фонд «Демократия» выпустил аннотированный каталог архивных дел ГА РФ, связанных с надзором прокуратуры СССР по вопросам антисоветской агитации и пропаганды (начиная с 1953 года). В некоторых делах вполне ожидаемо встречаются взгляды советских граждан на Ленина и Сталина как на «антихристов».
Фрагмент фрески «Страшный суд»: Ленин и другие большевики изображены в адском огне. Храм Пресвятой Троицы Свято-Троицкого монастыря близ посёлка Сатанова, Украина
Примечательно также, что в ряде историй у «антисоветчиков» антигерою-Сталину в качестве положительного персонажа противостоял маршал Жуков. Тот якобы требовал от «отца народов» распустить колхозы и даже открыть церкви, но в ответ получил лишь опалу. Однако распространения подобной риторики в брежневский период каталог уже не фиксирует.
Прибытие бывших членов Государственной думы из Петербурга в Выборг. Фотограф Карл Булла. Июль 1906 года. Из журнала «Искры»
Прибытие бывших членов Государственной думы из Петербурга в Выборг. Фотограф Карл Булла. Июль 1906 года. Из журнала «Искры»
Издательство «Кучково поле» выпустило книгу историка Кирилла Соловьёва «Выборгское воззвание: Теория и практика пассивного сопротивления». Она посвящена истории знаменитого обращения депутатов I Государственной думы Российской империи к гражданам России, составленного в Выборге 10 июля 1906 года после роспуска Думы императором Николаем II.
Соловьёв рассматривает историю подготовки, составления и подписания текста Выборгского воззвания, его практические последствия, интеллектуальные и институциональные основания этого документа, в которых отразились правовые концепции своего времени, представления о власти и революции, о конституции и парламенте. При написании монографии использовались материалы из российских и зарубежных архивов: фондов государственных учреждений, партий и личных фондов в Государственном архиве Российской Федерации, Российском государственном историческом архиве, Бахметевского архива Колумбийского университета (США) и др.
Кирилл Соловьёв — доктор исторических наук, специалист по политической истории России начала XX века и истории российского парламентаризма, профессор РАН, профессор ВШЭ.
В последнее десятилетие большую популярность приобретают такие научные междисциплинарные направления, как гуманитарная география и имагология. Они взаимосвязаны и изучают трактовки символов и образов, их представления в пространственном факторе человеческой деятельности, включая ментальную, помогают объяснить скрытый смысл произведений искусства.
В творчестве Егора Летова, лидера группы «Гражданская оборона», существует множество символов и образов, которые отсылают к истории советской истории, современной на тот момент действительности. Анализ смысла песен поможет представить пространство, которое наполняется неожиданными и своеобразными образами, скрытыми за метафорами и другими художественно-выразительными средствами. В этой статье покажу и раскрою эти детали в первых двух альбомов «Гражданской обороны», записанных в перестройку.
Бунт молодёжи
Внимательный слушатель «Гражданской обороны» чётко видит образы и символы в песнях, которые показывают историческое пространство советской власти. Эти образы можно условно разделить на два направления. В первом направлении Егор Летов высмеивает «брежневский санаторно-курортный режим», как он сам отметил в одном интервью. При этом он использует сатиру и абсурд, а также гиперболизирует образы. Второе направление посвящено ленинско-сталинским временам, первым годам советского государства.
Первое направление главным образом показано в альбоме «Поганая молодёжь», где песни пропитаны духом протеста, вызовом советской действительности. Это отражено в заглавной песне «Поганая молодёжь»:
Не надо нас пугать,
Нам нечего терять,
И нам на всё насрать и растереть!
Такое настроение вызвано переменами в среде молодого поколения, которое, в свою очередь, ориентируется на Запад — «ведь всё равно становится всё больше панков».
В другой композиции с этого альбома — «Зоопарк» — прослеживается советское общество, которое в глазах молодого исполнителя воспринимается как обыденность. Он ищет себе подобных, компанию «сумасшедших и смешных, сумасшедших и больных», чтобы вместе с ними сбежать от этой повседневности.
Песня «Старость — не радость» — стёб над старым поколением. Над дедушкой нависла смерть из-за голода, одиночества, бедности, дефицита и брежневского застоя. Композиция «Клалафуда Клалафу» демонстрирует, как в тех же условиях голода и дефицита молодое поколение просит дать что-нибудь покушать.
Связующей нитью становится трек «Хватит!», в котором автор подводит итог первому альбому и бросает вызов советскому обществу — «Гражданская оборона» «играет для себя» и старому поколению «всё равно ведь никогда нас не понять». Таким образом, альбом «Поганая молодёжь» происходит из кризиса Советского Союза.
Жизненный «оптимизм» героя
Для следующих альбомов — «Оптимизм» (1985) и «Игра в бисер перед свиньями» (1986) — характерно депрессивное настроение, которое символически называется противоположностью — «оптимизмом». В этом мире ты делай что хочешь, всё равно умрёшь, говорит нам поэт. Лирический герой Летова называет себя «иллюзионом» в этой советской действительности. Он «играет в бисер» перед общественностью, наблюдает как «на наших глазах исчезают потери, душа выпускает скопившийся страх». В песни «Скоро настанет совсем» Летов предвещает в ближайшем будущем нечто такое, что повлияет на общественные массы и на весь Советский Союз в целом:
Кто-то, *** [блин], ваще — кто-то очень молод,
Кто-то в небесах, словно серп и молот!
Следует отметить композицию «Он увидел солнце», так как в ней представлено множество ярких метафор, образов и символов, которые рисуют повседневную жизнь молодого советского человека. В третьем куплете его отправляют в армию служить на благо отечества.
Особняком стоит песня «Ненавижу красный цвет» (1986), в которой Летов выражает собственное отношение к Советскому Союзу. Тут важен контекст в биографии самого музыканта. В 1985 году Летова принудительно направили в психиатрическую больницу. Так КГБ наказали его за антисоветское творчество — они считали, что Летов разлагает молодое поколение. В 1986 году музыканта выписали — началась горбачёвская перестройка и все мелкие диссиденты вышли на свободу. Однако память осталась — лирический герой озлобился на советскую власть в целом и на органы безопасности в частности.
Я видел птиц, раскрытых ржавым топором,
Я видел сон, который проклял генерал,
Я видел съехавшие крыши сапогом,
Я видел труп, точь-в-точь похожий на меня.
В следующих альбомах «Гражданской обороны» 1987–1990 годов накал злобы, несомненно, возрастает. Один из образов — это военнослужащие: генерал в «Ненавижу красный цвет», майор в «Мы лёд», «Западло», «Следы на снегу». Можно смело утверждать, что Егор Летов воспринимает советское пространство как наполненное духом милитаризма. Лирический герой не любит «военщину» и противопоставляет себя ей. Такое настроение прослеживается во всём творчестве Егора Летова:
«Наша страна — это беспощадный зловещий полигон. Раз уж здесь очутился, изволь принимать правила игры… Если не сломаешься — ты герой на все времена, а если не вышло — то тебя и нет и не было никогда».
Так утверждал музыкант одном из интервью. Из этого следует, что он всегда против какой бы то ни было системы.
Попавшийся в мышеловку
В 1987 году у «Гражданской обороны» вышел альбом «Мышеловка», который тематикой напоминает «Поганую молодёжь». В композиции «Пластилин» Летов, словно Владимир Ленин, говорит, что «мы пойдём иным путём». Музыкант использует образ пластилина неслучайно — он такой же липкий и вязкий, как советская система. Из этой массы для системы лепят послушных людей. Лирическому же герою не остаётся ничего, кроме как «лежать на стороне — пластилин жевать во сне» в этом пластилиновом пространстве, которое находится «бесконечно на земле — бесконечно в небесах». В этом мире всё равнодушно, в этом пространстве нет временной шкалы:
«Позади нас пустота — а впереди ваще ничё!»
Поэтому лирический герой на протяжении всего альбома попадает в мышеловку. Он не оставляет следы на снегу, то есть не может оставить место в истории, потому что его считают больным. Ему остаётся только созерцать символы и образы, которые показаны в песне «Он увидел солнце». Лирический герой хочет умереть молодым, дабы избавится от этого уставшего пластилинового состояния. Летов отождествляет себя в этом мире с дитём, дезертиром системы, так как стал плохим, мрачным и больным. Однако замечается движение: «сорвите лица, я живой — дезертир», которое всё же погрязло в пластилиновой массе «в нагромождениях возможных вариантов увяз!..»
В композиции «Жёлтая пресса» Летов создаёт образ из обрывков воспоминаний:
Но я ещё соберу
И приклею разбитые части тела —
Жёлтая пресса!
Параллельно во всём этом пластилиновом пространстве создаётся собирательный образ некого народного героя Ивана Говнова, который тоже ничего не может изменить в этом мире, однако находится везде и отожествляется со всеми. Пластилиновое пространство — это система, состоящая из миллионов Иванов Говновых.
Песня «Слепое бельмо» показывает, что все обитатели пластилинового мира слепы. Все их достоинства, будь это глаз, рука, звезда на погоне или мысль принадлежат не им, а государству, поэтому слепое бельмо здесь не только слепота, но и потеря смысла жизни. Схожая проблема появится позднее в песне «Здорово и вечно».
Композиция «Бред» — как бы предыстория песни «Ненавижу красный цвет», так как именно в этой композиции показан «сон, который проклял генерал», «коммунистический бред». Можно сказать, что это антиутопия абсолютного коммунизма, однако это просто кошмарный сон. Здесь же показаны символы, которые перекочевали в песню «Ненавижу красный цвет»: топор, птицы, стрельба из ружья.
Особняком в альбоме «Мышеловка» стоят песни «ЦК» и «Мимикрия», в которых Егор Летов напрямую обращается к власти с ехидными советами:
Грозно закричи — но не подавися,
Всех нас застучи — но не надорвися
<…>
Выколи глаза — но найди причину,
Уничтожь врага — и забудь кручину.
(«ЦК»)
Чтобы было лучше,
Наденьте всем счастливым по терновому венку.
Чтобы было проще,
Свалите всех нас кучей в некий новый Бабий Яр.
(«Мимикрия»)
В последних треках альбома лирическому герою настолько надоедает пластилиновый мир, что он всех посылает куда подальше, а в самой песне «Мышеловка» автор раскрывает всю суть этой уловки. «Соль, рассыпанная на ладони» — это тот кошмар, бред, то прошлое, которое старается забыть автор, однако никак не может и поэтому образы и символы возникают у него вновь и вновь. То, что завтра будет скучно, смешно, вечно и грешно — «Это не важно — важен лишь цвет травы». То есть цвет идеологии…
«Мышеловка» — яркий альбом, в котором описаны все негативные стороны позднего Советского Союза. Как утверждал сам автор:
«Помню, что когда я закончил „Мышеловку“, свёл и врубил на полную катушку, то начал самым неистовым образом скакать по комнате до потолка и орать от раздирающей радости и гордости. Я испытал натуральный триумф. И для меня это до сих пор остаётся основным мерилом собственного творчества…».
Недаром именно этот альбом вошёл в книгу Александра Кушнира «100 магнитоальбомов советского рока» за 1987 год как самое остроумное, живое, энергичное произведение из ранней «Гражданской обороны».
Анализ первых альбомов «Гражданской обороны» показал, что Егор Летов создаёт собственное пространство, наполненное негативными образами и символами, которые отсылают слушателя к советскому застою и военщине. Однако лирический герой категорично не согласен с этим и пытается бороться и всколыхнуть этот мир.
Об Октябрьской революции за прошедшие 103 года писали тысячи раз, но спорят о ней по-прежнему так, будто она произошла вчера. Одни видят в этом событии окончательную гибель «России, которую мы потеряли», другие — начало новой эпохи и появление первого в мире социалистического государства.
Столь полярные оценки породили сразу две мифологизации Октябрьской революции — «чёрную» и «белую», в зависимости от политических взглядов авторов. О центральном и кульминационном событии революции — штурме Зимнего дворца — мифов было создано не меньше.
В 1927 году на советские экраны вышел фильм Сергея Эйзенштейна «Октябрь», посвящённый 10-летнему юбилею революции. «Октябрь» преследовал скорее пропагандистскую цель, чем попытку воссоздать исторические события. Поэтому все показанные в нём события были максимально мифологизированы для большего ореола героизма. Показанные в фильме мифы впоследствии перекочевали в учебники по истории, и некоторые из них оказались очень живучими.
Кадр из фильма «Октябрь». Режиссёр Сергей Эйзенштейн
Среди них миф о боевом выстреле крейсера «Аврора», послужившим сигналом к штурму дворца, миф о бегстве Керенского в женском платье, миф об упорной обороне дворца и многие другие. Ход штурма Зимнего дворца был показан масштабным событием, а его участники — отважными героями.
После распада СССР на смену этому «героическому» мифу пришёл другой миф, прямо противоположный по смыслу. Согласно ему, никакого штурма Зимнего дворца вообще не было, а большевики вошли в него без применения оружия. Так где же правда?
Штурм Зимнего. Художник Рудольф Френц
Предыстория штурма
К осени 1917 года ситуация в Петрограде в очередной раз предельно обострилась. В июле того года в городе уже проходили антиправительственные восстания (16 человек убито, 700 ранено и около 100 арестовано).
Спустя полтора месяца после этого Петроград попытался взять и установить здесь свою власть генерал Корнилов, и тоже безуспешно. В дни Корниловского выступления Временное правительство Керенского и допустило роковую ошибку, которая в ближайшем будущем весьма дорого ему обойдётся: оно вооружило отряды состоявшей из добровольцев Красной гвардии. Именно она стала основной боевой силой большевиков в ходе октябрьского захвата власти.
К октябрю 1917 года Временное правительство окончательно себя дискредитировало. За семь месяцев существования оно не только не решило ни одну из проблем, стоящих перед страной, но и загнало её ещё глубже в пучину хаоса. Неминуемость падения такого правительства была очевидна всем. Вопрос был лишь в том, кто именно захватит власть и как долго сможет её удержать.
Претендентов хватало и без большевиков. Это уже упоминавшиеся сторонники генерала Корнилова, которые спустя несколько месяцев назовут себя белогвардейцами, и эсеры, крупнейшая на тот момент партия, но лишённая выдающихся политических лидеров.
На улице Петрограда в первые дни Октябрьской революции. Фото неизвестного автора. 25–27 октября 1917 года
Однако опередили всех именно большевики, у которых подобные лидеры были. Днём 25 октября (по старому стилю) они практически без боя овладели всеми стратегическими объектами столицы, среди которых телеграфное агентство, почта, вокзалы, электростанция, телефонная станция, склады и государственный банк. Причём все эти объекты были заняты без единого выстрела, охранявшие их люди не горели желанием проливать кровь за презираемое всеми правительство.
Почуяв неладное, председатель Временного правительства Александр Керенский в 11 часов утра этого же дня покинул Петроград на автомобиле. Вопреки мифу, уехал он не в женской, а в своей обычной повседневной одежде, очевидно, рассчитывая вернуться на следующий день с подкреплениями. Однако побывать в Зимнем ему больше не довелось.
В самом Зимнем дворце в это время находились министры Временного правительства и довольно скромная для такого большого и важного здания охрана. Ещё утром 25 октября она состояла из трёх рот юнкеров, нескольких десятков казаков, 137 ударниц женского батальона и 40 инвалидов, которые ранее проходили лечение в госпитале Зимнего дворца. Женские же батальоны были созданы лишь летом 1917 года и преследовали главным образом пропагандистскую цель — устыдить не хотевших воевать солдат-мужчин. Однако во второй половине того же дня все казаки и большая часть юнкеров покинули дворец, не желая погибать за правительство, которое в тот день не удосужилось даже накормить их.
Юнкера накануне штурма
Примечательно, что жизнь Петрограда в тот день шла в обычном ритме. Работали театры, кафе и рестораны, ходил общественный транспорт. Американский журналист Джон Рид, находящийся в центре событий, так описывал свой обед во второй половине дня 25 октября:
«Было уже довольно поздно, когда мы покинули дворец. С площади исчезли все часовые. Огромный полукруг правительственных зданий казался пустынным. Мы зашли пообедать в Hôtel de France. Только мы принялись за суп, к нам подбежал страшно бледный официант и попросил нас перейти в общий зал, выходивший окнами во двор: в кафе, выходившем на улицу, было необходимо погасить свет. „Будет большая стрельба!“ — сказал он».
Объявление о низложении Временного правительства
Штурм
Захватив важнейшие объекты Петрограда, большевики тем не менее долго не решались на штурм Зимнего, очевидно, не зная ещё, что большая часть охраны покинула дворец. Лишь в 21 час, после прибытия значительных подкреплений из Кронштадта, начался первый штурм дворца. Им руководил известный революционер, в прошлом офицер, потом меньшевик, с 1917 года примкнувший к большевикам — Владимир Антонов-Овсеенко.
Однако немногочисленная охрана дворца, к тому же в значительной степени состоявшая из женщин и инвалидов, упорно сопротивлялась. Штурмующие вынуждены были отступить, не прекращая ружейной перестрелки. В 21:40 по приказу комиссара Александра Белышева матрос Евдоким Огнев произвёл холостой выстрел из орудия вошедшего в Неву крейсера «Аврора», который позже будет объявлен сигналом к штурму. Однако к тому моменту штурм Зимнего длился уже 40 минут, поэтому более вероятно, что выстрел был сделан для устрашения осаждённых.
Около 23 часов часть ударниц совершила вылазку из дворца и вскоре была арестована восставшими. Вслед за этим толпы солдат, матросов и красногвардейцев проникли во дворец через задние двери, которые оказались незапертыми, и разбрелись по коридорам и комнатам. Интересно, что этим решающим штурмом командовал бывший царский подполковник, в мае 1917 года примкнувший к большевикам, Михаил Свечников. На тот момент он находился в должности командира 106‑й пехотной дивизии и прибыл в Петроград лишь в день штурма.
Кадр из фильма «Взятие Зимнего дворца». 1920 год
Встречавшиеся на пути штурмующих немногочисленные отряды юнкеров сдавались без боя. В 2:10 ночи находившиеся во дворце министры Временного правительства были арестованы и переправлены в Петропавловскую крепость. Вот как об этом рассказывал спустя три дня после взятия Зимнего один из арестованных министров Семён Маслов:
«Антонов именем революционного комитета объявил всех арестованными и начал переписывать присутствовавших. Первым записался мин. Коновалов, затем Кишкин и др. Спрашивали о Керенском, но его во дворце не оказалось…
…Стали разводить по камерам Трубецкого бастиона, каждого в одиночку. Меня посадили в камеру № 39, рядом со мной посадили Карташёва. Помещение сырое и холодное. Таким образом провели ночь…
День прошёл без приключений… В третьем часу ночи меня разбудили вошедшие в камеру несколько военных. Мне объявили, что по постановлению 2 съезда Советов я и Салазкин освобождены под домашний арест…»
Началось мародёрство и вандализм. Джон Рид в книге «Десять дней, которые потрясли мир» вспоминал:
«Некоторые люди из числа всех вообще граждан, которым на протяжении нескольких дней по занятии дворца разрешалось беспрепятственно бродить по его комнатам <…> крали и уносили с собой столовое серебро, часы, постельные принадлежности, зеркала, фарфоровые вазы и камни средней ценности».
В попытках грабежа, по словам Рида, были уличены и некоторые из защитников Зимнего. 28 октября смотритель комнатного имущества дворца Николай Дементьев информировал Петроградское дворцовое управление:
«Доношу, что почти во всех комнатах Зимнего дворца произведён грабёж комнатной обстановки, а также много поломано из мебели и прочего, как из простого озорства, так и от орудийных снарядов, пулемётных и винтовочных выстрелов <…> Разбита, сломана, приведена в щепы мебель, <…> во всех помещениях дворца <…> похищены шторы, занавеси, драпировки, штучные ковры похищены, некоторые изрезаны и брошены. <…> Личные вещи императорской семьи <…> также подверглись хищению или намеренной порче. <…> Едва ли найдутся в Зимнем дворце помещения, где не был бы произведён разгром и кражи».
Впоследствии некоторые из украденных предметов всё же были возвращены либо через перекупщиков, либо при попытке их провоза через границу. Общий же ущерб, нанесённый мародёрами при штурме дворца, спустя несколько дней был оценён специальной комиссией Городской думы в 50 тысяч рублей.
Зимний дворец после штурма. Фото 26 октября 1917 года
Больше всего пострадал в ближайшие после штурма часы винный погреб. Солдаты вскрыли его ружейным огнём и начали уничтожать содержимое. Реки вина полились по направлению к Неве. Троцкий вспоминал:
«Вино стекало по каналам в Неву, пропитывая снег, пропойцы лакали прямо из канав».
Что касается людских потерь, то они достоверно до сих пор неизвестны. Согласно официальным советским, явно заниженным данным, при штурме погибло шестеро солдат и одна девушка из женского батальона. Ещё три девушки были изнасилованы, из которых одна после этого покончила с собой.
Так закончился штурм Зимнего дворца, завершивший старую эпоху и начавший новую.
Зимний дворец утром 26 октября после захвата большевиками
Дальнейшая судьба участников штурма
Весьма интересно проследить дальнейшую жизнь видных участников штурма.
Общее руководство штурмом в тот день осуществлял Владимир Антонов-Овсеенко. Сразу после взятия дворца он был избран членом Комитета по военным и морским делам при Совнаркоме, потом некоторое время командовал Петроградским военным округом. Принял активное участие в Гражданской войне. С марта по май 1918 года руководил всеми советскими войсками на южном направлении, от Одессы до Дона. После этого в его подчинение были переданы все советские войска Украинской ССР, руководил боевыми действиями против немцев, петлюровцев, белогвардейцев и анархистов. В 1921 году — один из руководителей подавления крестьянского восстания на Тамбовщине. Есть версия, что именно он первым предложил использовать против повстанцев отравляющие газы. В 1920‑е годы примкнул к Троцкому, был в оппозиции Сталину. В конце 1937 года арестован и в феврале следующего года расстрелян вместе с женой. Во всех советских фильмах и книгах роль Антонова-Овсеенко в событиях октября 1917 года тщательно замалчивалась, его имя нигде старались не упоминать.
Владимир Антонов-Овсеенко
Михаил Свечников — бывший подполковник царской армии, лично возглавивший решающий штурм Зимнего дворца. Активный участник Гражданской войны, командовал советскими войсками в Финляндии, на Кавказе и Кубани. После войны — преподаватель Военной академии им. Фрунзе. В конце 1937 года арестован и в августе следующего года расстрелян.
Григорий Чудновский — революционер, соратник Троцкого, живший до революции в эмиграции в США. В 1917 году вместе с Троцким прибыл в Россию, в ходе штурма Зимнего дворца был одним из его руководителей, арестовывал членов Временного правительства. Погиб весной 1918 года под Харьковом в боях с немцами.
Евдоким Огнев — рядовой матрос-артиллерист, произвёдший тот самый холостой выстрел из орудия крейсера «Аврора», который впоследствии будет объявлен советской пропагандой сигналом к штурму. Принимал участие в начальном этапе Гражданской войны, в марте 1918 года в ходе одного из боёв застрелен казаком-перебежчиком в спину. В советские годы в честь Огнева было названо несколько улиц, а на месте его гибели установлен памятник.
Чтобы читать все наши новые статьи без рекламы, подписывайтесь на платный телеграм-канал VATNIKSTAN_vip. Там мы делимся эксклюзивными материалами, знакомимся с историческими источниками и общаемся в комментариях. Стоимость подписки — 500 рублей в месяц.
«Всё идёт по плану» — это подкаст режиссёра Владимира Козлова об СССР. Основываясь на собственных воспоминаниях, автор рассказывает о жизни в СССР, развеивает мифы и опровергает фейки. Сегодня мы публикуем текстовую версию выпуска, посвящённого молодёжным бандам в СССР — почему по индустриальным советским городам не стоило ходить в одиночку, откуда произошло слово «гопник» и многое другое.
Привет! Это — Владимир Козлов с новым эпизодом подкаста «Всё идёт по плану».
В середине 50‑х мой отец окончил Могилёвский машиностроительный техникум, и по распределению его направили в город Рыбинск, тогда называвшийся Щербаков — на завод дорожных машин министерства строительного и дорожного машиностроения.
В первый вечер он с соседями по общаге — такими же выпускниками техникумов, прибывшими на завод работать мастерами? — вышли прогуляться по центру города. Ребята обратили внимание на то, что прохожие стараются идти поближе к проезжей части и, соответственно, подальше от кустов и деревьев. Они спросили у местных, в чём дело, и им ответили: «Потому что урки нападают и тянут в кусты, а там грабят». После этого они выходили в город только большой компанией. Когда я услышал от отца эту историю, я спросил у него: «К вам когда-нибудь кто-нибудь привязывался? — Обычно нас было много, только раз по-настоящему пристали, — ответил он. — Но мы от них отбились — кастетами и финками».
Такой была реальность среднего размера индустриального советского города 50‑х годов. Уровень криминализации был высоким в СССР практически всегда, несмотря на громкие заявления властей о прогрессе в искоренении преступности по мере движения к социализму.
Полностью доверять советской статистике преступности я бы не стал, тем более что число зарегистрированных преступлений стали фиксировать только с 1961 года, а до этого статистика велась только по осуждённым. Но даже согласно официальной статистике начиная с 1966 года и вплоть до распада СССР происходит рост общеуголовной преступности, и каждые пять лет прирост средних коэффициентов преступности почти удваивался.
Рыбинск. 1950‑е годы
Подростково-молодёжная преступность также существовала во все советские периоды — при этом пики её приходились на периоды катаклизмов в стране. Первым таким периодом были 20‑е годы, когда после революции и Гражданской войны миллионы детей остались сиротами и вступили в ряды беспризорников, заполонивших крупные города — там было проще прожить, побираясь или воруя.
В 1921–1922 годах общее число беспризорных детей в России достигло, по разным оценкам, от четырёх до семи миллионов. После этого, в результате некоторой нормализации ситуации в стране и одновременно установления более жёсткого контроля государства над всеми сферами жизни, количество беспризорников в СССР начало сокращаться. Но только в середине 30‑х советские власти отрапортовали о «полностью завершённой ликвидации детской беспризорности». Правда, уже через несколько лет началась её новая большая волна, вызванная Великой Отечественной войной.
С беспризорниками начала 20‑х связана одна из главных версий происхождения слова «гопник». В 1918 году советская власть конфисковала здание гостиницы «Большая Северная» в Петербурге — сейчас она называется «Октябрьская», это известное здание прямо напротив Московского вокзала. В гостинице устроили Городское общежитие пролетариата — сокращённо ГОП, — но селили в ней не пролетариев, а беспризорников. Жители ГОПа занимались в округе — в основном в районе Московского вокзала и Лиговского проспекта — мелким криминалом и, по некоторым источникам, были прозваны гопниками. Слово «гопник» в качестве синонима к слову «блатной», к моему удивлению, знала даже моя бабушка — 1915 года рождения, — хотя услышал его от неё я лишь раз.
Беспризорники. 1925 год
Якобы альтернативная версия — согласно которой слово гопник происходит от понятия «гоп-стоп», уличный грабёж, — мне не кажется такой уж «альтернативной». Жители городского общежития пролетариата как раз гоп-стопом и занимались, и само слово «гоп-стоп», а заодно и «гопник» могло появиться как раз в связи с их деятельностью.
В 80‑е годы слово «гопник» популяризировала неформальная, субкультурная молодёжь, которой от этих самых гопников доставалось за длинные волосы и прочие попытки выделиться своим видом из толпы. В таком значении — молодые люди с криминальными наклонностями, часто, но необязательно являющиеся участниками группировок — я и буду употреблять здесь это слово.
Замечу ещё, что субкультурой гопников я никогда не считал и не считаю, это скорее социальная группа, образ жизни и набор моделей поведения. Главное отличие от субкультур в том, что у гопников нет самоидентификации: они не называют себя гопниками, это уничижительное, отчасти оскорбительное прозвище, которое им дали.
Но в рамках сегодняшнего эпизода меня интересуют не особенности поведения и идеология гопников, а территориальные молодёжные группировки и драки «район на район».
О причинах феномена межрайонных драк написаны целые серьёзные научные исследования. Процитирую одно из них — «Делинквентные группировки в современной России» авторов Салагаева и Шашкина.
«Потребность в рабочей силе стала причиной массовой миграции сельского населения в большие города. Многие из участников великих строек ХХ века сохранили сельские нормы, ценности и традиции, перенеся их в трансформированном виде в урбанизированную среду. Одной из таких традиций были драки деревня на деревню, в которых принимала участие бОльшая часть мужского населения. Второе поколение мигрантов адаптировало данную традицию к городским условиям. Переселение бывших сельских жителей из бараков в новостройки, произошедшее в 1960–1970‑х годах в связи с масштабным жилищным строительством, привело к тому, что молодые жители дворов или коробок начали защищать свою территорию, устраивать драки стенка на стенку, улица на улицу и т. п.».
Примерно то же самое я наблюдал в 80‑е годы на Рабочем посёлке Могилёва — районе, созданном специально для жителей близлежащих заводов и фабрик в период индустриализации. Единственным отличием было то, что жили эти люди, приехавшие из деревень и устроившиеся на завод искусственного волокна или лентоткацкую фабрику, в основном не в панельных коробках, а в частном секторе — в таких же деревянных домах, что и в родной деревне. При этом сохранять элементы и понятия деревенского образа жизни было ещё проще. О своей школе и одноклассниках — как правило, городских жителях во втором поколении, — я рассказывал первом эпизоде подкаста «Здесь десять классов пройдено…».
Итак, идея о том, что традиция драк деревня на деревню была перенесена на городские районы, вполне имеет право на существование. Правда, я ни разу не слышал, чтобы кто-то говорил: мой дед дрался за свою деревню. Но помнить и знать это не обязательно.
Важнее — примитивный менталитет, разделение всех людей на своих и чужих и агрессия по отношению к чужим, выплёскивавшаяся на жителей других районов.
Ещё одной причиной межрайонных драк можно считать отсутствие альтернативных вариантов досуга: на Рабочем посёлке, например, не было не то что кинотеатра (их всего было несколько в городе), но даже клуба или дома культуры. Не было кафе, спортивных секций.
К 80‑м годам добавились ещё две причины молодёжного криминала в принципе и межрайонной движухи как одной из его форм: полный коллапс коммунистической идеологии и разложение органов власти, включая силовые, ведущее к потере государством контроля над тем, что происходит.
Идеологический вакуум — не единственная причина того, что подростки сбивались в банды, но это играло свою роль. Если вокруг постоянно врут про успехи на пути строительства коммунизма, а в реальной жизни ты видишь лишь облезлые стены домов и вечно пьяного отца-пролетария, то это способствует делинквентному поведению.
Вспоминаю, что в 80‑е годы вообще было ощущение того, что будущего нет. Никакого коммунизма не будет, а социализм — вот он, вокруг: пустые полки магазинов, выломанные двери подъездов. Какие у тебя перспективы в этой системы? Стать работягой на заводе? Или, просушив мозги пять лет в институте, инженером или учительницей? В этом смысле несколько поколений советских ребят не сильно отличались, например, от сверстников из нью-йоркского гетто. Только в СССР таким гетто были целые спальные микрорайоны в каждом городе.
По мере того как советская система дряхлела, она всё меньше и меньше могла контролировать своих граждан. В 80‑е на весь Рабочий посёлок, растянувшийся на десятки улиц частного сектора, приходился один участковый милиционер.
Помощь добровольной народной дружины была крайне условной — это были, как правило, мужики 40—50 лет, для которых дежурство было формальной повинностью. Большую часть времени они просто сидели в опорном пункте, смотрели телевизор и играли в карты и лишь изредка проходили по окрестным улицам. Их никто всерьёз не воспринимал и не боялся.
Могилёв к тому времени был поделён на два десятка враждовавших друг с другом районов. Они, как правило, совпадали с неформальным географическим делением города.
Могилёв. 1973 год
Рядом с Рабочим посёлком, за железнодорожным переездом, по дороге в пригородную деревню Тишовка — посёлок Ямницкий. В моё время в межрайонных разборках он, как правило, не считался отдельным районом, потому что учились тамошние пацаны в 28‑й школе на Рабочем.
Ближе к центру — «Менжинка», названная по улице Менжинского. Чуть в стороне, у к железнодорожной станции Могилеёв‑2 — ДОК (от находящегося там деревообрабатывающего комбината). Это был единственный «район», дружественный Рабочему — если не считать Ямницкий отдельным районом.
«Пионеры» — практически весь центр, название — от улицы Пионерской. «Миры» — от микрорайонов Мир‑1 и Мир‑2. На выезде из города в сторону Минска — Казимировка. За вокзалом — «Восьмой» (от Восьмого кирпичного завода) и, возможно, что-то ещё, что уже не вспомню. «Юбилейный» — в честь одноименного микрорайона между центром и рекой Днепр. За Днепром — «Кутепова», «Гагарина» (от одноимённых улиц), «Шмидта» (от проспекта), «Бульвар» (от бульвара Непокорённых), «Детдом» — пытался выяснить у могилевчан происхождение этого названия, но не удалось. Никакого детдома там нет, просто панельные дома, и на их месте детдома вроде как и раньше не было. Иногда попадается такая вот труднообъяснимая народная топонимика.
Другие районы — Переезд, Семь ветров или просто «Ветры», Урожайка, Абиссиния, «Фатина». Гребенёво — старый район, состоящий исключительно из частного сектора, самый, пожалуй, криминализированный, с несколькими цыганскими семьями. Старое название Гребенёва — БродЫ, именно так, с ударением на второй слог.
Вражда между районами сводилась к тому, что, если ты оказывался в чужом районе, то мог запросто получить «по ушам». А также по субботам проходили «сборы» — пацаны 14–18 лет из какого-нибудь района собирались и ехали драться с другим районом или же несколько районов объединялись против других.
В моё время — во второй половине 80‑х — дрались в основном возле «Треста» — так называли клуб стройтреста № 12 в центре, на Советской площади, где по субботам проходили дискотеки. Теперь в этом здании ЗАГС. Это была не то чтобы нейтральная территория — формально «Трест» относился к «Пионерам», но запретить другим враждовавшим между собой районам выяснять там отношения «Пионеры», естественно, не могли.
«Налёты» на чужие районы в моё время не практиковались. По крайней мере, чтобы какой-нибудь враждебный район приехал на Рабочий — это было немыслимо. Да и Рабочий, кроме Треста, никуда с агрессивными целями не выбирался.
В подвалах существовали «конторы» — помещения, где тусовались пацаны. Интересно, что в других городах «конторами» называли собственно уличные банды. В конторах Рабочего, как правило, присутствовали гантели, гири и самодельные штанги, и любой пацан, имевший доступ к конторе, мог там качаться. Но там же и выпивали, и играли в карты.
К середине 80‑х вражда между молодёжными территориальными группировками существовала практически во всех крупных и средних городах Советского Союза.
В других частях страны всё было ещё более жёстко, чем в Могилёве. Уже тогда, помню, до меня дошла какая-то информация о «Казанском феномене»: благодаря перестройке снимались табу, и СМИ могли писать на прежде запрещённые темы. Не то чтобы мне так уж интересна была эта тема — своей реальности хватало, — но, прочитав в какой-то статье про «пробежки» по чужому району с арматурой и избиением всех, кто попадётся под руку, я подумал: «Ничего себе. У нас такого, к счастью, нет».
Казань. 1990 год
В 2020 году вышла документальная книга Роберта Гараева «Слово пацана» со множеством свидетельств очевидцев и участников «Казанского феномена» — рекомендую её тем, кто хотел бы подробнее погрузиться в тему.
В 80‑е Казань была практически поделена на территории молодёжных группировок — «контор», «улиц» или «моталок», и в период расцвета этой движухи число группировок переваливало за сотню. Причём началось всё несколько раньше — ещё с конца 70‑х была известна группировка «Тяп-Ляп», названная так по месту дислокации — в районе завода «Теплоконтроль».
В группировках была строгая иерархия и разделение по «возрастам»:
младший возраст (от 12) — скорлупа или шелуха;
супера;
молодые;
средние;
старшие;
старики;
лидер.
Каждый «возраст» собирался по несколько раз в неделю, иногда под контролем более старшего возраста.
Цитирую книгу «Слово пацана»:
«В разговорах с уличными пацанами я встречал мнения, что такая структура многоступенчатой возрастной иерархии напоминает одновременно лагерные масти, неформальные структуры в Советской армии, структуру боевых комсомольских дружин и даже пионерских отрядов. Социолог Светлана Стивенсон считает, что структура не пришла извне, а возникла сама по себе в связи с особенностями деятельности группировки. Однако для стихийной самоорганизации она уж очень витиевата».
Я согласен, что для стихийной самоорганизации как-то уж слишком сложно. Возможно, к формированию подобных жёстко иерархических молодёжных группировок приложили руку либо уголовники более старшего возраста, либо даже власти — милиция или КГБ. Намёки на это я встречал и в этой книге, и в других источниках, хотя явных подтверждений нет. С другой стороны, время от времени появляется информация о том, как в разных странах спецслужбы с большим или меньшим успехом пытались проникнуть в радикальные молодёжные группировки, а то и поучаствовать в их создании, чтобы контролировать ситуацию.
Зачем советским властям могли понадобиться подобные группировки? Например, для подавления антисоветских выступлений. Но, даже если власти и приложили руку к молодёжным группировкам на каком-то этапе, потом всё развивалось стихийно, что неудивительно: к концу 80‑х коммунистические власти потеряли контроль над многими сферами жизни в стране.
Молодёжные группировки 80‑х по своей организации можно сравнить и с «фирмами» футбольных хулиганов, которые появились несколько позже, в 1990‑е годы, и заимствовали форму организации у иностранных, прежде всего британских, «фирм».
В описании деятельности казанских группировок обращает на себя внимание жёсткий запрет на алкоголь и курение. Хотя, по словам бывших участников «моталок», старшие требовали соблюдения этого запрета от младших, но сами далеко не всегда его соблюдали.
Если сравнивать казанские группировки с тем, что я видел своими глазами, то в Могилёве всё было более «лайтово». Да, реальность Рабочего посёлка второй половины 80‑х или начала 90‑х была жёсткой: парня могли сильно избить, девушку — изнасиловать.
Но организованных подростковых — или каких-либо ещё — банд там не было. Не было никакой организации или структуры. Ты мог «лазить» или не «лазить» за район — это влияло на твой «авторитет» на районе, но такой уж особой роли не играло.
Постоянного «состава» для выезда на драки с другими районами не было: кто приходил, тот приходил. В принципе, если попытаться оценить, какой процент всех пацанов с Рабочего посёлка в возрасте 15–18 лет, то регулярно участвовали в драках за район, то я бы сказал, что процентов 20, вряд ли больше.
Существовала условная «банда» Рабочего только в день «сборов». На всё остальное время она рассыпалась на мелкие компании пацанов, друживших между собой, и никакой деятельности не вела. Практиковался сбор денег «на залёт» — если на кого-либо из пацанов написали «заяву», как правило, за избиение кого-нибудь, то пострадавшему собирали деньги, чтобы он заявление забрал. Но дело это было скорее добровольное. Пацаны помладше порой сами старались сунуть трёшку или пятёрку «на залёт», чтобы повысить уличный авторитет. Наглые пацаны из «основы» иногда пользовались этим, чтобы собрать денег себе на выпивку.
Почему в Могилёве не было «настоящих» молодёжных банд, как в Казани?
Если не рассматривать версию об участии властей, то, скорей всего, главная причина в том, что не было влияния уголовников старшего поколения или оно было недостаточно сильным.
Да, были отсидевшие, даже сделавшие по несколько «ходок», но, учитывая географическую протяжённость того же Рабочего посёлка и его достаточно большое население, то их было явно мало, до критической массы они недотягивали. И, опять же, большинство из них было просто приблатнёнными, пьющими пролетариями. Или приблатнёнными алкашами, а не людьми, хорошо разбиравшимися в воровских понятиях, да ещё и с харизмой и лидерскими качествами, чтобы увлечь пацанов блатной романтикой.
Настоящих блатных, живших по понятиям, или не было вовсе, или в пацанской среде они себя не проявляли. Жил на Рабочем впоследствии убитый цыганский барон, который криминальной деятельностью явно занимался. Его дети учились со мной в одной школе, но были скорее обычными гопарями, а не носителями какой-то блатной идеологии.
Отдельное место среди молодёжных криминальных группировок 1980‑х годов занимают люберы — или любера. Название происходит от города Люберцы, но так называли парней и из других подмосковных городов, совершавших набеги на столицу.
Вся страна узнала про лЮберов в январе 1987 года, когда в журнале «Огонёк» вышла статья Владимира Яковлева «Контора люберов». В ней рассказывалось про подмосковных ребят, которые не пьют, не курят, качают мышцы в подвальных «конторах» и время от времени приезжают на электричках в столицу, чтобы избивать панков, хиппи и металлистов. В отличие от большинства полукриминальных молодёжных группировок, у люберов была чёткая идеология: «Хиппи, панки и металлисты позорят советский образ жизни. Мы хотим очистить от них столицу». Приводится в статье и «гимн» люберов:
Родились мы и выросли в Люберцах.
Центре грубой физической силы.
И мы верим, мечта наша сбудется:
Станут Люберцы центром России.
Слова эти прекрасно знакомы слушателям «Гражданской обороны»: они цитируются в песне «Эй, брат любер» с альбома того же 1987 года «Тоталитаризм», написанной, кстати, не Егором Летовым, а Евгением Лищенко, тоже давно уже покойным лидером омской группы «Пик КлАксон».
В этой песне люберский гимн звучит органично — как слова, сказанные как бы от имени любера, иронически. А вот в то, что ребята из подвальных качалок всерьёз называли свой город «центром грубой физической силы», как-то не очень верится — и слова не из их лексикона, и ирония откровенно присутствует. В интернете я нашёл информацию о том, что этот текст написан Александром Сизоненко, «как ироничное описание мышления и жизни „люберов“ и атмосферы „качалок“, как зарисовка, но был воспринят „люберами“, как гимн». Кто такой Александр Сизоненко, прояснить я не смог. А то, что кто-то мог воспринять подобный текст всерьёз, не увидев в нём иронии, много говорит о таких людях.
Думаю, что-то в той статье и других публикациях о люберах могло быть искажено и передёрнуто. «Идеологические» гопники были для СМИ того времени гораздо более интересной темой, чем гопники обычные.
В принципе, в том, что гопники ненавидели всевозможных неформалов и при любой возможности на них нападали, ничего удивительного нет. Например, о драке могилёвских вокзальных гопников с участниками и зрителями фестиваля «Рок-съезд» в 1989 году я упоминаю в предыдущем эпизоде подкаста. При этом никакой идеологии за этим не было — неформалов ненавидели инстинктивно, как чужих, выделяющихся из толпы. А отношение к властям и особенно к милиции и у гопников, и у неформалов было примерно одинаковым.
Песчаный карьер в пяти километрах от Люберцев — одно из любимых мест сбора люберов
Но почему бы не прикрыться идеологией, когда разговариваешь с корреспондентом журнала «Огонёк»? А может, и потроллить его, говоря современным языком. И если за избиение неформалов можно было получить от властей какие-либо «коврижки» или хотя бы прощение собственных проступков, то ребята из качалок шли на это без всяких угрызений совести.
Мне попадалась, например, информация о том, как местные власти — и в провинции, и в Москве — использовали гопников для борьбы с неформалами — «антисоветским элементом» — во второй половине 80‑х.
В 1987 году в Москве прошли крупные драки между неформалами и люберами, в которых участвовало, по слухам, до тысячи человек и больше, самая известная драка была и на Крымском мосту. Примерно в то же время в Москву приезжали и ребята из казанских группировок — драться с люберами и снимать с прохожих дорогую фирменную одежду.
Вообще, во второй половине 80‑х существовала некоторая путаница в названиях, и люберами могли называть любых гопников, нападающих на неформальную молодёжь.
Если верить сообщениям СМИ, то в 1990‑е годы многие бывшие люберы вошли в Люберецкую преступную группировку — одну из наиболее крупных, известных и влиятельных российских преступных группировок того времени.
В принципе, как более организованные, так и менее организованные советские молодёжные группировки 1980‑х в следующем десятилетии двинулись примерно в одном направлении — в полноценный, беспредельный бандитизм.
К началу 90‑х сборы «за Рабочий» практически сошли на нет — это было уже неинтересно. Кто-то из «основных» пацанов переключились на фарцовку на Быховском базаре, а большинство нашли себя в бандитских делах.
Судьба моих криминализированных ровесников в итоге оказалась заметно не такой, как у предыдущих поколений тех, кто «лазил» за свой район. Ребята предыдущих поколений, поучаствовав в межрайонной движухе лет до восемнадцати, потом уходили в армию, вернувшись, устраивались на заводы, заводили семьи и становились нормальными — как правило, пьющими и склонными к насилию, — пролетариями.
Но те, кому 18 исполнилось в самом конце 1980‑х — начале 1990‑х годов, в армию уже не уходили: открутиться было сравнительно легко. Работать на заводы они тоже не шли — вместо этого от мелкого гопнического криминала переходили к более крупному, как правило, рэкету.
Cамая известная банда Рабочего посёлка занималась угонами автомобилей в соседней Польше. Угнанные тачки пригоняли в Могилёв, перебивали номера двигателей и продавали. Банда прекратила существование в середине 90‑х, когда её участники, по слухам, угнали автомобиль чиновника администрации тогдашнего президента Польши Леха Валенсы. Польская полиция вела преследование чуть ли не до самой границы, и в итоге участники банды были задержаны и отправлены отбывать сроки в Беларусь.
Закончу подкаст довольно невесёлой мыслью. Гопническая идеология так или иначе заразила достаточно многих людей в бывшем СССР — даже тех, кто, возможно ни в какие молодёжные банды не входил, но просто вынужденно или добровольно находился в гопнической среде. Грубое и примитивное разделение на своих и чужих, принцип «кто сильнее, тот и прав», или понимание, что «кинуть лоха» — это нормально — всё это проявляется у людей, занимающих высокие посты в бизнесе и государстве.
Подписывайтесь на «Всё идёт по плану» на «Apple Podcasts», «Яндекс.Музыке» и других платформах, где слушаете подкасты.
Еврейский музей и центр толерантности открыл выставку «Ни меры, ни названья, ни сравненья», которая рассказывает о проводившейся нацистами на оккупированных территориях СССР политике тотального уничтожения населения. Название проекта отсылает к цитате из блокадного цикла поэтессы Ольги Берггольц. Выставка затрагивает темы последовательного истребления деревень и городов, судеб пленных, также историю блокады Ленинграда.
Посетители могут увидеть экспонаты различных типов, раскрывающие указанные темы. Например, Мемориальный музей обороны и блокады Ленинграда предоставил для проекта личные вещи детей, живших в Ленинграде в годы войны. На выставке показаны фотографии, сделанные нацистами на оккупированных территориях, кинохроника бомбардировки Сталинграда и Мурманска, одежда узников лагерей, фрагмент ткани, созданный с использованием волос заключённых, и другие предметы.
Экспонаты для проекта предоставлены Центральным музеем Вооружённых Сил, Музеем современной истории России, Военно-медицинским музеем, Фондом культурного и исторического наследия Гелия Коржева и другими организациями.
Выставка открыта с 11 февраля по 12 марта этого года. Адрес и время работы Еврейского музея можно узнать на его сайте.
Независимая книжная торговля в России — явление уникальное. На огромной территории страны разбросано множество независимых магазинов и издательств, в которых трудятся энтузиасты. Бизнесмены такого типа ставят перед собой помимо коммерческих ещё и просветительские цели. VATNIKSTAN говорит о том, как рождалась, чем живёт и куда движется независимая книжная торговля России с непосредственными её участниками.
Сегодня наш собеседник — Николай Охотин, один из создателей «Проекта О.Г.И» и основатель московской компании «Медленные книги», которая занимается книжной дистрибьюцией и торговлей.
Николай Охотин. Фото Евгения Гурко
— Никола или Николай?
— Ну, меня все зовут Николой. Но для посторонних читателей, наверное, проще Николай.
— Кибиров, Воденников и ещё много других имён связано с ОГИ. Как удавалось раскрыть их? Как получилось притянуть?
— Привлечь к публикации — не было и не могло быть проблем. Мы действительно хотели их издавать. Во-первых, мы знали почти всех поэтов в России, а с теми, кого не знали сами, были знакомы через несколько рукопожатий. Во-вторых, мы стали третьим по счёту значимым местом для издания стихов, так что у авторов вряд ли могло быть много причин для колебаний. «По счёту» я имею в виду хронологически, а не по значимости, значимость вещь преходящая.
— Кто были ваши предшественники?
— Они продолжали действовать параллельно с нами. И даже пережили нас! Это поэтический книгоиздательский проект Дмитрия Кузьмина — «Вавилон-Арго-риск-Воздух», и питерский Пушкинский фонд.
— А кто из тех, кому вы отказали, позже стал популярным без вас?
— Не помню таких случаев. Мы были как «Афиша», если помните их слоган — «как мы скажем, так и будет».
— Когда вы работали в книжном магазине ОГИ, в чём в основном заключалась ваша деятельность?
— Во всём. От таскания пачек и коробок до составления отчётов, заказов поставщикам, от выпивания с издателями до выпивания с коллегами. А часто всё вместе. Я был вовлечённым директором.
— Вместе с кем вы создали «Медленные книги»?
— С Матвеем Чепайтисом. Потом к нам присоединился Андрей Цырульников и Михаил Даниэль. Это было первые 3–4 года. Потом все по разным обстоятельствам вышли из проекта.
— «Медленные» книги — это те, что для вдумчивого чтения, как я правильно понял. Как часто вас спрашивали о смысле названия?
— Постоянно спрашивают (улыбается). Тут несколько уровней смысла. Метафора — медленный поток воздуха. Быстрые книги — это те, которые возникают резко, на них появляется даже хайп, а потом они бесследно исчезают. Такие завихрения, турбулентность на поверхности. А в глубине медленно течёт поток таких книг как, я не знаю, Джойс, Пушкин, Мелвилл, Гомер — которые нужны всегда.
— Вам удавалось определить «быстрые» книги? И вы давали отмашку с такими книгами не работать?
— У нас нет прямо жёсткого внутреннего запрета на этот счёт. Это скорее наша установка, направление. А так попадается разное.
— «Медленные книги» входят в «Альянс независимых издателей и книгораспространителей». На сайте альянса написано о вызовах времени, которые требуют эффективных ответов. Какие перемены и события сподвигли вас объединиться? Кто выступил первым автором идеи?
— Сейчас сложно вспомнить точно, но это витало в воздухе. По сути это стало оформлением в какую-то структуру фактического положения дел. Ядро альянса — мы и так всячески помогали друг другу — складами, машинами, людьми. Насколько я помню, первая идея возникла у Саши Иванова и Миши Котомина из «Ad Marginem». А подвигала та же ситуация. Продавать книги толком негде: небольших магазинов мало, крупные — безумные, ярмарок нет. Значит, надо делать всё самим. И мы стали усиленно делать ярмарки. Кажется, конкретных прямо событий не случилось. Мы просто прикинули, куда ведёт текущий тренд.
— На каких ярмарках впервые был установлен стенд «Медленные книги»?
— Ещё до того, как мы стали «Медленными книгами», мы участвовали в «Non/fiction». Участвовали, кажется, с 2006 года. Стенд тогда стоил около 50 000 рублей.
— У сетевых книжных компаний всё сложно в плане авторского подхода к работе. По вашему мнению, в чём «безумие» крупных книжных магазинов?
— Всем правит матрица. Во главе угла продаваемость. Если рюкзак с Гарри Поттером продаётся лучше, чем журнал «Носорог», то выбор будет сделан мгновенно и безжалостно. В такой ситуации, конечно, нет речи об атмосфере, о подборе книг и прочем. Есть всякие «Республики», которым это спущено сверху как установка, но как это делать они не знают. Поэтому та же матрица, плюс сбоку кофе, диваны и молескины. На фоне «Московского дома книги» и «Читай-города» это даже способно кого-то соблазнить, но это фейк.
— Понял, никто не собирается сдаваться. Я смотрел ваш диалог с Михаилом Елизаровым на «Культуре». Сложилось впечатление, что вы достаточно консервативны. Возможно, это всё было лишь на фоне резкого Михаила. Насколько мои впечатления верны? Насколько вы консервативны в отношении книг? Я лично тоже думаю, что бумажная книга не погибнет.
— Совершенно не помню. А о чём там был разговор? Вероятно, я консервативен в прогнозах относительно будущего книги. Апологетика электронного чтения мне не близка. Бумага останется, это уже видно. Сколько уже лет существуют все эти «Киндлы» и «Айпады», а бумага вполне жива.
— Разговор был о будущем книжной продукции. Говорили об авторском праве, о независимой книжной торговле. У вас никак не осталась в памяти эта передача? Или вы в принципе без особого энтузиазма относитесь к своим выступлениям в СМИ?
— Честно говоря, не помню совсем. Отношусь спокойно (улыбается).
— В РГБМ я нашёл книгу Шиффрина «Легко ли быть издателем». Почему вы рекомендуете её всем своим сотрудникам? Есть ли ещё какая-то литература, которую обязательно надо прочесть тем, кто пытается разобраться в книжном бизнесе?
— О, прочтите обязательно. Это увлекательное чтение в любом случае, он очень хорошо пишет. Есть его же «Слова и деньги». И хорошая книга Калассо «Искусство издателя». Я не думаю, что это поможет разбираться в бизнесе как таковом. Ну, так и у нас не про бизнес. Про бизнес наверняка есть масса литературы, а нам важно понимать свою нишу. Это зазор между бизнесом и искусством — потайная дверь, платформа «9 ¾». А работникам очень важно понимать своё место в этом мире. И, увы, это очень редко бывает.
— Сколько людей сейчас в штате «Медленных книг»?
— Нас человек 12.
— Кто те люди, которые приходят работать в «Медленные книги»?
Люди все исторически достаточно случайно появлялись, работают по-разному: кто-то уже 18 лет, кто-то лет по пять, быстро никто не уходит. Но почти все уходящие от нас всё равно остаются в книжном мире. У нас даже была гипотеза, что из него окончательно вырваться невозможно.
— Какие обязанности на вас? Снова вы отвечаете за всё и сразу?
— Нет, я скорее прихожу на помощь, а мои коллеги работают сами по себе. Стараюсь решать более общие проблемы, но иногда и пачки таскаю по старинке, ничего в этом не нахожу плохого.
— У вас на сайте большой список магазинов, с которыми вы работаете. В каком порядке они расставлены? От самых больших заказов к самым небольшим?
— Нет, порядка там не ищите (улыбается), названия скорее хронологически расставлены, но и то не вполне. Не всё есть, а часть нужно вычеркнуть.
— Вычеркнуты те, с которыми вы прекратили работу?
— Да, но не все из вычеркнутых закрыты.
— Если всё-таки об именах и цифрах, то с кем из магазинов работа идёт теснее всего? Если это, конечно, не тайна.
Ну, большие обороты с большими магазинами, ясное дело — «Ozon», «Читай-город». Потом «Фаланстер», «Подписные издания» и «Garage», наверное.
— «Читай-город» вписан одним из последних. С чьей стороны и как был налажен партнёрский контакт?
Не могу вспомнить точно, чья была инициатива. Думаю, скорее наша. Что мы им… Начал общение я, потом уже работа перешла в другие руки — упорядочил и нарастил оборот известный вам Кирилл (прим. Гнатюк), это целиком его заслуга. Многие наши коллеги-издатели были довольны работой с ними и советовали сотрудничать.
— А с какими магазинами и издательствами у «Медленных книг» лучше всего идут дела в плане взаимопонимания?
— Часто у вас заказы с ближними и дальними заграничными магазинами? На сайте они у вас указаны.
— Это целая отдельная история, на самом деле. Довольно интересная, не знаю, правда, насколько для этой публикации. Мы в 2006 году стали управлять «Международной книгой». Оттуда пришло множество международных связей. Годом позже мы приобрели книжный в Стокгольме.
— Так и удалось завести партнёров во Франции и Швеции?
— В том числе, да. В Израиле появились позже — наши друзья уехали туда и открыли магазин. Есть ещё ряд заграничных заказчиков, не указанных на сайте. От Вьетнама до штатов. Просто объёмы довольно скромные и заказы не частые, увы.
— Когда последний раз работали с заграницей? Что это были за книги?
— На прошлой неделе заказ для парижского магазина, три недели назад для Стокгольма и Рима. Париж довольно стандартный набор заказывает обычно, Рим скорее тоже. В Швеции магазин партнёрский, поэтому там мы стараемся представлять лучшее, что здесь выходит.
— Что такое «стандартный набор» из России для зарубежного книжного?
— Классика, всякие современные бестселлеры: от Пелевина и Сорокина до Яхиной и Водолазкина. Михалковы, Успенские, Чуковские, Остеры.
— Паблик книжного магазина «Бакен» недавно выложил подборку книг и фильмов о книжных магазинах. Если говорить о кинокартинах, то какие вы могли бы выделить или добавить к списку?
— В жизни «Медленных книг» случались какие-то события, похожие на сюжеты этого сериала?
— Ну, пока мы занимались магазином в ОГИ — само собой. Пьянство в сочетании с книгами как раз и даёт такие сюжеты. А так сложно сказать, не знаю. Наша жизнь и сама ведь богата на сюжеты. В минуты редкого отдыха мы с коллегами, бывает, вспоминаем комические истории из книжного мира. Вот как-то придумали проводить серию профессиональных встреч с издателями, начали с одного известного изысканного издательства (и издателя, собственно), но все так быстро окосели, что едва не поехали всей компанией провожать этого прекрасного человека на вокзал. Думаю, он тогда был счастлив избавиться от нас. Ну вот, опять про выпивку. Зато похоже на «Black Books».
В Российское военно-историческое общество (РВИО) передали оригинал так называемой «Длинной телеграммы» Кеннана. Так называют знаменитое сообщение, отправленное советником посольства США в Москве Джорджем Фростом Кеннаном в Вашингтон 22 февраля 1946 года. Кеннан рекомендовал руководству США занять жёсткую позицию во взаимоотношениях с СССР. Этот документ стал одним из символов начала Холодной войны.
Телеграмма долгое время находилась в частной коллекции бывшего начальника отдела политического планирования Государственного департамента США. Недавно её выставили на аукцион, где уникальный раритет купил директор Музея техники Вадим Задорожный. Он подарил телеграмму Библиотеке военного историка при штаб-квартире РВИО — эта специализированная библиотека по военной истории была создана в прошлом году.
Торжественная передача оригинала телеграммы произошла 16 февраля этого года, во время церемонии открытия второй очереди Библиотеки военного историка в штаб-квартире РВИО. На мероприятии присутствовали председатель РВИО Владимир Мединский, пресс-секретарь президента РФ Дмитрий Песков, научный руководитель Института всеобщей истории РАН академик Александр Чубарьян и другие государственные и научные деятели.
До 30 лет Лев Толстой успел пройти военную службу и заслужить литературную славу, а ещё — проиграть в карты родительский дом. Лев Николаевич был соткан из противоречий: человеколюбие и гуманизм сочетались в нём с авантюризмом, а периоды плодотворной работы нередко сменялись месяцами творческого затишья.
Мы продолжаем цикл статей о Льве Толстом. В первом материале речь шла о детстве и юности писателя, а сегодня в центре внимания зрелые годы — педагогика, создание семьи, монументальный труд «Война и мир» и ахимса.
Путешествия, смерть брата, педагогическая деятельность и женитьба (1856–1863)
Недолго погостив на родине, Толстой собирается в путешествие. В январе 1857 года он отправляется во Францию, посещает Париж, где волею судьбы пересекается со старым другом Тургеневым. Иван Сергеевич вспоминал:
«Действительно, Париж вовсе не приходится в лад его духовному строю; странный он человек, я таких не встречал и не совсем понимаю. Смесь поэта, кальвиниста, фанатика, барича — что-то напоминающее Руссо, но честнее Руссо — высоконравственное и в то же время несимпатическое существо».
Лев Толстой. Фотография И. Жерюзе. Брюссель. 1861 год
Толстой уловил глубокий контраст между богатством и бедностью, его оттолкнул культ Наполеона I, ужаснули показательные казни на гильотине. Посетив Италию, а также объездив всю Западную Европу, писатель путешествует по Швейцарии, останавливается в местечке под названием Люцерн. Толстой жил в гостинице «Швейцергоф», перед входом в которую невольно становится свидетелем обыденной для здешних мест сцены. Но именно эта обыденность и вывела его из колеи.
Он увидел нищего музыканта, который пел тирольские песни перед богатыми постояльцами гостиницы, англичанами. Быть может, из-за враждебного отношения к тирольцам, а может, по иной причине, они не дали ему ни одного медяка, что вызвало волну негодования Толстого. Вскоре начинается новый виток в творчестве писателя-философа — рассказ «Люцерн».
«Кто больше человек и кто больше варвар: тот ли лорд, который, увидав затасканное платье певца, с злобой убежал из-за стола, за его труды не дал ему мильонной доли своего состояния…, или маленький певец, который… ходит по горам и долам, утешая людей своим пением, которого оскорбили, чуть не вытолкали нынче и который, усталый, голодный, пристыженный, пошёл спать куда-нибудь на гниющей соломе?».
Толстой продолжает мысли о развитии цивилизации в дневнике:
«Машины, чтобы сделать что? Телеграфы, чтобы передавать что? <…>. Собранные вместе и подчинённые одной власти миллионы людей для того, чтобы делать что? Больницы, врачи, аптеки для того, чтобы продолжать жизнь, а продолжать жизнь зачем? <…> В чём цель жизни? Воспроизведение себе подобных. Зачем? Служить людям. А тем, кому мы будем служить, что делать? Служить Богу? Разве Он не может без нас сделать, что ему нужно? Если Он и велит служить себе, то только для нашего блага. Жизнь не может иметь другой цели, как благо, радость».
Неожиданно философа осеняет мысль — «надо ехать домой и открыть школу для крестьянских детей».
Вернувшись в «Ясную поляну» Толстой начинает заниматься педагогикой. Одну за другой открывает «вольные школы» для деревенских детишек — без дисциплины и наказаний. Каждый мог выбрать любимые предметы, определял нагрузку, а главное — мог учить своего учителя. Задача же учителя — всячески способствовать исканиям ученика, используя индивидуальный подход. Главный принцип методики Толстого — каждый ребёнок неповторим.
Интересно, что метод, при котором дети самостоятельно могут преподавать тот или иной предмет, был впоследствии успешно заимствован и доработан советским и российским педагогом Михаилом Щетининым и лёг в основу его школы, ставшей известной во всём мире.
Крестьянские дети у крыльца сельской школы деревни Ясная Поляна. Фотография второй половины XIX века
Лев Толстой также с любовью писал для подопечных школьное «Азбуку» из четырёх частей — она стала настольной книгой для маленьких детей, которые могли с радостью научиться писать, считать и читать — былины, истории и басни. В приложении были представлены советы педагогам. Интересно, что последней — четвёртой частью пособия — стала поэма «Кавказский пленник».
Толстой писал:
«Я старался совершенствовать себя умственно, — я учился всему, чему мог, и на что наталкивала меня жизнь; я старался совершенствовать свою волю, — составлял себе правила, которым старался следовать; совершенствовал себя физически всякими упражнениями, изощряя силу и ловкость, и всякими лишениями, приучая себя к выносливости и терпению. <…> быть лучше не перед самим собой или перед Богом, а желанием быть лучше перед другими людьми…»
Тогда же, в марте 1855 года, у Толстого рождается грандиозный замысел — «основание новой религии, соответствующей развитию человечества, религии Христа, но очищенной от веры и таинственности, религии практической, не обещающей будущее блаженство, но дающей блаженство на земле». И эту великую идею Толстой пронесёт через всю жизнь.
Вскоре любимой темой писателя стала любовь и семья. С 1857 по 1860 год он открывает в себе талант семейного драматурга и «дарит» своим поклонникам такие произведения, как «Юность», «Альберт», «Три смерти», «Семейное счастье». В последнем повествование ведётся от женского лица:
«С этого дня кончился мой роман с мужем; старое чувство стало дорогим, невозвратимым воспоминанием, а новое чувство любви к детям и к отцу моих детей положило начало другой, но уже совершенно иначе счастливой жизни, которую я ещё не прожила в настоящую минуту…».
На страницах романа Толстой сохраняет сентиментальность, характерную для «Детства», при этом проявляет понимание тонких «струн женской души», уже не с детской, а с женской стороны открывает для себя тему семейных ценностей, которая отныне становится ключевой в его творчестве.
В 1860 году умирает его родной брат Николай Толстой. Лев потерял аппетит к жизни, перестал работать. «Смерть Николеньки стала самым сильным впечатлением в моей жизни» — напишет впоследствии он. Ещё ребёнком брат Николай увлекал братьев своими фантазиями, играми, в которых братья под столом изображали любовно жмущихся друг к другу муравейных (моравских) братьей, волшебная «зелёная» палочка, на которой написана главная тайна о том, как сделать так, чтобы все были счастливы и любили друг друга. Умный и добрый, мягкий и деликатный — его брат олицетворял для Толстого доброту, самопожертвование и христианские добродетели.
Лев Толстой с братом Николаем. Дагерротип К.П. Мазера. Москва. 1851 год
Спустя несколько месяцев Толстой продолжил преподавать. Вторым ударом стала глупая, но закономерная ссора весной 1861 года с лучшим другом Тургеневым, в гостях у поэта Афанасия Фета. Тургенев с гордостью рассказывал Фету, как его дочь шьёт платье беднякам, на что Толстой бесцеремонно встрял, что «разряженная девушка, держащая на коленях грязные лохмотья, играет неискреннюю, театральную сцену». Тургенев очень обиделся на эти слова. Выяснение отношений чуть не привело к дуэли, и они не общались более 17 лет… Истинной же причиной ссоры стали давние и глубокие противоречия во взглядах Толстого и Тургенева на западничество, политику и семейные ценности.
1861 год — отмена крепостного права. Толстой с головой погружается в общественную деятельность — подписывает докладную 105 тульских дворян о необходимости освободить крестьян с земельным наделом. Толстого избирают мировым посредником, разрешающим споры помещиков и крестьян. Толстой добросовестно отстаивает интересы последних и портит отношения со многими помещиками. В 1862 году жандармы провели тайные обыски в его доме и школе. Когда Лев Николаевич узнал об этом, то пришёл в негодование и даже задумался об эмиграции. К счастью, этого не произошло.
Осень 1862 года станет началом новой светлой поры в жизни писателя! В селе Красном отмечали совершеннолетие очаровательной особы. Татьяна Берс, младшая сестра будущей супруги Толстого, вспоминала:
«Соня была здоровая, румяная девушка с тёмно-карими большими глазами и тёмной косой. Она имела очень живой характер с лёгким оттенком сентиментальности, которая легко переходила в грусть. Соня никогда не отдавалась полному веселью или счастью, чем баловала её юная… Она как будто не доверяла счастью, не умела его взять и всецело пользоваться им. Ей всё казалось, что сейчас что-нибудь помешает ему или что-нибудь другое должно придти, чтобы счастье было полное».
Воспитанная, целеустремлённая, в 17 лет Соня успешно сдала экзамен на звание домашней учительницы в Московском университете. Изучала историю русской литературы, философию, увлекалась литературным творчеством — писала прозу и стихи, была одарённой и по части музыки. Умелая рукодельница и трудолюбивая хозяйка. Всё в ней восхищало Льва Николаевича.
Однажды Лев Толстой прочёл повесть, написанную Софьей, в которой фигурировали два героя — молодой и красивый Смирнов и средних лет отталкивающей внешности Дублицкий. Толстой почему-то решил, что он прототип Дублицкого и изливал в дневнике переживания по этому поводу:
«Я влюблён, как не верил, чтобы можно любить… Она прелестна во всех отношениях, а я — отвратительный Дублицкий… Теперь уже я не могу остановиться. Дублицкий — пускай, но я прекрасен любовью…».
16 сентября 1862 года Лев Николаевич с ноткой самоиронии делает предложение 18-летней девушке:
«Я бы помер со смеху, если б месяц тому назад мне сказали, что можно мучаться, как я мучаюсь, и счастливо мучаюсь это время. Скажите, как честный человек, хотите ли вы быть моей женой? Только ежели от всей души, смело вы можете сказать: да, а то лучше скажите: нет, ежели в вас есть тень сомнения в себе. Ради Бога, спросите себя хорошо».
23 сентября, они справляют свадьбу и уезжают в Ясную Поляну.
Софья Берс — невеста. Лев Толстой — жених. Фотография М.Б. Тулина. Москва. 1862 год
Толстой честно даёт почитать невесте дневник, чтобы знала, с кем создаёт семью. Софья была вне себя от «подвигов» Толстого. Тогда же она прольёт первые слёзы уже в свой дневник:
«Он целует меня, а я думаю „не в первый раз ему увлекаться“. И так оскорбительно, больно станет за своё чувство, которым он не довольствуется, а которое так мне дорого, потому что оно последнее и первое. Я тоже увлекалась, но воображением, а он — женщинами, живыми, хорошенькими, с чертами характера, лица и души, которые он любил, которыми он любовался, как и мной пока любуется».
Этот удар скажется впоследствии на всей их семейной жизни. После первой брачной ночи Софья напишет в своём дневнике:
«У него играет большую роль физическая сторона любви. Это ужасно — у меня никакой, напротив».
Толстой, разумеется, почувствовал холодность с её стороны:
«Ночь, тяжёлый сон. Не она».
И всё же Софья признаётся себе:
«Люблю его ужасно — и это чувство только мной и владеет, всю меня обхватило… Всё больше его узнаю, и всё он мне милее. С каждым днём думаю, что так я ещё его никогда не любила. И всё больше. Ничего, кроме его и его интересов, для меня не существует».
Толстой также с упоением пишет:
«Неимоверное счастье. Не может быть, чтобы это кончилось жизнью… Я люблю её ещё больше. Она прелесть».
В то же время что-то терзает его:
«Она так невозможна чиста и хороша, и цельна для меня. В эти минуты я чувствую, что не владею ею, несмотря на то, что она вся отдаётся мне. …потому что не смею, не чувствую себя достойным. Я раздражён, что-то мучает меня… Ревность к тому человеку, который вполне бы стоил её!».
Семейная жизнь, литературный труд и хозяйство (1863–1870)
В Ясной Поляне Софья сразу стала жить по принципу: «Глаза боятся, руки делают». Тогда она ещё не представляла себе, какой фронт работ её ожидает — и на поле домохозяйства, и на литературном поприще. Граф же начал писать «Войну и мир»…
Каждый вечер Софья переписывала без конца переделываемые, дополняемые и исправляемые главы романа — некоторые до 25 раз! Тема смысла жизни, любви, силы духа и бессмертия души, раскрытая в необыкновенно живых и натуральных образах «Войны и мира», не говоря уже о колоссальной работе Льва Николаевича по разбору биографических архивов родственников — всё это так впечатляло молодую Софью, что она ещё больше прониклась уважением к своему мужу.
Комната под сводами в яснополянском доме, где Толстой написал первые главы романа «Война и мир»
Софья с восторгом пишет:
«Переписывание „Войны и мира“ меня очень поднимает нравственно, духовно. Как сяду переписывать, внесусь в какой-то поэтический мир, мне иногда покажется, что не твой роман так хорош, а я так умна!».
Толстой терзает себя:
«Пишу и слышу голос жены, которая говорит наверху с братом, и которую я люблю больше всего на свете! Теперь у меня постоянное чувство, как будто я украл незаслуженно и незаконно не мне предназначенное счастье! Вот она идёт, я её слышу, и так хорошо!».
И всё же полноценный мир между супругами установился, когда родились дети. Первенца назвали Сергеем, или, как с любовью его называл отец — «Сергулевич»! Затем родились Татьяна, Илья, Лев, Мария, Андрей, Михаил, Александра и Иван.
Софья Толстая с детьми Серёжей (справа) и Таней. Тула. Фотография. 1866 год
Софья вспоминала:
«Я жила с лицами из „Войны и мира“. Любила их, следила за ходом жизни каждого лица, точно они были живые. Жизнь была так полна и необыкновенно счастлива нашей обоюдной любовью, детьми, а главное — работой над столь великим, любимым мной, а потом и всем миром произведением моего мужа, что не было никаких других исканий!».
Вместе они переживали и удары судьбы — ещё четверо детей умерли, едва появившись на свет.
Вершина литературной славы и семейного счастья, вегетарианство (1870–1877)
В январе 1871 года Лев Толстой отправил Фету письмо, где признался:
«Как счастлив, что писать дребедени многословной вроде „Войны“ я больше никогда не стану».
Толстой продолжает педагогическую деятельность и работает над «Азбукой». В январе 1872 года он делится с графиней Александрой Андреевной Толстой:
«Пишу я эти последние годы азбуку и теперь печатаю <…> по этой азбуке будут учиться два поколения русских всех детей, от царских до мужицких, и первые впечатления поэтические получат из неё, и что, написав эту азбуку, мне можно будет спокойно умереть».
В том же году семья переезжает в Москву, а с осени 1872 года Толстые живут в Хамовническом доме № 15, достроенном и обставленном руками Толстого. Это доставило большую радость Софье и детям.
Он стал участником переписи населения Москвы и выбрал самый криминальный и неблагополучный район. Каждый вечер, возвращаясь в дом, он испытывал стыд, бил кулаками по столу, рыдал и кричал: «Нельзя так жить!» Многое из увиденного станет основой для его романов «Воскресенье», «Анна Каренина» и других.
Он с исступлением пишет:
«Прошёл месяц — самый мучительный в моей жизни. Переезд в Москву. — Всё устраиваются. Когда же начнут жить? Всё не для того, чтобы жить, а для того, что так люди. Несчастные! И нет жизни. — Вонь, камни, роскошь, нищета. Разврат. Собрались злодеи, ограбившие народ, набрали солдат, судей, чтобы оберегать их оргию, и пируют. Народу больше нечего делать, как, пользуясь страстями этих людей, выманивать у них назад награбленное <…>».
Толстой давно интересовался загадочной Индией — её самобытной, многогранной культурой, религией, философией, жизнеспособной и духовно богатой. 9 января 1873 года он внёс в записную книжку перечень книг, которые планировал прочесть: Г. Персельвиль «Страна Вед», Д. А. Дюбуа «Описание характера, поведения и обычаев народов Индии», Джон Кэй «История прогресса в Индии», X. Т. Кэльбрук «Очерки религии и философии индусов».
К 1875 году начинается кризис. Прежде всего, семейный — положение было тяжёлое. В 1870‑х годах в раннем возрасте умерло трое детей Толстых, некоторые близкие друзья и родные Льва Николаевича. Кризис в литературном деле — в романе «Анна Каренина». Толстой не знал, что делать с героями и ради чего писать дальше. Почти год он приходил в себя. Начиналась жизнь для души. И тогда же, в 1870‑х годах Лев Николаевич переходит на вегетарианство, став со временем убеждённым последователем «ахимсы» (ненасилия).
Кризис, «Евангелие», «Исповедь», поиск веры (1877–1884)
«И, с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу, и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слёзы лью,
Но строк печальных не смываю».
Именно эти строки Пушкина Толстой взял эпиграфом к своим воспоминаниям, заменив «печальных» на «постыдных».
В 1881 году он пишет:
«Всё зло не оттого, что богатые забрали у бедных, это только маленькая часть причины. Причина в том, что люди — и бедные, и богатые, и средние — живут по-зверски! Каждый для себя, наступая на другого. От этого горе и бедность».
Толстой уверяет себя:
«Если я был бы один, я бы не был монахом. Я был бы юродивым, то есть не дорожил бы ничем в жизни, не делал бы никому вреда. <…>Есть люди мира, тяжёлые, без крыл. Они внизу возятся. Есть из них сильные — Наполеон, — пробивают страшные следы между людьми, делают сумятицу в людях, но всё по земле. Есть люди, равномерно отращивающие себе крылья и медленно поднимающиеся и взлетающие. Христос. Есть лёгкие люди, воскрылённые, поднимающиеся легко от тесноты и опять спускающиеся — хорошие идеалисты. Есть с большими сильными крыльями, для похоти спускающиеся в толпу и ломающие крылья. Таков я. Потом бьётся со сломанным крылом, вспорхнёт сильно и упадёт. Заживут крылья, воспарю высоко. Помоги Бог».
В 1882 году Толстой «Исповедь», в достоверности которой сомневались многие православные критики того времени, в частности, И. Концевич, считавший, что это пропагандистское произведение «толстовцев» противоречит записям в дневнике. Однако последующие годы жизни писателя, его произведения и откровения в записях лишь подтверждают написанное в «Исповеди»:
«Дурно для меня то, что дурно для других. Хорошо для меня то, что хорошо для других… Цель жизни есть добро. Средство к доброй жизни есть знание добра и зла… Мы будем добры тогда, когда все силы наши постоянно будут устремлены к этой цели».
В 1884 году Толстой исповедуется уже в дневнике:
«Очень тяжело в семье. Не могу им сочувствовать. Все их радости: экзамены, успех света, музыка, обстановка, покупки — всё это я считаю несчастьем и злом для них, и не могу этого сказать им…».
Софья в следующем году признаётся себе:
«Да, я хочу, чтобы он вернулся ко мне. Также, как он хочет, чтобы я пошла за ним. Моё — это старое, счастливое, пережитое, несомненно хорошо, светло и весело, и любовно, и дружно! Его — это новое, вечно мучащее, тянущее всех за душу, удивляющее, тяжело поражающее. В этот ужас меня не заманишь!».
И всё же она помогала ему — вместе с ним создавала столовые для голодающих и помогала в общественной работе.
