В истории литературы нередко возникают дискуссии по вопросу авторства известных произведений. До сих пор находятся энтузиасты, которые ставят под сомнение подлинность «Слова о полку Игореве» или авторство «Тихого Дона». В ряду таких споров находится и стихотворение Михаила Лермонтова «Прощай, немытая Россия», которое — по поводу и без повода — любят цитировать в размышлениях и разговорах о прошлом и настоящем нашей страны.
Или всё-таки не Лермонтов был его автором?..
Поэт и офицер Михаил Лермонтов прожил недолгую и при этом яркую жизнь. Современники относились к его дуэлям, романтическим историям и хлёсткому стихотворению «Смерть поэта» по-разному, но мы, глядя со стороны, можем увидеть в этом свободомыслие и бунт личности против сложившихся стереотипов. В 1840 году, по решению военного суда из-за участия в дуэли, Лермонтов был отправлен на Кавказ, и эта кавказская ссылка (уже вторая) стала для него роковой. Спустя несколько месяцев, летом 1841 года, он погиб на другой дуэли от рук Николая Мартынова.
Портрет Лермонтова в армейском сюртуке с шашкой. 1840 год
Во время отъезда на Кавказ — либо в 1840 году, либо уже в 1841‑м, после непродолжительного отпуска, — Лермонтов, как считается, написал следующие строки:
Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ,
И вы, мундиры голубые,
И ты, им преданный народ.
Быть может, за хребтом Кавказа
Укроюсь от твоих вождей,
От их всевидящего глаза,
От их всеслышащих ушей.
На первый взгляд, никакого противоречия с бунтарским характером молодого офицера это восьмистишие не содержит. Да вот только никакого автографа Лермонтова не сохранилось. Об этом стихотворении никто никогда при жизни поэта не слышал, а потом, в течение нескольких десятилетий при разборе его рукописей и публикации сочинений, исследователи не находили на него никакого намёка.
Впервые публика прочла стихотворение в 1887 году, когда в журнале «Русская старина» историк литературы Павел Висковатов опубликовал этот текст. Через два года под редакцией того же Висковатова «Прощай, немытая Россия» вышла в собрании сочинений Лермонтова. Откуда же взялся текст?
В 1873 году издатель журнала «Русский архив» Пётр Бартенев помогал другому редактору-издателю, Петру Ефремову, раздобыть неизвестный ранее текст незаконченного романа Лермонтова. В письме Ефремову Бартенев писал:
«С рукописью Лермонтова произошла оказия: прежде, чем <была> кончена копия, её потребовала назад доставительница, г<оспо>жа Столыпина и обещалась списаться с Шангиреями».
Вот ещё стихи Лермонтова, списанные с подлинника.
Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ,
И вы, мундиры голубые,
И ты, послушный им народ.
Быть может, за хребтом Кавказа
Укроюсь от твоих ц<арей>,
От их невидящего глаза,
От их неслышащих ушей.
Под заголовком «Юношеская повесть М. Ю. Лермонтова» прозаический текст вышел в журнале «Вестник Европы» в этом же году. А вот в подлинность небольшого, но взрывного стихотворного дополнения Ефремов почему-то не поверил и публиковать его не стал. Рукопись «юношеской повести», ныне известной под названием «Вадим», сохранилась и находится в архиве. Казалось бы, стихи Лермонтова, найденные Бартеневым, должны находиться в этих же бумагах. Но их там нет…
Пётр Бартенев. Фото начала XX века
Если вы сравните два приведённых выше варианта стихотворения, то обнаружите лёгкие разночтения. Таких версий очень много: «царей» — «пашей» — «вождей», «за стеной Кавказа» — «за хребтом Кавказа», «покорный» — «послушный» и так далее. Часто приводится объяснение, будто стихотворение не было записано Лермонтовым и распространялось устно, и поэтому возникли разные вариации. Однако Бартенев написал: «с подлинника». Такую же формулировку — «с подлинника руки Лермонтова» — он употребил в письме историку-любителю Николаю Путяте в 1870‑е годы.
Одним словом, в XIX веке жил только один человек, утверждавший, что он видел стихотворение «Прощай, немытая Россия», написанное рукой Лермонтова. При этом он же сам переписывал это стихотворение с очевидными разными версиями. И если Ефремов этому тексту не придал никакого значения, то другой публикатор сочинений Лермонтова, Висковатов, в конце 1880‑х годов поверил Бартеневу. Затем, в 1890 году, уже сам Бартенев опубликовал его в собственном журнале с пояснением: «Записано со слов поэта современниками».
Фрагмент из журнала «Русский архив», 1890 год, № 11
Так современниками или самим поэтом? Вы уж определились бы, Пётр Иванович.
Кроме истории происхождения текста, сомнения вызывает и его смысл. Сказать, что Лермонтов покидал Россию, уезжая из столицы на Кавказ, было бы большой натяжкой — в таком случае зачем ему нужно было с ней прощаться? Ехал он на Северный Кавказ, а не за Кавказские горы, поэтому «за хребтом Кавказа» укрыться ему бы всё равно не пришлось.
На размышления наталкивает и упоминание «голубых мундиров», которым был «предан» народ. Голубые мундиры носили жандармские офицеры, и во времена Лермонтова народ, если под ним подразумевались крепостные крестьяне, им не подчинялся, а был собственностью помещиков. В то время как во второй половине XIX века, после отмены крепостного права, это соответствовало действительности: в 1870‑е годы крестьяне, например, могли сдавать жандармам агитаторов-народников, напрямую контактируя с «голубыми мундирами».
«Голубые мундиры» вообще не встречаются у Лермонтова. Зато их можно найти в сатирической поэме «Демон» — пародии на Лермонтова, написанной поэтом-сатириком Дмитрием Минаевым как раз в 1870‑е:
Бес мчится. Никаких помех
Не видит он в ночном эфире:
На голубом его мундире
Сверкают звёзды рангов всех…
Дмитрий Минаев
Минаев вообще любил пародии. «Прощай, немытая Россия», скорее всего, тоже является пародией на стихотворение Пушкина «К морю»:
Прощай, свободная стихия!
В последний раз передо мной
Ты катишь волны голубые
И блещешь гордою красой.
Как друга ропот заунывный,
Как зов его в прощальный час,
Твой грустный шум, твой шум призывный
Услышал я в последний раз.
Только вот стал бы Лермонтов, испытывавший довольно трепетные чувства к Пушкину, пародировать своего кумира?.. Одним словом, Дмитрий Минаев — весьма подходящая кандидатура на авторство стихотворения «Прощай, немытая Россия», но доказать это невозможно. Как, впрочем, невозможно окончательно доказать и авторство Лермонтова.
Однажды при чтении «Немытой России» поэт Анатолий Найман иронично заметил, что не утихают споры об авторстве этих строк. Мол, некоторые считают, что стихотворение сочинили некие евреи, чтобы обвинить Лермонтова в русофобии.
Действительно, слишком уж политизированным вышло знаменитое восьмистишие. В советское время образ Лермонтова как противника царизма был удобен, и поэтому авторство поэта не вызывало никаких сомнений. Теперь же патриотизм с критикой режима сочетается редко, и потому о фальсификации стихотворения стали говорить часто. Даже Владимир Путин, нередко цитирующий Лермонтова, теперь мельком оговаривается: «…если это был он».
Но дело всё-таки не в политике, а в научных аргументах. Мнение о том, что «Прощая, немытая Россия» — это фальсификация, всё больше и больше завоёвывает популярность, а значит, в каком-то из будущих академических изданий сочинений поэта это произведение может в итоге оказаться в разделе Dubia — от латинского «сомнительное».
Чтобы поддержать авторов и редакцию, подписывайтесь на платный телеграм-канал VATNIKSTAN_vip. Там мы делимся эксклюзивными материалами, знакомимся с историческими источниками и общаемся в комментариях. Стоимость подписки — 500 рублей в месяц.
Образ непроходимой Сибири по-разному осмысливался массовым сознанием россиян на протяжении столетий: край диких холодных пейзажей, шаманов, пушнины и нефти. Все попытки вписать земли между Уралом и Тихим океаном, по мнению историка культуры Александра Эткинда, были развитием отечественного ориентализма, то есть созданием образа собственного экзотического Востока, своей «внутренней колонии».
Алексей Стрижов выбрал пять отечественных фильмов, в которых Сибирь изображена тем загадочным краем «с открытки».
Советский Netflix с медведями и тайгой
Любой империи или (постимперии, как в случае с Россией) важно иметь складную историю, которая бы объединила народы. Безусловно, это сложно: вот идёт освоение диких пространств с пушниной, золотом и нефтью, а вот — уже великие имперские цели ставятся выше геноцида малых народов. Например, так Эткинд пишет о колонизации Камчатки, опираясь на работы историков XVIII века:
«С горечью он (историк Шлёцер. — А. С.) сравнивал „просвещение“, занесённое на Русскую равнину норманнами, с тем, какое казаки принесли камчадалам. Из отчётов Георга Вильгельма Стеллера, который путешествовал на Камчатку в 1740 году, Шлёцер знал, что российское завоевание этих земель было одним из самых кровавых в истории. Всего за 40 лет после прибытия казаков население Камчатки сократилось в 15 раз».
Примеров такого подчинения народов Сибири (иногда Дальний Восток включается в Сибирь) складному рассказу про жизнь Российской (а потом и Советской) империи — много. Но мы остановимся на советском периоде, когда через массовый отечественный кинематограф, началась новая волна популяризации образа Сибири — чаще серийная и высокого качества. Конечно, в ней показывается только романтический образ края между Уралом и Тихим океаном, закрывая глаза на факты реальной истории.
«Даурия» (1971)
Сибирь трудно представить без казачества, живущего в Забайкалье. «Даурия» — двухсерийный фильм, рассказывающий, как забайкальское казачество приняло советскую власть.
В сюжете много идеологии: как водится, белые рисуются плохими, красные — хорошими. В таком ключе Забайкалье — урочище заблудших душ, за которые борются большие силы. В то же время — фильм интересен тем, что касается истории сибирского казачества. Это достаточно редкая тема в кино.
Почему стоит смотреть
В первую очередь, ради самой затронутой темы сибирского казачества. Без неё Сибирь в XX веке выглядела бы землёй Дерсу Узала и дремучих шаманов. Кроме того, стоит отметить, что сюжет развивается стремительно — вы ни разу не успеете заскучать.
«Дерсу Узала» (1975)
Советский фильм японского мастера кино Акиро Куросавы, снятый по государственному заказу по биографическим произведениям Владимира Арсеньева.
Сюжет вращается вокруг освоения самых восточных рубежей Российской империи в начале XX века.
Дерсу Узала — реальный исторический персонаж, но история знакомства и дружбы людей европейской выправки и местного жителя Дерсу чем-то напоминает сюжет Дэфо, где Робинзон Крузо знакомится с аборигеном Пятницей.
Почему стоит смотреть
«Дерсу Узала» — отличный пример старого красивого кино, по которому можно представить романтизацию освоения Сибири в 1900‑х.
Любопытно, что образ главного героя воссоздавался не единожды. Вслед за выходом романа в 1923 году, история дважды экранизировалась.
Ещё один аргумент в пользу просмотра картины 1975 года — отличные пейзажные съёмки. Меня особенно впечатлил закат над снежной гладью в первой части ленты. Когда в 2018 году я впервые оказался на Байкале, я увидел именно такой закат облепихового цвета.
«Сибириада» (1979)
Фильм Андрея Кончаловского (Андрея Михалкова, как заявлено в титрах). «Сибириада» — кино многосерийное, интересное тем, что рассматривает генезис освоения в глухой сибирской деревушке.
Если «Дерсу Узала» — история освоения Сибири, то «Сибириада» — эпос о жизни в глуши и борьбы человека за индивидуальность на фоне «большой истории». Вслед за первыми революционерами сюда приходит Великая Отечественная война, а позже — поиск нефти.
«Сибириада» будто бы метит на монументальность «Доктора Живаго» и ориентируется на иностранного зрителя. Здесь сливаются воедино и мотив свободы русского народа, и глушь лесов, и идейность строителей нефтяной вышки, а увенчано всё легкой чеховской грустью об ушедшей любви.
«Сибириада» — это кино, которое будто бы делалось с пониманием, что совокупность его отдельных компонентов гарантирует успех. Только сочетанию плюсов будто бы не хватает симфонии. Это один из прообразов той имперской «клюквы» для иностранцев («матрёшка — балалайка — Горбачёв — перестройка»), которая созреет к концу 80‑х.
Почему стоит смотреть
Это красивая история повседневной жизни Сибири. Отдельно хотелось бы отметить актёрскую работу звёздного состава советского кино тех лет — тут и молодой Михалков, и Шакуров, и Гурченко.
Музыку для кино написал Эдуард Артемьев, который сделал с десяток просто невероятных саундтреков к картинам Тарковского и Михалкова.
Фильм Алексея Учителя пересекается с темой повседневной жизни в глухой Сибири, которая показана в «Сибириаде». На экране вас ждут дремучие леса, гонки на поездах, украшенных шкурами медведей, жизнь переселенцев в небольшом трудовом лагере.
Однако если в «Сибириаде» время после окончания Великой Отечественной войны рисуется как период открытия здесь нефти и новой волны массовой «колонизации», то в «Крае» вас вновь ждет дремучесть, дикость природы и живущих здесь людей. Режиссёр как будто говорит: «Да, здесь всё так же дико и сурово, как и 100 лет назад».
Очень неожиданно картина напомнила фильм «Догвиль» Ларса фон Триера, где рассказывается история об открытости общества новым людям и изобличается порок в целом якобы доброй жизни. Только если датчанин снял кино в театральных декорациях, то Учитель сделал фильм, который трудно представить без консервирующей природы Сибири.
Почему стоит смотреть
Это фильм про суровый характер людей, которые живут в Сибири. Это совершенно не пафосное кино, подчеркивающее лоск империи, чем оно и подкупает. Картина смотрится на одном дыхании.
«Территория» (2014)
Поиски золота на дикой территории — стержень повествования фильма Александра Мельника. В картине вы встретите и необъятные зимние просторы Магаданского края, и многообразие характеров геологов, которые ищут здесь полезные ископаемые, и местных кочевников.
Сюжет картины постоянно ветляет — порой кажется, что фильм сделан просто как реклама неописуемых красот России за Уралом. Однако ко второй половине фильма все встаёт на свои места — и ты начинаешь верить, что тебе не «продают» Сибирь, а просто хотят рассказать о ней очень много.
Почему стоит смотреть
«Территория» — это история о советском этапе освоения необъятной в своих ресурсах северо-восточной Сибири. Характеры геологов показаны не пресно и однобоко — все герои разные, но при этом движимы одной и той же страстью к освоению непроходимой земли.
Чтобы поддержать авторов и редакцию, подписывайтесь на платный телеграм-канал VATNIKSTAN_vip. Там мы делимся эксклюзивными материалами, знакомимся с историческими источниками и общаемся в комментариях. Стоимость подписки — 500 рублей в месяц.
«Коминтерн» — слово, которое до сих пор часто можно встретить на картах городов России. Улицы, проспекты, площади Коминтерна есть во многих населённых пунктах по всей стране. Сегодня уже мало кто помнит о том, что же это загадочное слово значит, но в первой половине XX века оно было хорошо известно не только в России или Европе, но и по всему миру.
И всё-таки, что же такое Коминтерн?
Предыстория
В далёкие-далёкие времена зарождения организованного левого движения, когда слова «коммунист», «социалист», «анархист» были знакомы лишь узкой прослойке радикальной интеллигенции и кучке полицейских чиновников, призванных следить за распространением новой революционной заразы, в столице Британской империи Лондоне была создана первая действительно масштабная международная левая организация.
Карл Маркс на открытии Первого интернационала. Советский рисунок 1983 года
Произошло это 28 сентября 1864 года. Официально эта ассоциация левых организаций носила название «Международного товарищества трудящихся», но довольно скоро за ней закрепилось неофициальное, но броское название «Интернационал». Товарищество объединяло организации из 14 стран (Европа и США). Подчинялась структура конгрессу, но в промежутках между созывами конгресса Интернационалом управлял коллегиальный орган — Генеральный совет. Учредительный манифест и устав организации были подготовлены Карлом Марксом, который вошёл в состав Генерального совета.
«Товарищество» делилось на секции. Была среди них, кстати, и русская секция. Она была представлена народниками Николаем Утиным, Антоном Трусовым, будущими участницами Парижской коммуны Елизаветой Дмитриевой и Анной Корвин-Круковской. Огромное влияние в организации имел русский анархист Михаил Бакунин.
Интернационал занимался проблемами создания профсоюзов, просвещения рабочих в деле их борьбы, материальной помощью левым организациям в их борьбе. «Товарищество» объединяло представителей нескольких левых течений, на равных правах в конгрессах и ежедневной работе участвовали марксисты, лассальянцы, анархисты-бакунинцы, анархисты-прудонисты. Такой пёстрый состав рано или поздно не мог не привести к конфликтам.
Так и произошло. К 1870‑м годам Интернационал начал разваливаться из-за взаимных разногласий между марксистами и анархо-коллективистами, атмосфера недоверия и разногласий совершенно не способствовала общей борьбе против капитализма. В 1871 году, конечно, члены товарищества отбросили свои предрассудки для общей помощи Парижской коммуне, но как только революция была подавлена, развал организации продолжился. Более того, последовавшие после разгрома коммуны репрессии сильно ослабили Интернационал. Официально «Международное товарищество трудящихся» распалось в 1876 году, когда на очередном конгрессе было принято решение о самороспуске.
Делегаты Первого интернационала в Базеле в 1869 году
Осколки Первого интернационала ещё некоторое время продолжали существовать: так, например, Сент-Имьенский интернационал, стоявший на принципах антиавторитаризма и анархизма, отколовшийся ещё в 1872 году, пережил своего старшего брата на год.
После такого опыта левое движение уже никогда не было прежним. В европейских социалистических и анархистских организациях почти сразу же развернулась дискуссия о том, нужно ли создание нового международного объединения. Похоже, что такое интернациональное сотрудничество пришлось по нраву многим представителям левого движения Европы. Особенно остро вопрос о создании новой организации встал в 1880‑х годах. В тяжёлое время «исключительного закона против социалистов» в Германии и правительственной реакции в России при Александре III европейские левые поняли, что единственный шанс остаться на плаву и продолжить свою борьбу — новое международное объединение.
В 1889 году Франция готовилась отмечать столетний юбилей Великой Французской революции — события, позиция по которому объединяла и буржуазных, и левых политиков, отмечали праздник все. Первые воздавали хвалу жирондистам и осторожно одобряли якобинцев, а вторые повторяли в бесконечных тостах имена Жака Ру, Бабёфа и знаменитых «бешеных». И вот на одной из таких встреч в Париже социал-демократы высказали предложение создать новое объединение.
14 июля 1889 года, ровно через сто лет после того, как санкюлоты штурмом взяли Бастилию в Париже, был создан Второй интернационал. Инициаторами создания были немцы из Социал-демократической партии Германии, в те годы они испытывали сильнейшее давление со стороны государства и реакционных партий, десятилетие действия «исключительного закона» сильно ослабило немецкое левое движение, и они первыми заговорили о новом объединении. Строго говоря, немцы его и создали.
На первом конгрессе присутствовало 383 делегата из 19 стран. Интернационал снова объединил социалистов и анархистов, но марксисты теперь имели в организации абсолютное большинство. Этот перевес даже позволял неофициально называть организацию Социалистическим интернационалом. Из наших соотечественников в новую организацию входили одни из первых русских марксистов — Георгий Плеханов и Павел Аксельрод. Позднее в русскую секцию также войдёт и Ленин, вместе с другими видными деятелями будущей социалистической революции в России.
Брюссельский конгресс Второго интернационала. 1891 год
Высшим органом Второго интернационала по примеру предыдущего товарищества стал конгресс, всего за время существования организации было созвано десять конгрессов. В 1900 году был создан постоянный исполнительный орган Интернационала — Международное социалистическое бюро, в которое входило по два делегата от каждой страны. В промежутках между заседаниями бюро управление Интернационалом осуществлялось исполнительным комитетом.
Второй интернационал начал свою деятельность с учреждения памятного дня — 1 мая, в память о восьми казнённых в этот день в 1886 году чикагских анархистах. Кстати, женским праздником 8 марта прекрасная половина человечества тоже обязана Интернационалу.
Уже в 1890‑х годах организацию снова начала сотрясать идеологическая борьба разных левых течений. Особенно остро вновь развернулось противостояние анархистов и марксистов, а также борьба ортодоксальных марксистов с так называемыми ревизионистами (в первую очередь бернштейнианцами, сторонниками идей Эдуарда Бернштейна). Очень серьёзные противоречия между членами организации вскрылись во время Первой русской революции 1905–1907 годов. Интернационал разделился на три течения: правые, центристы, левые.
6‑й конгресс Второго интернационала. Амстердам. 1904 год Среди присутствующих можно увидеть Георгия Плеханова и Розу Люксембург
Настоящий раскол, ставший фатальным, случился чуть позже. В 1914 году началась мировая война. В начале августа 1914 года большинство немецких социал-демократов проголосовало в Рейхстаге за военные кредиты. Это раскололо сначала немецких социал-демократов, а потом и Второй интернационал. Подобные разногласия произошли и во Франции, и в Великобритании. Многие левые перед лицом войны посчитали, что «защита отечества» и «гражданский мир» важнее постулатов, которые они провозглашали на конгрессах Интернационала, некоторые социалисты даже вошли в состав буржуазных правительств.
Конечно, остались люди, верные своим убеждениям и перед лицом войны, которые продолжали называть её «братоубийственной» и агитировать против милитаристского угара, но их было слишком мало, чтобы сохранить Интернационал. Они создали Циммервальдское объединение, но история Второго интернационала закончилась с началом Первой мировой войны.
Но при чём здесь Коминтерн? Коминтерн — это сокращение от Коммунистического интернационала, именно такое название носил Третий интернационал, который, пожалуй, прожил самую яркую жизнь из всей «семьи» интернационалов. Создание Циммервальдской конференции социалистов показало, что для международного левого движения ещё не всё потеряно, появление новой организации не заставило себя долго ждать.
Создание Коминтерна
В октябре 1917 года в России произошла социалистическая революция, власть в стране перешла к радикальным социалистам — большевикам. Лидер партии большевиков Владимир Ленин ещё в 1914 году признавал важность создания нового объединения социалистических партий. И вот в самый разгар Гражданской войны, когда большевистская революция пытается защитить себя от Белого движения и интервентов, в Москву приезжают 52 делегата от 35 социалистических организаций. Произошло это в самом начале марта 1919 года. Так началась история Коминтерна.
На первом конгрессе был создан управляющий орган — Исполнительный комитет Коммунистического интернационала (ИККИ). ИККИ формировался из делегатов от разных партий и групп, в своей структуре комитет имел несколько отделов, комиссий и бюро. Для контроля за работой ИККИ была создана Интернациональная контрольная комиссия. Также был принят программный документ организации — Манифест Коминтерна, который в общих чертах описывал цели объединения. Цель организации виделась её членам в поддержке левых революционеров по всем миру, начиная от развитых капиталистических стран Европы и Северной Америки, заканчивая «рабскими» странами Африки и Азии. Текст манифеста был написан Львом Троцким.
Владимир Ленин в президиуме конгресса Коминтерна в Кремле. 1919 год
Члены Коминтерна грезили мировой социалистической революцией, которая должна была бы уничтожить капитализм, а вместе с ним и угнетение человека человеком. Путём достижения этой цели являлись вооружённые восстания пролетариата и крестьянства, подкреплённые теоретической базой левых интеллигентов. Наверное, сегодня Коминтерн бы внесли в список террористических организаций все спецслужбы мира, но и в те далёкие времена буржуазные правительства не относились к ней с теплотой. Впрочем, как и она к ним.
Через год в том же месте состоялся второй конгресс Коминтерна. На него прибыло гораздо больше делегатов, их общее число составило 218 человек, представляли они 54 левые партии со всего мира. Второй конгресс примечателен в первую очередь тем, что на нём был принят устав Коминтерна, получивший название «21 условие». Автором устава стал Ленин. Любая партия, которая претендовала на членство в Коминтерне, должна была соответствовать этому ряду условий. Вот некоторые из них: пропаганда и агитация; чистка партии от реформистов и центристов; сочетание легальных и нелегальных методов борьбы; поддержка антиколониальных движений; демократический централизм; обязательность исполнения решений ИККИ. Предполагалось, что такие жёсткие требования предотвратят идеологический раскол в организации и плодотворно повлияют на её работу.
Коминтерн активно развивался, количество делегатов на конгрессах росло в геометрической прогрессии: в 1921 году их было уже 605, а партий-членов уже 103. На третьем конгрессе был создан Профинтерн (Интернационал профсоюзов).
Плакат Коминтерна
Принципиально важным стал четвёртый конгресс, проходивший в 1922 году. За неделю до конгресса к власти в Италии пришла фашистская партия во главе с Бенито Муссолини. Впервые в истории фашисты из уличных бойцов и террористов превратились в правящую партию. Это внесло свои коррективы в работу конгресса, фашизм был справедливо оценён как одна из важнейших угроз для левого движения, члены Коминтерна выработали тактику создания единых рабочих фронтов. В 1922 году также была создана Международная организация помощи борцам революции (далее — МОПР) — организация, призванная поддерживать заключённых в тюрьмы революционеров по всему миру, а также помогать им с получением политического убежища в СССР.
21 января 1924 года умер «отец» Октябрьской революции Владимир Ильич Ленин. Со смертью Ленина в партии сильно обострилась идеологическая борьба. Советский Союз стоял на пороге больших перемен, экономическая и политическая ситуации во второй половине 1920‑х годов сильно изменились. Постепенно взгляды политической элиты СССР на мировую революцию были скорректированы, страна всё больше кренилась в сторону «социализма в отдельно взятой стране».
Коминтерн после смерти Ленина
Тем не менее конгресс собрался и в год смерти Ленина. Перед делегатами Коминтерна стоял ряд важнейших тактических вопросов. Как действовать дальше? Международная обстановка складывалась не в пользу рабочего движения. В сентябре 1923 года болгарские власти жестоко подавили крестьянское восстание, вдохновлённое коммунистами и анархистами. Через месяц Рейхсвер (название армии в Германии) и вооружённые отряды крайне правых организаций подавили восстание коммунистов в Саксонии. Уверенность в скорой мировой революции сильно пошатнулась, а количество новых вызовов для левого движения росло день ото дня.
Пятый конгресс резко осудил социал-демократов за то, что они поддерживали военные действия против восставших в Германии и Болгарии. Социал-демократов объявили пособниками буржуазии. Осуждению конгресса также подверглись многие коммунистические партии, которые допустили членство оппортунистов и ревизионистов, конгресс постановил начать «большевизацию» всех национальных коммунистических партий.
Вторая половина 1920‑х годов — это одновременно и очень сложное, и очень позитивное время для Коминтерна. С одной стороны, резко усилились идеологические чистки в национальных партиях, случился окончательный разрыв с социал-демократами, постепенный отход от концепции мировой революции. Внутрипартийная борьба в РКП(б) сильнейшим образом отразилась на ситуации в Интернационале. Кроме того, в 1920‑х во многих странах усилились репрессии против коммунистов: особенно остро эта проблема стояла в фашистской Италии, где коммунистам пришлось перейти на нелегальное положение.
Плакат Коминтерна
С другой стороны, стремительная фашизация, тяжёлая экономическая ситуация, развитие национально-освободительного движения вели к росту популярности левой идеологии. Более того, Советский Союз, экономика которого заметно окрепла относительно начала 1920‑х, стал оказывать ещё более активную материальную поддержку революционному движению во всём мире.
Так, например, в начале 1920‑х годов под эгидой Коминтерна действовало только два учебных заведения, а в середине десятилетия таких учебных заведений было уже четыре. Они специализировались на подготовке партийных и революционных кадров, каждое учебное заведение отвечало за выпуск специалистов для конкретного региона. Коммунистический университет национальных меньшинств Запада готовил партийные кадры для стран Европы, Коммунистический университет трудящихся Китая обучал, очевидно, китайцев, Международная ленинская школа готовила кадры для Америки, а Коммунистический университет трудящихся Востока специализировался на подготовке революционеров для стран Азии и Ближнего Востока.
За годы работы этих «школ» Коминтерна обучение в них прошли многие будущие лидеры, а также известные деятели революционного движения. Вот лишь некоторые из них: Дэн Сяопин, Хо Ши Мин, Цзян Цзинго (сын Чан Кайши, будущий президент Китайской республики — Тайваня), Сэн Катаяма, Владислав Гомулка, Иосип Броз Тито, Эрих Хонеккер. Можно сказать, что «школы» и «университеты» Коминтерна стали своего рода кузницей левых политиков 1930‑х — 1960‑х годов.
Усилившиеся репрессии против коммунистов привели к активизации деятельности МОПРа. Эта организация имела право выдачи разрешений на въезд в СССР, оказывала большую финансовую помощь семьям погибших революционеров, в начале 1930‑х под эгидой МОПРа был создан знаменитый Интердом — детский дом для детей, чьи родители погибли в борьбе или не могли воспитывать их из-за обстоятельств, связанных со своей политической деятельностью. В будущем воспитанниками этого дома станут Мао Аньин (сын Мао Цзэдуна), Митко Димитров (сын Георгия Димитрова) и ещё огромное количество детей, чьи родители погибнут в бурях XX века.
Праздник МОПРа в Тисаюке (Максика). 7 апреля 1929 года В центре — известный мексиканский художник и политик Диего Ривера Левее в очках — член Национального комитета Мексиканской секции МОПР Эрнан Лаборде
Шестой конгресс Коминтерна был созван в 1928 году. Всё яснее и яснее вырисовывалось приближение мощнейшего экономического кризиса, который затронет все капиталистические страны, многие делегаты увидели в этом знак скорого краха такой ненавистной для них системы. Делегаты шестого конгресса много говорили о дальнейшей фашизации Европы, а также о том, что социал-демократы окончательно превратились в лакеев буржуазии. Был даже высказан тезис о сращивании фашизма и социал-демократии в социал-фашизм, отныне социал-демократы рассматривались как вражеская сила, равная фашистам, никакого сотрудничества коммунисты и социал-демократы теперь вести не могли.
На съезде была принята новая программа и устав Коминтерна, новый устав потребовал ещё большей централизации и подчинения, отныне лишь одна партия в стране могла рассматривать себя как секция Интернационала. Устав был написан Николаем Бухариным, но в нём отразилась современная тому моменту внутрипартийная борьба — огромное количество правок в устав внёс лично Сталин, обвинив Бухарина в излишней «правоте».
Коминтерн в 1930‑е годы
Следующий конгресс был созван только через семь лет, в 1935 году. Сильнейший экономический кризис вызвал множество социальных потрясений, но революционных преобразований не свершилось. В 1933 году к власти в Германии пришла НСДАП во главе с Адольфом Гитлером, теперь фашистская угроза стала настолько явной, что потребовала консолидации всех сил.
Конгресс признал угрозу фашистской диктатуры, разобщённость рабочего класса европейских стран перед лицом этой угрозы. Усиление фашистов привело к повороту на 180 градусов в политике по отношению к социал-демократам: теперь Коминтерн постановил создавать с ними единые народные фронты против фашистов. Это был последний конгресс Коммунистического интернационала.
Секретариат ИККИ, избранный на VII конгрессе Коминтерна Справа налево: Вильгельм Пик, Отто Куусинен, Георгий Димитров, Клемент Готвальд, Дмитрий Мануильский, Пальмиро Тольятти. 1935 год
Вторая половина 1930‑х годов — время страшных массовых репрессий в СССР. Неверно полагать, что репрессии касались только противников коммунистической идеологии и советской власти. В ходе террора были убиты многие деятели революционного движения. Бухарин, Зиновьев, Каменев, Антонов-Овсеенко, Дыбенко — видные теоретики и практики революции, люди, которые эту революцию делали, пали жертвами сталинского террора.
К сожалению, репрессии не обошли стороной и международное коммунистическое движение. За годы «Большого террора» были репрессированы 113 членов Коминтерна, некоторые секции полностью распущены. Среди расстрелянных — основатели национальных партий, герои народных восстаний, командиры Гражданской войны в Испании. Жертвами сталинского террора стали Бела Кун, Герман Реммеле, Владимир Чопич, Милан Горкич, Аветис Султан-Заде и многие другие деятели левого движения. Репрессии сильно ослабили Коминтерн, после 1935 года он перестал играть важную роль в международной политике. В СССР окончательно утвердилась концепция «построения социализма в отдельно взятой стране», идея о «мировой революции» растворилась в сталинизме.
Закрытие Коминтерна
В 1943 году союзники попросили Коминтерн распустить — боялись усиления его могущества, которое могло бы усилиться в случае победы антигитлеровской коалиции в войне. Сталин согласился, сославшись на опыт невозможности руководства революционным движением из единого центра.
Роспуск Коминтерна существенно улучшил отношения между СССР и союзниками по коалиции, особенно с США. В 1947 году был образован Коминформ, но история Коммунистического или III Интернационала к тому времени уже закончилась. Он был ликвидирован 15 мая 1943 года.
Практически сразу же после введения нового календаря в 1918 году в России возникла традиция «Старого Нового года» — парадоксального народного праздника, связанного с разницей юлианского и григорианского календарей. Несмотря на свой неофициальный статус, он прошёл сквозь десятилетия и дожил до наших дней. Нельзя сказать, что он был связан исключительно с людьми, которые помнили дореволюционную Россию, или со стремлением людей церковных отложить празднование Нового года на время после Рождественского поста — Старый Новый год стал уютной семейной традицией у советских граждан многих поколений и взглядов, о чём свидетельствуют их дневники.
VATNIKSTAN нашёл несколько примеров дневниковых записей разных лет на сайте проекта «Прожито» и, пользуясь случаем, поздравляет своих читателей со Старым Новым годом!
Юрий Готье, историк
15 января 1919 года
«Старый» новый год встретили обычным образом у родителей жены — радовались двум пирогам из чёрной муки и пили сладенькое вино за невозможностью достать ни водки, ни шампанского, которыми прежде провожали и встречали год; вчера опять остатки буржуазности — обед у Е. А. Готье (Елена Андреевна, жена Эмилия Готье-Дюфайе, брата Юрия Готье. — Ред.) — вместо бездны яств, которые там когда-то в этот день бывали, была ветчина с картошкой, и все поражались роскошью стола: таковы картины голода, затягивающего нас. Но этот голод затягивает и их: упорно говорят о выводе красноармейских частей из Москвы во избежание голодного бунта; они сами пишут о катастрофическом положении продовольствия. Чувствуется, что назревают какие-то новые непредотвратимые события. Что они нам принесут?
Фёдор Рау, будущий педагог, в начале 1920‑х гимназист
1 января 1921 года
Утром. Сегодня уже по новому стилю Новый Год, но мы его не будем справлять. Лучше на свой, на Старый Новый год, вот тогда будем считать его. А это можно сказать жидовский. Вот я глупый, что стараюсь писать больше. Теперь я буду писать меньше и как следует.
Милица Нечкина, историк
13 января 1923 года
Получила письмо от дяди Гриши. Кончила читать «1905» Троцкого. Начала обдумывать план статьи «Живопись и фотография в свете проблем формы» для «Музейного вестника». Очень много времени отняли розыски конспекта Гильденбранда, не нашла. Просмотрела все свои конспекты по искусству, относящиеся к моей теме. Встречали семьей старый новый год.
Стефан Смирнов, сельский священник
14 января 1930 года
Старый Новый год. Погода с 29 декабря стоит тёплая, даже дожди были. Снегу очень мало; голые поля и луга. Как-то лето будет?
Софья Дрыжакова, до революции жена уездного врача
8 января 1937 года
Когда сейчас М<…>н поздравил меня с Новым годом и что он «завтра», этот старый Новый год, — я забыла… Мне всё равно — ведь на днях я любезно поздравила было Ан. Дм. с Новым годом и получила суровую отповедь: «Ещё Рождества Христова не было — какой же у вас Новый год — стыдно». Мне не стало стыдно, но всё-таки неловко…
Кира Головко, актриса
13 января 1941 года
Вот Васька не встречал со мной опять ни Новый, ни Старый новый год. Сегодня заезжал днём из студии. Вечером у него было телевещание. Хотел приехать в 11 часов, но не приехал. У! Обманщик. Он подарил мне замечательные туфли на танкетке.
Татьяна Глебова, художник
13 января 1942 года
Встречали старый Новый год. Топили печку, гадали и зажгли ёлку. Грустно без папы.
Тимофей Лядский, участник Великой Отечественной войны, Герой Советского Союза
15 января 1943 года
Наш полк пошёл в тыл на отдых. Пополнятся две эскадрильи и добавится третья. Вернулись обратно в Рудниково, откуда улетели месяц назад. Вчера со Щербаковым прилетел на У‑2 и поселился на старой квартире в деревне Голубьево. Все радуются, принимают как родных. Рада и Маруся, дочь хозяйки. Гонит самогонку. За 2–3 дня здесь соберутся все наши. Два других полка базируются по соседству. Вчера в деревне отмечали старый Новый год. Было много девчонок из округи. Ряженые плясали, чудили. Посмеялся, отдохнул и погрустил о погибших товарищах.
Сегодня — Старый Новый год. И снова я писал на завтра передовую. Началось наступление. 1‑ый Украинский фронт с плацдарма за Вислой, западнее Сандомира. Как часто бывает, я и дежурил к тому же. Передовая — «Победа за Вислой».
Любовь Шапорина, художник, переводчица
14 января 1951 года
Старый Новый год. Папины, Васины именины. В детстве в этот день всегда была ёлка.
Юлия Нельская-Сидур, преподаватель, литератор
13 января 1969 года
Левитанский прибыл из Переделкина, и сегодня он с Мариной, а также Шуплецовы посетили нас, чтобы справлять старый Новый год. Потом приехал Владик с пол-литром. У него оказался день рождения. Все перепились и даже я наклюкалась столовым вином, чего никак не ожидала. Дима был один трезвый и не поддался на уговоры Марины, чтобы хоть чуть-чуть выпить.
Георгий Елин, журналист
13 января 1978 года
Старый Новый год в хорошей компании (в доме, где самые любимые персонажи — приятели с фамилиями Тургенев и Виардо). Заодно отмечали проводы Тургенева в длительную загранкомандировку: за скандальный роман с Мирей Матье наказав нарушителя дипломатической этики двухлетней ссылкой в театральную кассу «Интуриста» (где Володя отлично себя зарекомендовал, доставая нам билеты на Таганку и в «Современник»), решили, наконец, что он исправился, и простили. Молодая жена Тургенева пребывала в сильном напряжении, поскольку за столом мололи чёрт-те что, для ушек девочки из дипломатической семьи совсем непристойное, а когда Смогул взял гитару, она и вовсе с кухни ушла.
Столица Приморья и база Тихоокеанского флота Владивосток в начале XX века не так уж часто попадал в объективы фотографов, особенно зарубежных. Тем интереснее, что в американских коллекциях Библиотеки Конгресса и Университета Дьюка сохранилось множество качественных снимков, сделанных фотографами из США во Владивостоке в конце 1910‑х — начале 1920‑х годов, в период Гражданской войны, когда город стал временной базой для интервентов. Естественно, фотографов в первую очередь интересовала жизнь американских экспедиционных сил, но и виды города они попутно запечатлели.
Этой публикацией VATNIKSTAN продолжает серию подборок исторических фотографий русских городов разных периодов и эпох.
Транспортное судно американской армии «Томас» в порту ВладивостокаЖелезнодорожный вокзал ВладивостокаНа палубе можно заметить американских военнослужащихМоряк-американец во ВладивостокеКонсульство СШАСанитарный вагон31‑й пехотный полк армии США под ВладивостокомСовместный военный парад сил интервентовПодпись гласит: «Празднование Русской революции, Владивосток». Должно быть, действие происходит в 1917 году после Февральской революции, но до ОктябрьскойВозможно, привокзальный зал ожидания (можно разглядеть подпись «зал… класса»)Ещё парадПодполковник Од Николс и 31‑й пехотный полкНа фотографии — молодой Роберт Лоуренс Эйчелбергер, будущий генерал армии США. На фотографии есть собственноручная подпись Эйчелбергера: «Как вам мой новый меховой воротник?» («How do you like my new otter collar?»)Военный парадВоенный парадОпять 31‑й полк, пулемётная ротаВероятно, это тоже «Томас», но на этом снимке он пришвартовался на том же месте другим бортомПоезд перед отправкой в Омск. Июль 1919 годаСудно «Бруклин» на фоне ВладивостокаСветланская улица — главная улица города. В советское время называлась Ленинской, а до 1874 года, что любопытно — Американской (в честь русского корабля «Америка», открывшего бухту Находка)Ещё Светланская улицаБухта Золотой РогМитинг. Точная дата неизвестна (1918−1919 годы), подписана как «Большевистский парад у железнодорожного вокзала, Владивосток»Подпись автора: «Типичные похороны, Владивосток»Парад канадских войск по Светланской улицеКитаец — торговец редискойОпять Светланская улицаМестные жители
Начало XX века — время разгоревшегося соперничества между Россией и Англией в Центральной Азии. Феномен получил название «Большая игра». Одной из точек столкновения интересов стал центр буддийского мира — Страна снегов, Тибет. С Россией она была связана через общую северную буддийскую культуру и связывающую Монголию. В начале XX века империя даже разрабатывала план по переезду светского и духовного лидера Тибета Далай-ламы XIII в Забайкалье. Таким образом, в 1906 году Россия могла стать новым духовным центром мирового буддийского наследия.
Географический север тибето-монгольского буддизма располагается в России. Сюда, в Бурятию, он официально пришёл в XVIII веке. Как рассказывает забайкальская перепись 1741 года, тогда в основе общины было всего 100 тибетских и 50 монгольских монахов.
Количество людей в регионе, проникающихся тибетско-монгольским изложением учения Будды, росло — и в начале прошлого века здесь было уже две с половиной тысячи лам.
Поскольку самые северные буддисты живут не только в нынешних Забайкальском крае, Бурятии и Иркутской области, а расселены по всему региону вокруг Байкала, мы будем называть его Байкальским краем. Сегодня здесь, на границе с Монголией, можно встретить как схожесть в заваривании чая, схожие эпические сказания о Гэсэр-хане и буддийские монастыри, дацаны.
Чтобы оценить значимость региона самого северного буддизма, стоит взглянуть на то, как он появился и каким был в годы своего расцвета, 100 лет назад.
Буддизм накануне XX века
К началу XX века здесь, в Байкальском крае, соединились тибето-монгольская буддийская культура и российская имперскость, что создало «сложную амальгаму различных культурных влияния». С правления императрицы Екатерины II русские цари и президенты считаются бурятами воплощениями просветленного существа (бодхисаттвы) Белой Тары, появившейся из слезы Авалокитешвары, существа, воплощённого в далай-ламе.
Агинский дацан. Буддийский монастырский комплекс в Забайкальском крае
Есть гипотезы, что этническая Бурятия подошла к времени разгоревшейся «Большой игры» империй за Тибет не только как регион воспроизведения религиозных практик, но и как местность, знакомая с философией буддизма. Так, например, местные ламы были знакомы со сложными текстами вроде «Абхидхармакоша», религиозными гимнами западнотибетского Миларепы, «Праманасутрой» индийского логика Дигнаги, в Агинском дацане распечатывалась «Абхидхармасамуччая». Все эти названия отсылают к философскому и поэтическому индийско-тибетскому культурному наследию, что даёт шанс доказательно подойти к самости буддийской общины байкальского региона.
Другими словами, ко времени соревнования за центр буддийского мира Россия не была прибежищем лишь религиозных неофитов. Здесь возникала почва для продолжения не только религиозной части буддизма.
Агван Доржиев
Освоение Российской империей Дальнего Востока на рубеже XIX — XX столетий совпало с рождением в Забайкальском крае ламы Агвана Доржиева. Дипломат стал культурным триггером между Россией и Тибетом: России он показал необходимость поддержки интересов Тибета, а Тибету — что Россия может спасти страну от Великобритании и китайской империи Цин.
Агван Доржиев
До смены столетий практически не было случаев поездок бурят из Забайкалья в Тибет, о которых хранилось бы письменное подтверждение. Страна снегов была закрыта для иностранцев, и чтобы путешествовать сюда, приходилось порой мазаться сажей и наряжаться в местные одежды. Ситуация изменилась ко времени освоения тихоокеанского фронтира Российской империи, когда прокладывались Транссибирская железная дорога и развивались интересы русской буржуазии на востоке.
В 1901 году Николай II подписал следующее письмо Далай-ламе XIII:
«…Выражая твёрдое упование, что при дружественном и вполне благосклонном расположении России никакая опасность не будет угрожать Тибету в дальнейшей судьбе его, желаю Вам здоровья и долголетия на пользу прославления вероучений и благоденствия одушевленных существ».
Однако интересы российской буржуазии вскоре столкнулись с интересами дипломатии. Сложности в жизни империи, между которыми разразилось соперничество за влияние в Тибете, разделяли как Англия, так и Китай: Великобритания была вовлечена в войну с бурами в Африке, Цинскую империю сотрясало боксёрское восстание.
Пока же, в самые первые годы XX века, Российская империя просто имела возможность воспользоваться своей относительной силой и выиграть в геополитических интересах в сердце Азии. В 1900 году в Санкт-Петербурге выделили землю под строительство буддийского храма, где первым настоятелем стал сам Агван Доржиев. Между столицами России и Тибета наладилось довольно постоянное дипломатическое общение и обмен делегатами.
Лхаса, столица Тибета, ждала широкомасштабного вторжения англичан, на которое сквозь пальцы смотрели российское и китайские правительства. Первые ждали уступок от Великобритании на других фронтах «Большой игры», вторые — переживали, что Англия может потребовать от России уйти из Маньчжурии, охраняющей Китай от Японии. Никто не вмешивался в происходящее.
Уверенный в бессилии цинских властей в этом вопросе, 26 июля 1904 года Далай-лама XIII сбежал в Монголию вместе со своим советником Агваном Доржиевым, который, видимо, постоянно убеждал Его Святейшество в том, что близость с Россией может оказать поддержку Тибету и отбить наступление англичан.
Далай-лама XIII в 1909 году
Такое действие поставило в начале августа 1904 года перед Англией вопрос: «А кто тогда может вести переговоры вместо Далай-ламы?» Похожий шаг предпринял в 1959 году и следующий первосвященник Тибета, Далай-лама XIV, перед оккупацией страны китайскими войсками. Как известно, поддержка тибетцами своего светского и духовного лидера была сильна даже во времена не столь популярных иерархов. Таких, например, как поэт Далай-лама VI, отказавшийся принять монашество.
Слухи о том, что идёт активное развитие тибето-российских отношений, подкреплялись и в Монголии: по приезде Его Святейшества в столицу, к нему направились толпы паломников с севера, в том числе — глава забайкальской общины буддистов Чойнзон-Доржи Иролтуев, который при встрече с первосвященником высказался о желании переселить Далай-ламу в Селенгинск, между Байкалом и современным Улан-Удэ, и создании там нового буддийского центра.
Несмотря на сложность внешнеполитической ситуации, Иролтуев в 1906 году начинает готовить тайный переезд Далай-ламы в Читу.
Чита в начале XX века
Для перемещения Его Святейшества готовился достаточно подробный план мероприятий. Иролтуев поехал в Читу, чтоб подготовить дом иерарха. Кроме того, что идею, видимо, поддерживала буддийская община Байкальского края, которая должна была всё оплатить, ей сопереживала и исполнительная власть региона — губернатор Забайкалья просит средства для подарков Далай-ламе.
Однако переезда главы буддийского мира на север, дальше Монголии так и не случилось — цинские чиновники настаивали на возвращении первосвященника в Лхасу, обещая ему безопасность. Россия же просто постаралась сохранить с Далай-ламой добрые отношения, видимо, в надежде, что в какие-то более спокойные времена центр буддийского мира переместится к Байкалу.
Отчасти дружественные отношения между Россией и Тибетом действительно удалось сохранить — через деятельность русских учёных, экспедиции семейства Рерихов, посетивших Тибет и Монголию и написавших по их итогам несколько важных научных трудов и переводов.
Однако ни тринадцатый, ни четырнадцатый далай-ламы так ни разу и не оказались с долгим визитом в регионы России — все ограничивается только взаимными желаниями. Встречи Его Святейшества с российскими буддистами чаще всего проходят в Прибалтике и Индии, видимо, по соображениям близости интересов России и Китая, которому сегодня принадлежит власть над Тибетом.
Рекомедуемая литература
Буддизм в истории и культуре бурят / кол. монография; под ред. И. Р. Гарри. — Улан-Удэ: Буряад-Монгол Ном, 2014.
Шаумян Т. Л. Россия, Великобритания и Тибет в «Большой игре». — М.: Товарищество научных изданий КМК, 2017.
Цендина А. Д. …и страна зовётся Тибетом / А.Д. Цендина. — М.: Вост. лит., 2002.
Чтобы поддержать авторов и редакцию, подписывайтесь на платный телеграм-канал VATNIKSTAN_vip. Там мы делимся эксклюзивными материалами, знакомимся с историческими источниками и общаемся в комментариях. Стоимость подписки — 500 рублей в месяц.
Слева от Лимонова - репродукция обложки одного из англоязычных изданий романа.
«Это я — Эдичка» — первый роман Эдуарда Лимонова, молодого советского бэби-бумера в Нью-Йорке, который не восхвалял Америку и её свободу, а, наоборот, хаял её с пролетарско-панковской позиции. Это и по сей день очень свежий текст, который входит в нетленку эмигрантской литературы. В начале 1989 года Лимонову и не снилось массовое издание его книг в СССР уже через год. Тогда появился на свет автобиографический рассказ «The absolute beginner», в котором писатель поделился историей создания и издания на Западе своего первого романа.
Слева от Лимонова — репродукция обложки одного из англоязычных изданий романа.
Лимонов ещё не знает, что в этом же году он сможет приехать в Москву. Он не знает, что его книга «Это я — Эдичка» будет издана ещё в СССР, уже в следующем 1990 году. Тем не менее, он пишет о том, какая на самом деле на Западе свобода рынка, описывая, что из-за всеобщей спайки и взглядов писателя американские издательства долгое время не выпускали его книг. Пишет Эдуард Вениаминович и о презрении к скучным мидл-классовым советским эмигрантам и их убогом литературном вкусе.
А если присмотреться ближе, то статья — это ещё и история того, как русский советский эмигрант с талантом смог пробиться на Западе в смутные 1980‑е.
The absolute beginner,
или Правдивая история сочинения «Это я — Эдичка»
Once upon a time… летом 1976 года в жарком Нью-Йорке на Мэдисон-авеню жил человек по имени Эдичка. Был он очень одинок по причине того, что «выпал» из всех коллективов, в которых состоял до этого. Из семьи (самого маленького коллектива), из эмигрантской газеты (где работал), Старой Родины (большая и безразличная, она спала на другом боку глобуса), из Новой Родины (большая и безразличная, она видна была из окна на Мэдисон). Выпав из всех коллективов, человек испугался и завыл. Так как Эдичка обладал определёнными литературными навыками и талантом, то вопли его сложились в литературное произведение.
Эдичка записывал свои вопли, сидя на кровати в отеле на Мэдисон. Начиная утром главу, он покидал отель, жил эту главу на нью-йоркских улицах, и на следующее утро вспоминал её. Ему было что вспоминать, — лишившись опеки коллективов, он сделался смел, как крыса, и безгранично свободен, — потому приключения его соответствовали его желаниям. В то лето в Нью-Йорке, благодаря стечению обстоятельств и свойствам его характера, человек этот пережил illumination. Он удостоился редчайшей чести, — увидеть нагое, бессмысленное и жестокое, — подлинное лицо жизни, без вуали иллюзий. И к счастью, не было близких людей рядом с Эдичкой, некому было отвлечь его от лицезрения ужаса. И он влюбился в прекрасное и страшное лицо Медузы…
Записав вопли, новорождённый автор стал думать, что же с ними делать. Не ожидая понимания от экс-соотечественников по Старой Родине, автор сосредоточил все усилия на нахождение американского издателя. Литературный агент Сэра Фрайманн, поверив почему-то в талант никому не известного русского, затратила немало энергии, пытаясь продать книгу. Вначале удача как будто намеревалась броситься в объятия автора Эдички, — влиятельный старший редактор в издательстве МакМиллан (дама) пожелала купить книгу. Однако у Эдички нашлось немало врагов в том же издательстве. Сгруппировавшись, враги победили… Увы, это была лишь первая их победа в ряду многочисленных их побед. Всего 36 (тридцать шесть!) самых крупных американских издательств отказались от приключений Эдички. Почему? Старший редактор издательства «Литтл, Браун энд Компани» писал, что «портрет Америки я нашёл раздражающим». Неизвестно, все ли издатели нашли портрет (какой портрет Америки, ей-богу! Автор ставил целью лишь создание портрета Эдички!) своей страны «раздражающим», или их раздражило в книге нечто иное, но даже гордящееся своим интеллектуальным аутсайдерством издательство «Фаррар энд Страус» отказалось от Эдички. Два раза. Один раз нормальным путем — via Сэра Фрайманн, второй — на высшем уровне, в лице самого Роджера Страуса. В доме семьи Либерманов автор Лимонов (тогда его ещё приглашали в приличные дома), разговорившись с пожилым типом в твидовом пиджаке и с трубкой, обнаружил, что перед ним издатель Роджер Страус. Узнав, что перед ним — начинающий писатель, Страус сам (слово чести!) предложил Лимонову прислать ему рукопись (уже существовал перевод на английский, за который автор заплатил трудовыми хаузкиперовскими долларами) на домашний адрес! («Какая удача!» — скажет читатель. И именно так и думал молодой автор, в приподнятом настроении возвращаясь с парти семьи Либерманов. «Какая сказочная удача!»). По прошествии двух недель автор, однако, получил краткое, в двух абзацах, уведомление «…ваша рукопись, увы, не для моего листа. Я сожалею…» Далее следовала всякая прочая улыбчивая дребедень… «Хуесосы!» — выругался Эдичка, имея в виду не только Роджера Страуса. «Самый задрипанный американец, побывав в СССР неделю в туристской поездке, считает своим долгом написать вздорную книгу. И считает, что имеет право на своё скороспелое мнение. И издателя в Америке ему искать не приходится… Я, проживший в Америке годы, скребущий ваши полы, отмывающий ваше дерьмо (среди прочих низких занятий), права высказаться (слегка! В процессе повествования об Эдичке) о вашей стране, что же не имею?»
Нью-йоркские русскоязычные издания от Index Publishers 1979 и 1982 годов.
В марте 1979 года пришёл к автору Лимонову (тот работал хаузкипером в доме мультимиллионера, — жил уже следующую книгу своей судьбы), очень похожий на Жана Женэ Александр Сумеркин. Редактор Сумеркин представлял тогда ещё только начинавший издательское дело коллектив издательства «Руссика». Он предложил хаузкиперу Лимонову издавать его книгу по-русски. Дабы избежать остракизма эмигрантской среды и не лишиться жизненно необходимой рекламы в русских газетах, «Руссике» пришлось спрятать под личину «Индекс Пресс».
Так как удачи всегда бродят стаями, с дистанцией всего лишь в пару месяцев, прославленный французский издатель Жан-Жак Повэр (издатель Жоржа Батая, Андре Бретона, маркиза де Сада, антологии чёрного юмора, «Истории О», etc.) подписал в Париже с представителем автора Лимонова контракт на издание «Эдички». Это было началом писателя Лимонова…
В конце октября того же года русский «Эдичка» увидел свет. А в ноябре автор был своеобразно «окрещён» в писатели Труменом Капоти! Хаузкипер Лимонов получил вдруг сведения, что его разыскивает Трумен Капоти! Бывший московский художник Урьев, ныне художник Ур, присутствовал на парти, где присутствовал САМ Капоти, и Капоти… возбуждённо говорил о рукописи русского Лимонофф, и высказывал желание разыскать автора. Автор Лимонов, в свою очередь (естественно!), воспылал желанием встретиться с Капоти. Получив телефон прославленного коллеги, он набирал номер множество раз на день, но, о, разочарование, ответом ему были лишь механические вздохи телефонного аппарата. 28 ноября упрямец услышал-таки слабый голос. «Да, это он, Трумен Капоти, или Кэпот, как хотите… Да, он разыскивал Эдварда Лимонофф, потому что манускрипт, несколько глав, которые ему показали в издательстве (осталось навсегда неясно, в каком…), его поразил и тронул. Он хотел бы увидеть автора, да, мы могли бы встретиться через неделю, если хотите». Автор тронувшего Капоти манускрипта растерянно соврал, что он улетает завтра в… Париж. (На самом деле визит в Париж планировался уже, да, но весной или даже летом). Капоти, вздохнув, попробовал защититься, прошептал, что он очень слаб, что едва успел вынуть ключ из двери, только вошел в квартиру, возвратившись из госпиталя. Автор «Эдички» вздохнул несколько раз и тихо попросил извинения за беспокойство. Обмен вздохами, однако, закончился тем, что старый писатель и новый встретились в тот же день в баре на Первой авеню. Всего на тридцать минут. Бледный, как аспирин, слабый, это Капоти нуждался в поощрении…
Если читатель воображает, что далее последовало распрекрасное путешествие по волнам славы и достатка (с неба сыплются розовые лепестки на Лимонова и знаменитостей, бродящих с ним в обнимку, пузырится в бокалах шампанское, играет сладкая музыка..!), то читатель жестоко ошибается. Все эти сладкие вещи достаются всегда исключительно певцам существующего порядка. У антиэстаблишмент писателей (каковым автор Эдички себя обнаружил) более суровые судьбы. В мае 1980 г. из Парижа пришла весть, что издатель Жан-Жак Повэр обанкротился. Блистательная надежда быть напечатанным на одном из удобных окружающему миру языков, год согревавшая хаузкипера, рухнула.
Ещё советское издание романа. Именно такое было приобретено моими родителями и ныне присутствует у меня в библиотеке.
Автор решил, что нужно лететь в Париж и попытаться лично спасти книгу. Свой последний день в ЮэСЭй он трудился. В час дня он сервировал боссу и его двум гостям-бизнесменам приготовленные им баранину и салат, и лишь после шести смог отправиться с чемоданами в аэропорт. В Париже он встретился с Жан-Жаком Повэром, и, несмотря на отсутствие общего языка, они друг другу или понравились, или, по меньшей мере, подошли. (На всякий случай автор явился к издателю с красивой женщиной, одной из героинь книги, — желая издателя заинтриговать…) Повэр обещал, что первое же издательство, с которым он ассоциируется (ему запрещено было иметь собственное издательство), напечатает Эдичку. В августе того же года, похожий на лысого кота Повэр скооперировался с Эдисьен Рамзэй, и новый, лучший контракт с автором Лимоновым был подписан. Автор энергично отстаивал проценты, и потребовал от издательской стороны (Повэра и Жан-Пьер Рамзэя) дополнительные тысячи франков. «Эдвард! — воскликнул Рамзэй, — мы только что заплатили американскому автору за третью книгу меньше, чем мы платим тебе!» На что автор Эдички разумно ответствовал, что у американского автора наверняка есть основная, неписательская, но профессорская или журналистская «джаб», или (и) родители (вариант: бабушка, дедушка, сестра, брат), готовые всегда помочь ему в трудную минуту. «У меня же никого в мире нет! И даже нет права на эмплоймент во Франции!» «Пребывание в стране доллара не прошло для тебя даром, Эдвард…» — укоряюще воскликнули издатели, но денег прибавили. На том же совместном заседании родилось французское название «Эдички» — «Русский поэт предпочитает больших негров». Оба усатых издателя утверждали, что «Сэ муа, — Эдвард» ничего не говорит ни уму ни сердцу французского покупателя. (Именно покупателя, ибо издателю всё равно, читают ли книгу, он заинтересован лишь в приобретении её. Увы, даже такой интеллектуальный издатель как Повэр.) Несколько часов проломав головы над проблемой, они ни к чему не пришли, как вдруг… взгляд Эдички упал на один из томиков библиотеки издателя. Книга о Мэрилин Монро называлась, подобно известному фильму с участием актрисы, — «Джентльмены предпочитают блондинок». Предлагаю назвать мою книгу «Я предпочитаю больших негров»! — воскликнул автор Эдички (именно воскликнул, как и все они, трое, на том заседании, и на всех заседаниях того времени). Последовали неприличные шуточки присутствовавших, и название было радостно принято. Спустя пару дней, по предложению Жан-Пьер Рамзэя, «Я» было решено заменить на «русский поэт», ибо покупатель должен знать, кто такой этот «Я». Последний вариант названия меньше нравился автору, но книга была уже в типографии, а лучших вариантов никому в голову не приходило. Если добавить, что издательство Рамзэй помещалось в тот год в номере 27, rue de Fleurs, то есть в доме, где некогда жила Гертруда Стайн и куда почти ежедневно приходил в гости молодой Хемингуэй, а кабинет Жан-Пьер Рамзэя и того более, помещался в самой студии мисс Стайн, то можно понять, что это были за легендарные времена… Летом куски из Эдички были напечатаны в популярной газете «Либерасьен», а в конце ноября 1980 года «Эдичка» появился в парижских магазинах…
И потёк он (пошел? поехал? побежал?) распространяться по Европе, подобно германским панцирным дивизиям. Несколько подлых ударов от вечных недругов Эдички, — диссидентов (осев консультантами русской литературы в больших издательствах Европы и Америки, некоторые из них имеют большую власть над судьбами книг) замедлили, но не смогли остановить появление «Эдички» в немецком переводе. Голландия… Дания… Италия…
Долларлэнд сопротивлялся упорно и долго. Осенью 1981 г., будучи в Нью-Йорке, писатель Лимонов увидел в «Вилледж Войс» фотографию Нормана Мейлера в компании скандального автора Джека Аббота и редактора обеих — молодого чёрного парня Эррола МакДоналда. Энергичный двадцативосьмилетний редактор «Рэндом Хауз» (сын священника из Коста-Рики, владеющий четырьмя языками, читающий по-русски!), ответственный за публикацию в Рэндом книги писем заключённого Аббота к Норману Мейлеру, МакДоналд, решил автор Эдички, — идеальный редактор для моей книги. Если не он, то никто! Встретившись с Сэрой Фрадманн перед вылетом в Париж, Лимонов предложил ей показать «Эдичку» МакДоналду.
Западное издание от Picador Books 1984 года.
В феврале 1982 г. Сэра уведомила автора телефонным звонком, что МакДоналд покупает его книгу! Последовали переговоры. Книга была куплена, однако издательство настаивало на новом переводе…
Летом 1983 года американский «Эдичка» с физиономией автора на суперобложке появился в книжных магазинах. Увы, далеко не во многих. Не имея возможности отказать в публикации выбранной им книги знаменитому другу Нормана Мейлера, плюс чернокожему (немаловажное в Соединенных Штатах обстоятельство!) старшему редактору, большие люди в «Рэндом Хауз», как выяснилось позднее, вовсе не возлюбили «Эдичку», и так как имели возможность негативно повлиять на его распространение в ЮэСЭй, то повлияли. Книга была пущена по малой distribution сети, отсутствовало жизненно необходимое первой книге неизвестного автора определенное количество финансового и других типов внимания, короче, издав «Эдичку», издательство расправилось с ним как с нелюбимым сыном. Спрятало его с глаз долой и скорее сдало в приют. (Профессионалы книжного бизнеса прекрасно знают, что можно издать книгу и сделать так, что никто её не заметит.) К счастью, в 1987 г. «Эдичка» поимел второй американский шанс, — «Гров Пресс» выпустило его в пэйпэр-бэк с куда большим успехом.
Прошелестели, как книжные листы, годы. Книга «Это я — Эдичка» вступила во второе десятилетие своего существования. Изданная на дюжине языков, она растеклась по глобусу. Многоязычными рецензиями на нее можно было бы заклеить тротуар парижской улочки вполне приличных размеров. На книгу отозвались, помимо изданий «нормальных» стран, такие экзотические издания как «Литературная газета» (Москва СССР), «Дейли ньюс оф Дюрбан» (Южно-Африканский союз), «Муджахед» (Алжирская Республика)…
Рецензии в печатных органах «нормальных» (западных, как их обыкновенно называют) стран резко делились на положительные и злобные. Парижская «Либерасьен» писала что «…у русских наконец-то появился Писатель. До сих пор из СССР к нам прибывали лишь добрые намерения… Лимонов забавен, быстр, жесток…» Однако и островраждебная статья в «Вашингтон пост» не желая этого, по-своему вознесла автора замечанием о том, что «…он обрушивается против приютившей его страны (ЮэСЭй) с зилотской яростью, которой позавидовал бы Ленин». «Уолл-стрит джорнэл» открыл автору «Эдички» глаза на то, что он «смёл викторианскую паутину с русской литературы». (Паутину или нет, но автору Эдички суждено было первому разрушить сразу целый набор табу, до тех пор соблюдавшихся благоговейно вышеупомянутой литературой в паутине. Он не только породил нового героя, но и написал о нём, воспользовавшись живым разговорным языком, а не на обессилевшей литературной латыни. Ему удалось создать культовую книгу, посчастливилось стать the absolute beginner, кем-то вроде Элвиса, если перевести этот подвиг на шкалу ценностей поп-музыки.)
С пеной у рта доказывали некогда автору даже близкие ему люди, что «ИМ твоя книга будет неинтересна. ИХ ребята и не такое делают». Мнение это — следствие всегдашнего русского комплекса неполноценности (во времена Сталина его ярко называли «преклонение перед Западом»), так же как и следствие ошибочного взгляда на литературу как на изобретательство, было разбито вдребезги временем. Выяснилось, что «их ребята» — молодые писатели ‑восхищённо читают (и даже выбирают эпиграфами к своим собственным книгам) тексты советского экстратеррестриал. А их читатель, если ему удается пробиться к ним через литературные пески, решительно предпочитает приключения Эдички в Нью-Йорке, Париже и Харькове жирным и унылым миддл-классовым книгам соотечественников. Автор получил и продолжает получать письма от разноплемённых читателей. История нескольких месяцев жизни русского люмпен-поэта в Нью-Йорке оказалась равно близка безработному из Гренобля, прусской аристократке с «голубой» кровью из Берлина, хулигану из Дублина, графу-фашисту из Парижа, старому прокуренному «камраду» коммунисту из Монтроя, покойному Юрию Трифонову, канадскому поэту и жителю алжирского оазиса. Оказалась ли она интересна аборигенам Долларлэнда, на чьей земле произошла история Эдички? Да, оказалась. И даже, по их, аборигенов, признанию, выразила дух семидесятых годов в Нью-Йорке, «Я — эпохи», — ярче многих американских книг. Дуг Айрланд писал в «Нью-Йорк обсервер»: «…любопытная вещь, что один из самых ослепительных и проникновенных портретов жизни в вэлфер-отеле, в этом всеядном городе нашем, пришел нам от сына функционера советской тайной полиции». (В глупой «тайной полиции» виноват «Рэндом Хауз», расшифровавший таким черно-романтическим образом скромного капитана МВД.)
Русский читатель-эмигрант в большинстве своём не понял, что среди воплей Эдички самый сильный — вопль индивидуума против засилия коллективов. Переехав в американский, или французский, или израильский коллектив из советского, эмигрант инстинктивно пристроился к новому улью «МЫ» и радостно присоединяется к толпе погромщиков всякий раз, когда линчуют «Я». Но потому-то, мои глупые экс-соотечественники, и стоит, гордо красуясь, в названии книги ЭТО Я, Я, Я, Я… а последней фразой её автор избрал Я ЕБАЛ ВАС ВСЕХ… ИДИТЕ ВЫ ВСЕ… что его намерением было заявить о приоритете индивидуума, об опасности порабощения индивидуума коллективами. Всевозможные экс-русские «МЫ» объявили «Эдичку» — плохой книгой, плохо написанной книгой, вредной книгой, опасной книгой. (В Сиэтле, штат Вашингтон, эмигранты, изъяв пару «Эдичек» из местной библиотеки, сожгли их перед зданием оной!)
И закономерно, нашлось лишь несколько русских «Я», приветствовавших появление книги.
«МЫ» злорадно указали на то, что Эдичкины монологи исполнены в стиле, заимствованном из советских газет (так никакого другого стиля под рукой и не было… И советский не хуже других… лучше, пожалуй, выразительнее), и на этом основании отказывали автору в таланте. Биологическое презрение Эдички к наскоро сооружённой американской цивилизации, — раю для человека-желудка, его комплекс превосходства, — были интерпретированы «МЫ» как антиамериканизм. Его обвинили и в попытке опрокинуть и пинать ногами кумиры (Сахарова, Солженицына…), то есть в неразделении предрассудков своего времени, и на этом основании называли книгу «просоветской».
Любопытно, что и четырнадцать лет спустя напечатание «просоветского произведения» не стоит на очереди ни в едином списке ни единого советского перестроившегося журнала. (Впрочем, в СССР «Эдичку», кажется, издали ограниченным тиражом, для избранных, ещё при Брежневе. Согласно двум, обыкновенно безукоризненным источникам, один из них, — журналист «Ле Монд», в середине 80‑х годов «Эдичку» видели с номером на груди, в белой обложке, в камере спецбиблиотеки). Благосклонная ко многим известным книгам перестройка пока не дала оснований для надежд на опубликование приключений Эдички на его исторической Родине. Несколько позднейших рассказов автора «Эдички» появились (Ур-а-аааааа!) в советских изданиях (с отсечёнными «взрослыми» словами), напечатана в «Знамени» повесть (с купюрой сцены детского секса), но страшного «Эдички» перестройка не коснулась.
В Советском Союзе в новом культурном воздухе, помимо всегда модной страсти к изделиям паутиноткачества («викторианский» — лишь один из узоров), образовались новые противоестественные вкусы. Утверждают, что у «передовой интеллигенции» — модна проза Саши Соколова (стилистически близкая знаменитой фальшивке, — подделке под старославянство. — «Слову о полку Игореве»), «старушечья» проза Татьяны Толстой, «пробирочная» проза Андрея Битова. Народ же читает, ахая и потея ладонями, об «ужасных» и «кровавых» «преступлениях» Сталина. Так что неизвестно, когда пробьётся через всё это (плюс монументальное русское ханжество) к советскому читателю «Эдичка». Придётся ли советскому читателю ждать «Эдичку» тридцать лет, как в своё время ждал американский «Любовника леди Чаттерлей» и «Тропик Рака» или дело обойдётся парой десятилетий? Ясно лишь, что однажды советской системе придётся решать, что делать с книгой «Это я — Эдичка». Ибо книга эта — неоспоримый символ свободы русской литературы. Она есть современная русская книга par excellence. Всё более сложно будет принимать всерьёз претензии советского общества на то, что оно «новое» и «демократическое», в то время, как самая революционная русская книга, осмелившаяся нарушить все основные русские табу, не опубликована в СССР. (Несправедливый и глупый ярлык «порнографической» будет отпугивать читательские массы недолго.) До тех пор, пока книга «Это я — Эдичка» издаётся в Соединённых Штатах Америки, в Нью-Йорке, на Бродвее, именно по этому адресу осуществляется свобода печати, но не в Москве. Пусть в Москве и осуществляются сегодня политические свободы. Акт же издания устаревшего и малоудачного традиционного романа Пастернака не есть революционный акт, демонстрирующий свободу печати, но лишь опоздавшее на тридцать лет устранение старого недоразумения.
Ясно, что Мама Россия занята, — мазохистски копается во внутренностях своей собственной истории, плачет над задушенными в последние полсотни лет в её материнских объятиях покойными её детьми. Потому до младших её отпрысков дело, кажется, дойдёт не скоро… Между тем, блудный, нелюбимый сын России Эдичка второе десятилетие бродит по вечной реке Бродвея в розовых туфлях…
Констатируя живучесть своего героя, автор радуется (заметьте) не сальному успеху сочинения, ставшего бестселлером благодаря промошан-компании ценой в несколько сот тысяч долларов, но успеху сравнительно более скромному, зато стабильному, человечной, нарциссической, анархической, антиэстаблишмент книги. Книги протеста против «МЫ». Вопля одного против всех. На сегодняшний день неоспоримо, что Эдичку, — типа в розовых туфлях на каблуках в 13 сантиметров, в белом костюме, крестик под горлом (смотрите, с нагло растерянным лицом пробирается он по Бродвею!..) — уже не выставить из литературы. Создание русского духа, так он в ней и останется. Вместе с девочкой Лолиткой и донским казаком Григорием Мелеховым. Правильные герои коллектива-мы перестройки не затмят Эдичку от читателя, так же как не затмили его правильные и честные, как лопаты, персонажи-мы диссидентства.
Неуничтожимость же героя, — самая большая гордость для писателя. Всё остальное, — чушь собачья и муть зелёная.
Новый год — это главный праздник, а телевизор — его полноправный участник. И сегодня телевизор, пусть фоном, но включён постоянно в течение январских праздников. В последние годы новогодний эфир скучен, однако так было не всегда. 1990‑е были временем проб и ошибок, забытых форматов.
Мы решили вспомнить, по возможности, каждый Новый год того времени. Как это было тогда. Не скажем ни слова о банальных «Старых песнях о главном», зато выясним, какими были менее популярные новогодние программы. Нашей задачей было найти что-то крутое и забытое. Вперёд! Ну и с наступающим Новым годом!
1991/1992
1991 год заканчивался катастрофой. 8 декабря руководителями РСФСР, Украины и Белоруссии был распущен Советский Союз, 21 декабря это признали все республики, а 25-го числа и Михаил Горбачёв ушёл в отставку с поста президента ликвидированной державы. Кому поздравлять страну? Один ушёл, другой не пришёл. Все жили на грани выживания. 30 декабря ещё и Борис Ельцин, президент России, обрадовал ростом цен и реформами Гайдара.
В пылу безрадостного разлома эпох и угрозы голода было решено не показывать Ельцина в Новый год. Во-первых, передачи Центрального телевидения принимали и в СНГ, и возможное поздравление главы России было бы оскорблением для других республик бывшего СССР. Во-вторых, радостного ничего у Ельцина-то и не было для народа. В‑третьих, по некоторым данным окружения нового главы страны, на радостях от захвата власти царь Борис «работал с документами» запоем и не до этого было.
Глава 1‑го канала Останкино решает, что только юморист Михаил Задорнов сможет порадовать распавшуюся страну своим шуточным обращением «граду и миру».
На плёнке Задорнов держится неуверенно. Это понятно: он говорит 12 минут, превысив все лимиты. Юмор его вполне аккуратный, никаких переходов на личности. Разве что поиздевался над президентом Украины Кравчуком, Гамсахурдией, прибалтами, Гайдаром, Хасбулатовым, коммунистами, Кашпировским. Ельцин только вне сатиры. В целом, сатира Задорнова горька, шутки сквозь боль предчувствия страданий. Но это лучше, чем ничего. «Если политики взяли на себя роль сатириков, сатирики должны взять на себя роль политиков», — заметил актёр Александр Ширвиндт.
1992/1993
В этом году было поспокойней, но новое телевидение толком не родилось. Поэтому поздравляют, как умеют и кто хочет. Но советскую школу не пропьёшь, и 1‑й канал даже решается на съёмки новогоднего «Огонька». Это, по сути своей, нарезка клипов. Тема — бал в стиле Петра Великого. Этакий пролог «Старых песен о главном», то же единство стиля и темы. Часовщик Куравлёв гуляет сквозь время и попадает на бал. Сделано на славу, добрый музыкальный фильм, достойный похвал.
А вот и шедевр. Первый опыт Константина Эрнста. Ведущие душевно поют знаменитый хит Гурченко, радуя зрителя музыкальной эстафетой. В этот год хочется сказать: «Да, мы знаем, что жизнь трудная, но ты не унывай, всё наладится». Здесь будущие корифеи телеканалов ещё молоды и полны амбиций, их пути-дорожки разойдутся уже в 1993 году. Но тут они вместе и радостны.
1993/1994
1993 год выдался жарким и даже пламенным. Ближе к его концу русский правитель стрелял в свой парламент. Ужас от мини-войны в Москве был велик. И настроение было на нуле. Поэтому пышных карнавалов особо-то и не было. Решили с принятием Конституции 12 декабря отметить и Новый год как торжество Ельцина и демократии. Но и это не вышло. Почему? Были выборы в первую Думу. И хотя всё время каналов отдавалось блоку Гайдара, он проиграл ЛДПР. Ведущий Пиманов в прямом эфире печально рассказывал о проигрыше «первой партии власти». «Россия, ты одурела!» — кричал писатель Карякин.
В саму новогоднюю ночь на 1‑м канале был лишь унылый концерт эстрады. А уныние от убийств сограждан и жестокости «демократов» мог остановить только юмор. Петербургский «Городок» смешно шутил.
1994/1995
Канал НТВ за год жизни набрал форму, стал лидером вещания и креатива. На первые кровные богач Гусинский устраивает званый новогодний вечер в Останкино. Топовые звезды, элита России. Все флаги в гости. Формат здесь — караоке, тогда ещё новинка техники. Звёзды менялись. Титомир с Эдуардом Хилем, Лещенко с Пресняковым, Зыкина и Газманов. Идея, конечно, гениального Парфёнова, тогда ведущего «Намедней», выходивших в формате документального проекта. Снято и сделано на высочайшем уровне.
Поют и танцуют все. Всё плохое осталось в прошлом году: МММ, пьянство Ельцина, бандитизм и обвал рубля. Смотрится нереально круто, в отличие от сегодняшнего уныния. В это же время происходил штурм Грозного. Пир во время чумы. Наверное, поэтому был актуален «Городок» с их жёсткими куплетами по истории России.
1995/1996
НТВ не переставал радовать нас. В этот Новый год пришли «Куклы» и провели пионерский праздник. Советский стайл без пропаганды, как есть. Ну а правда, откуда мы выросли, не из царской же России? Песни 1960—1980‑х поются весело и задорно. Особенно прикольны «Браво» в костюмах зэков, очень мощно и стильно.
1996/1997
В эти праздники на пике могущества НТВ продолжало радовать своих зрителей фантазией. К сожалению, в интернете не нашлось полноценной записи новогоднего эфира, поэтому мы довольствуемся лишь коротким скетчем кукольного Ельцина.
1997/1998
Новый год от НТВ с шиком, блеском и оперной эстетикой. Как же можно не любить оперу, ведь это живой звук и мастерство сцены, плод усилий 20—30 лет. Кризиса ещё не было, и солидные господа желают предаться буржуазным авантюрам галантного века. Изящно и красиво, странно, что не «Культура» это делала.
1998/1999
Кончились «песни о главном», и ОРТ решило собрать всех ключевых артистов момента под одной крышей. Лучших из лучших на эстраде. Сенсацией было лишь появление лица основателя группы «Белый Орел», который сам спел и сыграл. Хит на века от медиамагната.
1999/2000
Лучшие песни XX века от первых лет СССР до 1999 года. Как же проводить год, если не так? Это действительно был век революций в музыке. Поп-музыка сформировалась как жанр. Мурка, Битлы, «Весёлые ребята», Джо Дассен, ABBA. Всё великое, честное и доброе, не поп-продукт за бабос, а музыка сердца и для людей. Это калейдоскоп, где печальный гость Михаил Горбачёв, президент в отставке, рассказывает за жизнь.
Из официальных материалов открытого конкурса на лучшую концепцию памятника
В 2018 году многие из нас хотя бы раз услышали по телевидению или прочли в интернете стандартную фразу: «В этот день 100 лет назад в России…». Этот год был богат на юбилеи, но видеть в них простую череду календарных совпадений будет неверно. Те, кто формируют новости, осознанно выбирают для освещения определённые исторические события. Учёные даже называют это «исторической политикой», когда в условиях конкуренции мнений общественно-политические силы через медиа продвигают свою точку зрения на историю.
Какие события столетней давности оказались наиболее важными и заметными, а какие прошли мимо нашего внимания, читайте в нашем материале.
Век назад на территории России разворачивались события Гражданской войны. Кратко официальное отношение современных властей к этому событию можно описать в виде формулы: «трагедия, после которой необходимо примирение». Желание «примирить красных и белых» было заметно ещё в середине 1990‑х годов, когда 7 ноября назвали «Днём согласия и примирения». Президентский указ 1996 года давал простую, но ёмкую мотивацию: это было сделано, чтобы «не допускать противостояния, в целях единения и консолидации российского общества».
Акцент на примирении озвучивается до сих пор. Ещё в прошлом году активно обсуждалась идея открытия «Памятника Примирения» в Крыму, который должен был стать самым масштабным проектом Российского военно-исторического общества, возглавляемого министром культуры Владимиром Мединским. Другое название памятника — «Единство России». Проект в итоге был приостановлен, как передавала «Российская газета», «из-за разногласий потомков „красных“ — современных коммунистов, и „белых“ — потомков белой эмиграции. Они ведут между собой непростой диалог при посредничестве РВИО», — сообщалось в феврале этого года.
Из официальных материалов открытого конкурса на лучшую концепцию памятника
В музейной сфере — важной платформе для проведения политики памяти — можно заметить реализацию той же формулы. Скажем, открытая в декабре в Выставочном зале федеральных архивов в Москве историко-документальная выставка «И пошёл брат на брата…» рассматривает Гражданскую войну как «трагедию национального масштаба». Куратор выставки Лидия Патрушева аккуратно заняла централистскую позицию:
«Дезертирство носило массовый характер: много было у красных и много у белых. Сравнивать можно только в процентном соотношении. Примерно одинаково».
Фотография с выставки «И пошёл брат на брата…» (Александр Корольков/РГ)
В то же время внешнее, формальное уравнивание сторон конфликта в Гражданской войне нередко может служить ширмой для манипуляции историческими фактами. Об этом говорит выставка «Три цвета правды» Музей современной истории России в Москве (работала с мая по сентябрь 2018 года), где, кроме двух цветов «красных» и «белых», рассмотрены ещё и «зелёные». Владимир Мединский, который не просто открывал выставку, но и был, по сведениям ТАСС, автором идеи экспозиции, подчёркивал:
«В этой войне не было на сто процентов правых и на сто процентов виноватых, каждый защищал свою Россию, какой он её видел, какой он её представлял, защищал то будущее, в которое верил».
Посетители, однако, отмечали, что в самом пространстве выставки эмоциональные акценты были явно смещены в пользу «белых»: этому способствовали выборочное использование исторических фактов, освещение, музыкальное сопровождение и так далее.
В целом героизация и романтизация белого движения продолжает набирать обороты, и главной фигурой здесь по-прежнему остаётся Александр Колчак. Удивительно наблюдать синхронное использование фигуры Колчака на обложках декабрьских номеров консервативного «Историка» и либерального «Дилетанта», явно приуроченных к столетию его государственного переворота в Омске. При этом «Историк» ещё пытается анализировать озвученную им на обложке возможность «белой альтернативы», взвешивая «за» и «против», в то время как «Дилетант» прямолинейно эксплуатирует красивый медийный образ Колчака в исполнении Константина Хабенского.
Обложки декабрьских номеров журналов «Историк» и «Дилетант»
Некоторые общественные силы, судя по всему, ориентируясь на историю с мемориальной доской Колчаку в Санкт-Петербурге (она была демонтирована в июле 2017 года), решили подвергнуть сомнению правомочность нахождения памятника Колчаку в Иркутске. В местный суд поступил коллективный иск от группы граждан с требованием сноса памятника, который был мотивирован тем, что Колчак является «нереабилитированным военным преступником». В июне суд оставил этот иск без удовлетворения. Характерно, что при освещении этой истории в медиа вновь всплывал тезис о необходимости «примирения красных и белых». О том, насколько этому примирению способствует огромный памятник «верховному правителю России», каждый может судить самостоятельно.
Увековечивание памяти «белой» стороны Гражданской войны — не новая тенденция. В ряде случаев она может выходить и на международный уровень. Под конец 2018 года разразился небольшой дипломатический скандал. Министерство иностранных дел России выразило недовольство установкой таблички на памятнике маршалу Ивану Коневу в Праге, где говорилось, что Конев «командовал кровавым подавлением Венгерского восстания» и руководил разведывательной работой перед вторжением войск в Чехословакию в 1968 году. Россия в итоге перенесла заседание межправительственной комиссии, которое должно было обсуждать реализацию проекта по установке памятников легионерам Чехословацкого корпуса. Это вызвало резкую реакцию сотрудника министерства обороны Чехии Павла Филипека, давшего интервью под претенциозным заголовком «России на нас плевать».
Пикет против героизации участников Чехословацкого корпуса в Саратове. Фото: Юрий Артеменко, ИА Красная Весна
Стоит отметить, что давний проект чешского министерства обороны под названием «Легион 100» был объявлен ещё в 1999 году: согласно нему, в России предполагалось установить 58 (!) памятников легионерам. На деле же долгие годы реализация проекта сталкивалась и со сложными переговорами с местными властями, и с естественным сопротивлением местных общественных объединений. Недалеко от станции Липяги Самарской области, например, уже есть постамент, но самого памятника пока нет; зато есть подпись «Нет памятнику грабителям и убийцам», которую даже не стали закрашивать во время церемонии возложения венков в этом году.
Самым заметным событием, привязанным к хронологии Гражданской войны, стал расстрел царской семьи. Некоторые общественные деятели и журналисты ожидали каких-то действий или хотя бы комментариев от первых лиц государства, но они не последовали. По мнению журналиста Олега Кашина, связано это с тем, что «заведомо конфликтные даты, начиная с 7 ноября прошлого года, отмечаются нишево, когда одни празднуют, другие скорбят, и никто никого, в общем, не замечает».
Память о канонизированной семье Романовых была в итоге отдана на откуп Русской православной церкви. Центром годовщины стал XVII Международный фестиваль «Царские дни» в Екатеринбурге — в его рамках прошло более 50 культурных, образовательных и музыкальных мероприятий в течение июня–июля 2018 года. Звучали вполне ожидаемые комментарии от патриарха Кирилла:
«За этим преступлением есть некий поворот в исторической жизни святой Руси, который завёл народ в тяжёлый и страшный тупик. Что же происходило с народом нашим? Страна была усеяна церквями, все люди были крещёными, почему же это произошло, почему спустили курок убийцы?»
Кроме религиозного подтекста, история последних Романовых периодически преподносится как романтизированная история семьи. В этом отношении выделяется выставка Государственного исторического музея в Москве «Николай II. Семья и престол» (открылась в ноябре 2018 года), которая рассматривает не период правления последнего императора, а именно его личность и семью через фотографии и другие документальные источники. Телеканал RT (Russia Today) и вовсе попытался экспортировать «бренд» Романовых, запустив мультимедийный кроссплатформенный проект #Romanovs100, в рамках которого 4 тысячи фотоснимков с Романовыми распространялись через социальные сети. Причина подобной романтизации ясна: представление о Николая II как «простом человеке» и замалчивание его политического наследия гораздо удобнее, чем попытки фальсификации и манипуляции историческими фактами.
Впрочем, и культ Колчака, и культ Николая II лишь продолжали давно продвигаемые ранее тенденции и вряд ли заиграли новыми красками. А вот столетие с окончания Первой мировой войны, о которой так много говорили в 2014 году, как будто вовсе оказалось забытым. Частично это связано с объективной исторической реальностью: Россия не имела отношения к заключению Компьенского перемирия 11 ноября 1918 года и вышла из войны на несколько месяцев раньше. Тем не менее, информационный вакуум вокруг этой темы разительно отличается от масштабных и дорогих мероприятий четырёхлетней давности (напомним, что памятник на Поклонной горе в Москве, открытие которого посетил президент, стоил 74 миллиона рублей).
Специализированная пресса, однако, отметилась рядом публикаций: журналы «Родина» и «Историк» в ноябре вышли с темой номера о Первой мировой войне. В «Родине» доктор исторических наук Борис Миронов, продолжая приводить сухую статистику роста тех или иных экономических показателей в 1910‑е годы, приходит к уже известному по его книгам выводу:
«Революция, её организаторы и вдохновители украли у России победу и лишили её лавров и трофеев победителя».
Эту незамысловатую политическую идею, связанную с историей Первой мировой войны, мы уже слышали довольно часто в прошлом году, в связи со столетием революции. Вероятно, повторять бесчисленное количество раз одну и ту же мысль просто надоедает, и потому Первая мировая осталась почти незаметным инфоповодом.
Также практически пропущенным в медиа оказалось столетие ВЛКСМ, хотя огромный массив исторических фактов и материалов проявил себя в музейной среде: московский Музей современной истории, Музей истории Петербурга, многие региональные музеи открыли выставки на тему истории комсомола осенью 2018 года. Должно быть, музейный фонд, накопивший значительное количество экспонатов по этой теме за 70 лет советской истории, сам по себе напрашивался на использование в выставочном пространстве, но это не повлияло на серьёзные попытки осмысления и актуализации молодёжной политики прошлого — таких попыток в медиа и политическом дискурсе заметно не было.
50-летие комсомола полвека назад, как нетрудно догадаться, отличалось совсем другим масштабом праздничных и символических мероприятий. На фото — торжественное закрытие капсулы с письмами. Новороссийск, 1968 год.
Столетний юбилей, который дал даже неформальное название всему 2018 году, был связан с датой рождения Александра Солженицына — соответствующий указ президента о праздновании столетия со дня рождения писателя на государственном уровне был подписан ещё в 2014 году. Можно ли сказать, что множество мероприятий в музеях, библиотеках, образовательных и общественных организациях было достаточным для такого празднования? Кажется, это зависит исключительно от точки зрения отвечающих.
«Новая газета», например, считает, что «Год Солженицына» прошёл «почти незаметно, формально: раз был указ, надо отчитаться, открыть памятник, назвать его именем улицы, провести силами партии „Единая Россия“ конкурс школьных работ „Как нам обустроить Россию“». В то же время открытие памятника в Москве 11 декабря, в день рождения Солженицына, посетил сам президент, что автоматически привлекло внимание всех ключевых медиа страны. Так что говорить о незаметности этого события было бы неверно — Солженицын вполне органично вписывается в культивируемый консервативный дискурс.
Следующий год объявлен — вновь ориентируясь на столетнюю дату со дня рождения — «Годом Даниила Гранина», советского писателя-блокадника. Под конец жизни он уверенно писал о том, что партийное руководство во время блокады Ленинграда питалось «ромовыми бабами». Даже не вдаваясь в подробности этой истории, можно догадаться, что новый год принесёт новые споры о том, правильным ли курсом идёт наша историческая политика.
Проживая в современной России, легко можно не заметить Рождество. Да, конечно, формально это праздник. Под него есть даже отдельный выходной день, и слуги народные вместе с государевыми медиа ежегодно под камеры отмечают сей праздник.
Однако, в силу конкретных исторических причин, а именно курса большевиков на уход религии из общественной жизни, наш главный зимний праздник — это Новый год. Рождество ему совсем не конкурент. Это органично для нас. Как органично то, что наша ёлка — это новогодняя ёлка, что подарки раздаёт Дед Мороз на Новый год, что корпорации проводят новогодние корпоративы, и так далее.
На чужбине всё наоборот. В отличии от моих уважаемых российских читателей, которые уйдут на заслуженные новогодние праздники на следующей неделе, мы, эмигранты, вместе со всем Западом наслаждаемся отрывом от работы на этой неделе, так как западные Christmas / Noel / Yule приходятся на 25 декабря. Новогодняя ёлка превращается в Christmas Tree, наши корпоративы называются Christmas Party, и если вы спросите в начале декабря, какой день все ждут, вам будет непросто найти человека, который ответит «Новый Год», а не «Рождество».
Для русских эмигрантов, попавших на Запад после революции, в отличии от эмигрантов современных, никакого изменения в традициях не произошло. Как они воспринимали Рождество? Я хотел бы поделиться с вами тёплой рождественской сказкой с добрым концом про бедную пару русских эмигрантов в Париже, которая начинает сочельник с грошами в руке, а заканчивает с синицей за пазухой. Она была опубликована в журнале «Иллюстрированная Россия» накануне 1927 года.
Merry Christmas! С Рождеством Христовым!
Обложка рождественского выпуска журнала «Иллюстрированная Россия» 1926 года
Таракан
Рассказ капитана Лебядкина
— Велосипед-то мой пришёл к финишу, — спокойно заявил Григорий Иванович и опустил в карман мелочь, которую он держал в руке.
Эта фраза может показаться читателю загадочной. Или читатель может вообразить, что она была произнесена на велодроме Буффало. Так, чтобы не было недоразумений, разрешите сейчас же установить: ни загадки, ни Буффало. А фраза эта была произнесена и сопровождавший её жест сделан — в Париже, в сочельник 1926 года, Григорием Ивановичем Калугиным, бывшим присяжным поверенным, а ныне безнадежным аспирантом на пост шофёра, в комнате, которую он занимал вместе со своей женой Ниной, — в мэзон меблэ, в двух шагах от порт де Версаль.
Вот, что ответила Нина, — никак невозможно установить, ибо в тот самый момент, когда раздался её голос, внизу запыхтел камион, зазвонил трамвай, закашлял автомобиль, да ещё вдобавок затрубил в трубу честный ремесленник, который этим сигналом даёт знать, что он принимает на себя ремонт просиженных соломенных стульев. В этом гвалте, ясное дело, фраза, произнесённая Ниной, не то что утонула, а прямо растворилась, сошла на нет. Но Нина-то поняла сразу загадочную фразу Григория Ивановича. Ведь это она сама третьего дня отвела велосипед Григория Ивановича в мон-де пиэтэ.
— Вот деньги из кармана, — сказала Нина. — Надо знать точно, сколько у нас осталось.
Григорий Иванович опустил руку в карман и выложил на стол кучу мелочи.
— 3 франка 40 сантимов, — сообщил он беспристрастным тоном историка или статистика.
Как уже известно читателю, это было в сочельник. 3 франка 40 сантимов и в будний-то день небольшая сумма, а уж в сочельник…
Но, может быть, читатель, вы живёте на Мадагаскаре, или в Марокко, или в Югославии и вы не знаете, что такое в Париже сочельник.
Зайдёмте на минуточку ну хоть к мосье Антуану и его «петит ами» Фаншетт, которые, кстати, проживают как раз под Григорием Ивановичем с Ниной и очень обижаются, между прочим, когда Григорий Иванович после 10 часов вечера выскабливает у себя свою трубку об угол кухонного стола. Ночью людям нужен покой и только сумасшедшие русские ложатся спать в 11 часов. Мосье Антуан не сумасшедший, а Фаншетт и подавно и, если она купила перед самым сочельником на 500 франков бон де дефанс, то это очень разумно, ибо она получит проценты и проценты эти не истратит, а снесёт в кэсс д‑эпарн. Правда, Антуан не отказывает себе в аперитивах, но шесть-то тысяч у него отложены на чёрный день. Но сейчас-то надо думать не об этом, а о гораздо более важном деле — как провести ревельон.
Впрочем, зачем же думать, когда программа празднования сочельника была предложена Фаншетт ещё в конце ноября и утверждена мосье Антуаном 4‑го декабря, причём к этому же делу были реализованы и отложены (под фарфоровую пастушку, которая стоит с левой стороны на камине), необходимые для этого фонды.
— Знаешь что, Гриша, — сказала Нина. — Я пойду и куплю хлеба. Ведь есть-то надо. И завтра утром надо к кофе. А сейчас я сварю шоколад. У меня ещё остался кусочек: на две чашки хватит.
— Вали, Нина…
Мелкими шажками (такая уже у неё походка «щепотливая», как говорит нянька, Анфисушка) бежит Нина по улице. Огней-то! Все маленькие кафэ, все бистро разукрашены. Везде «просят заблаговременно заказать стол».
С шумом, со смехом пронеслась компания молодых людей в широких панталонах.
Нина бежит назад. Мелкими шажками, — словно дробь отбивает. Такая уже у неё походка. Несёт незавёрнутый батон. А ведь хорошая вещь хлеб, ей Богу. Как вкусно пахнет. Прямо прелесть. С шоколадом сейчас с горячим. Чем не ревельон. Ой как есть хочется: у Нины слюнки текут. Отчего это у них в Париже хлеб так вкусно пахнет?
— Ну, Гриша, почему же на столе не накрыто?
— Для хлеба стол накрывать? Ерунда!
— Не ерунда, и не извольте распускаться. У нас рождественский обед и потрудитесь достать чистую скатерть, а не эту тряпку… Я вчера выстирала нарочно.
Буркнул Григорий Иванович:
— Ладно. Кого обманываешь? Над кем смеешься?
— Я иду на кухню.
Нехотя разостлал чистую скатерть, чашки поставил, две тарелки, ножик положил. Хотел положить вилки, да вдруг засмеялся зло и как шваркнет вилки в ящик стола: всё нам запрещено. Подумал, ещё злее улыбнулся, стал на стул, снял со стены, с гвоздя, висевшую на ней красивую большую тарелку и поставил её посредине стола. Положил на неё батон.
— Гусь, — сказал Григорий Иванович.
Индейка с трюфелями.
Нина влетела с кувшинчиком, из которого пар так и валил.
— Гриша, шоколад, имей в виду, на воде. Молока нету. Прошу не гримасничать и не фасониться.
Григорий Иванович сел, подвязался салфеткой, как купец на блинах, и вооружился ножом.
— Ну‑с я начну делить гуся, — сказал он, размахивая ножом над батоном. — Это, ведь, дело мудрёное. Тебе ножку или грудку. Может быть, ты архиерейский кусочек любишь? Знаешь, я тебе положу вот что: и грудку, и ножку. Яблочек то положить? Жиру-то, жиру сколько! Смотри, как яблоки пропитались. Эх, нож то тупой… Да и что это за нож. Столовый. Эх, Мавра-то дура какая: не догадалась кухонной нож подать гуся резать. Ну как я с этим ножом дурацким справлюсь. Ну-ко-ся, Господи благослови…
— Гриша, я тебя серьёзно прошу. Это нехорошо. Ты хочешь, чтобы я расплакалась в сочельник. Гриша… и шоколад стынет… ну, как бурда выйдет… Григорий, ты жесток.
Хрясть. Нож вонзился в самую середину хорошо выпеченного поджаристого батона и разделил его на две части. Нина быстро взяла свою половину батона, поднесла её ко рту, чтобы куснуть — и вдруг остановилась. Батон вывалился из её рук. Она сморщила носик, жалко-жалко посмотрела на Григория Ивановича и сразу, словно какая-то невидимая рука открыла какие-то невидимые краны, облилась слезами.
Через секунду её горькие, неутешные рыдания раздавались уже из кухни.
Григорий Иванович не шелохнулся и не произнес ни слова. Он сидел с каменным лицом и только тонкие губы его стали ещё тоньше и посерели. Он взял кусок батона, который выронила Нина и долго смотрела на него, — на разрезе, на мякоть, где чёрный, противный, гнусный, совершенно неприемлемый в сочельник, поглотивший целиком 3 франка 40 сантимов, вогнавший Нину в истерический припадок, иррациональный, мистический, зловещий — покоился в своей белой мякотной могиле таракан. Нина продолжала плакать на кухне, шоколад стыл в чашках, покрываясь неприятными какими-то узорами. Фаншетт внизу репетировала с мосье Антуаном чарльстон, газовый рожок насмешливо свистел. Григорий Иванович сидел с каменным лицом и смотрел на таракана.
— В Париже таракан, — сказал он вдруг, криво усмехнувшись. — И он должен попасть в мой батон, купленный в сочельник, на последние 3 франка 40 сантимов. Мистика какая-то. Жутко.
Григорий Иванович вскочил, сложил в одно целое обе половины батона, завернул хлеб в газету и, надев шляпу, выскочил на лестницу.
Здесь и далее — оригинальные иллюстрации из журнала.
Он вышел под влиянием побуждения чисто практического: надо же переменить этот хлеб, пока не закрыли булочную, иначе бедняжка Нина останется голодной. Да и он сам есть хочет. Но на улице им овладел пафос. Нет, он этого вообще так не оставит. Он сделает булочнику скандал. Он потребует с него домаж интерэ. Он будет совершенно прав. По французским законам тут есть полное основание требовать домаж интерэ. Его жена потерпела по вине этого грязного скота нервное потрясение. Он потребует 10.000 франков домаж интерэ. Да, да. Она должна будет лечиться, он должен отправить её на юг. Нельзя же быть божьей коровкой. Это тебе всякий на головку сядет. Перед Григорием Ивановичем выросло вдруг ярко освещённое окно булочной кондитерской. В магазине было пусто: все уже закончили покупки. Толстый хозяин с добродушным усталым лицом стоял за прилавком и подсчитывал свою кассу. Григорий Иванович с силой распахнул дверь и в два скачка очутился перед прилавком.
— Вот, — сказал он, бросив на пол бумагу и выкладывая батон на прилавок. — Вот полюбуйтесь, чем вы кормите людей. Это что за безобразие такое! Я сейчас же составлю протокол.
Лицо у булочника было утомлённое. Видно, он порядочно-таки поработал за этот день, — может быть даже и не присел ни разу. Он спокойно раздвинул обе половинки распавшегося батона и увидел таракана. На лице его не отразилось ровно ничего. Одним взмахом ладони он молча швырнул батон с тараканом на пол за прилавок и, достав с полки другой батон, положил его перед Григорием Ивановичем.
— A, mais non. Ce n’est pas assez! — закричал Григорий Иванович. — Вы думаете, что вы от меня так просто отделаетесь? Нет, вы заплатите мне dommage interêt. Моя жена впала в нервное расстройство от вида этой гадости в хлебе. Я подам в суд.
— Вы ничего подобного не сделаете, — кротко сказал булочник и широко зевнул. — Вы ведь русский, а русские слишком порядочные люди… Никогда вы этого не сделаете. Вы возьмёте этот батон и спокойно пойдёте домой, к вашей жене, которая ждёт вас с обедом. Ведь сегодня надо пообедать пораньше. Я тоже сейчас закрываю. Ну, желаю вам сегодня повеселиться, мосье ле рюсс.
Пафос Григория Ивановича сразу выдохся. Он молча взял батон и вышел на улицу.
— Amusez vous bien, — раздался ему вслед голос булочника. На улице рождественский кавардак был в полном разгаре. Надрывались камло, продавая свои никому ненужные, но такие милые пустяки. Где-то играла шарманка. На углу двух бойких улиц шумно целовалась молодая парочка. Что они встретились или прощаются? — подумал Григорий Иванович.
И вдруг ему стало так жалко себя, как будто он в первый раз осознал, как скверно, как ужасно его положение.
— Это ведь символический таракан, — думал Григорий Иванович. — Это несносный таракан. Это стигмат рабства, клеймо унижения. Какое право я имею иметь жену. Я тряпка половая, и не человек и вот, чтобы напомнить мне это, чтобы я знал, что я мразь и не задавался, какой-то перст, не знаю уж чей, вложил в мой хлеб этого гнусного таракана.
Из распахнувшейся двери ресторанчика донёсся невыразимо вкусный запах чего-то жареного на фритюр.
— Pardon m‑r! — машинально сказал Григорий Иванович, врезавшись прямо в живот какому-то полному краснощёкому господину в расстегнутом широком пальто.
— Pas de mal, — ответил господин с явно выраженным московским акцентом.
Григорий Иванович поднял глаза.
— Егор!
— Гриша!
— Ты в Париже?
— Я третий год в Париже.
— А я третью неделю. Постой, Гриша, я глазам своим не верю. А что ты делаешь вообще? Работаешь?
— Ищу работы.
— Э, так мы сделаем с тобой дело. Я ведь всё ликвидировал в Берлине и дом продал. Хочу устроиться здесь. Но это всё ерунда. Какой удивительный случай. Ну‑с мы вместе встретим, конечно, Рождество. Я тут живу в гостинице около порт Версаль. Да, а что Нина Михайловна?
— Дома.
— Слушай, так как мы сделаем? Зайдите за мной в гостиницу и поедем куда-нибудь вместе обедать. Ты ведь должен знать здешние места, старый парижанин. Почему ты без пальто? Что тебе так жарко, Гриша?
Толстый господин в первый раз внимательно вгляделся в лицо Григория Ивановича.
— Гриша, ты мне что-то нравишься. В чём дело? Дела плохи? Плюнь. Раз я здесь устроюсь, будешь иметь работу. Я хочу, между прочим, купить гараж. Ты что-нибудь в этом деле понимаешь?
— Я шофёр.
— Ну и чудесно. Ты будешь у меня заведующим. Гриша, я должен бежать в гостиницу. Через полчаса ты с Ниной Михайловной должен быть у меня. И куда мы поедем обедать? Чтобы поинтереснее что-нибудь было, парижское что-нибудь, настоящее. Слушай, Гриша, я ведь Шерлок Холмс. По твоему виду и по хлебу у тебя под мышкой я заключаю, что у тебя нет денег. Так ты возьми у меня взаймы. И я тебе охотно дам, потому что ты мне нужен. Если я куплю гараж, ты будешь мне нужен как бес. Без всяких интеллигентских разговоров, вот тебе… вот тебе…
Толстый господин вытащил бумажник и засунул в него два пальца.
— Вот тебе пятьсот франков. Так будешь ты через полчаса с Ниной Михайловной у меня в гостинице? Отель Маренго, около порт де Версаль.
У Григория Ивановича был очень странный вид. В одной руке он держал батон, в другой голубую бумажку.
— Буду, Егор, — сказал он. — Спасибо, Егор.
Толстая мягкая ладонь нежно шлёпнула его по спине.
— Так смотрите же, не опоздайте!
Григорий Иванович быстро обдумал план кампании. Надо будет устроить Нине грандиозный сюрприз. Он войдёт в комнату (конечно без батона) с печальным мёртвым лицом, сядет, не снимая шляпы за стол, закроет лицо руками и замрёт в позе мрачного немого отчаяния. И так он будет сидеть, не отвечая на тревожные вопросы Нины, пока она не подойдёт к нему, не разожмёт ему руки и не заглянет ему в лицо. Тут-то и начнётся главный розыгрыш. Он скажет Нине, что булочник выгнал его и отказал даже заменить батон. Он сказал, что он никогда в жизни не продавал батонов с тараканами, что его фирма существует 35 лет и что он не позволить первому попавшемуся грязному иностранцу шантажировать себя. И что на шум, поднятый булочником, выбежала из задней комнаты его жена и поднялся такой визг, что Григорию Ивановичу пришлось плюнуть и уйти. Григорий Иванович ясно представил себе, как будет реагировать на всё это Нина. Конечно, она заплачет. Потом она начнет целовать его, ласкать его лицо своими бедными худыми ручками, прижиматься к нему. Она начнет его утешать.
Надо только быть осторожным. Надо закончить эту игру вовремя. А то так пересолишь, что потом Нину и не утешить будет.
Вот будет номер, когда он вдруг вскочит, взмахнет приготовленной заранее и зажатой в руке голубой бумажкой и воскликнет:
— Нина, одевайся, дурочка, скорее. Мы идём в ресторан.
Она подумает, что он сошёл с ума и испугается. Тут уже он ей серьёзно расскажет всё и про 500 франков, и про Егора…
Что, это будет. Что это будет. Она с ума сойдёт от радости… Это будет безумие… Нет, надо будет сократить всё это либретто. Как только Нина подойдёт к нему и разожмёт ему руки, она увидит, что он вовсе и не думал плакать, а наоборот — смеётся.
— В чём дело, Гриша? — спросит она, недоумевая.
— А в том, сударыня, — ответит он, — что вот вам 500 франков — не фальшивые, не думайте, не венгерской работы, — и ещё в том, что Егор Романович Пяткин, которого вы наверное помните по Москве, — ждёт нас моментально обедать.
Но куда девать батон? Удивительная эта парижская улица. Светло, людно. Поди-ка брось тут что-нибудь; сейчас же поднимут и окликнут. Отдать кому-нибудь? Черт её дери — эту парижскую улицу. Ни одного нищего. То ли дело в Москве, да ещё накануне праздника. Или в Италии. А ведь от батона отделаться-то надо, иначе он всю комедию испортит и весь сюрприз полетит к чёрту.
Осенённый идеей, Григорий Иванович подошёл к газетному киоску и начал рыться в разложенных на широком столе газетах и журналах. Когда он отошёл от стола, батона в его руках уже не было. На лестнице Григорий Иванович приготовился, он поднял воротник своего пиджака, измял свою шляпу и скорчил физиономию человека, подвергнутого в самое безысходное отчаяние. Но, когда он очутился на своей площадке и хотел уже взяться за ручку своей двери, выражение лица его из скорбного превратилось в удивлённое.
Нина поёт.
Да, Нина пела. Это был голос Нины, — а чей же ещё. Нина пела на кухне. А это ещё что за звук? Что-то шипит на сковородке, что-то жарится… В чём дело?
Григорий Иванович внимательно посмотрел на дверь. Да, это его дверь. Вот и рыжее пятно около замочной скважины.
Это Нина поёт. Это Нина что-то жарит. Он вспомнил, как он видел в кинематографе картину, в которой Чарли Чаплин в избушке, на дальнем Севере, варит в кастрюле кожаный башмак.
Григорий Иванович тихо открыл дверь и вошёл в комнату. В чём дело?
На столе лежал большой, наверно фунта в полтора, кусок гро пен, стояла открытая коробка сардинок, порядочный кусок сыру, бутылка красного вина и большая сладкая бабка. Нина положила вилки, салфетки…
Нина попевает, что-то шипит на сковородке, сардинки, сыр, вино…
Григорий Иванович машинально отвернул ворот своего пиджака, снял шляпу, разгладил её и повесил на крюк, провёл рукою по волосам и двинулся в кухню. Круглая ручка кухонной двери повернулась в его руке. Нина в переднике (смешной этот передник, он делает Нину какой-то пузатой) жарит на сковородке сосиски.
Факт. Сосиски.
— Нина, откуда? Что за фантасмагория?
— Подожди, сейчас сосиски будут готовы и мы сядем за рождественский обед. Когда мне попался в моём куске хлеба таракан, я сразу было подумала, что таракан — это ведь к счастью. Ведь по-нашему, по-русскому, таракан, ведь это к счастью, ну нервы не выдержали, поэтому я заплакала. Сосиски готовы, идём, Гриша.
— Нина, постой, я должен тебе сказать.
— Идём обедать, потом скажешь. Холодные сосиски никуда не годятся.
И вот со сковородки, с пылу, с жару, горячие сосиски ложатся на тарелку Григория Ивановича. У Нины полный рот.
— И вот видишь, оказался к счастью.
— Сосиски-то какие вкусные… Гриша, что же ты не ешь? Ты хочешь узнать, откуда это? Не бойся, не бойся, я не продалась… Это Фаншетт… Она услышала, что я плачу на кухне, — ведь у них всё слышно, что у нас делается, — и поднялась, чтобы узнать, в чём дело. Она сама расплакалась и потом побежала и принесла всё это. А потом пришёл мосье Анатоль и принёс вот эту бутылку вина… Они такие милые… Ну мы их отблагодарим, конечно, когда дела у нас поправятся… а они непременно поправятся… таракан, ведь это к счастью.
— Нина, ты понимаешь.
— Я всё, всё понимаю, — перебила Григория Ивановича молодая женщина. — Что ты вернулся без хлеба, что булочник нахально отрекался от своего хлеба с тараканом и что ты плюнул и ушёл… и хорошо сделал, что не затеял скандала… Ну, милый, тебе не повезло: ясно почему. Ведь таракан-то достался мне. Он оказался в моей половине батона. Глупенький.
Григорий Иванович покачал головой.
— Я всё-таки думаю, Ниночка, — сказал он, — что таракан принес счастье нам обоим. Иначе почему же я встретил сейчас на улице Егора Романовича Пяткина, который дал мне 500 франков, который обещал мне место в гараже и который — это самое главное — ждёт нас сейчас у себя в гостинице, чтобы ехать вместе обедать.
— Ты выдумал это, Гриша… сейчас выдумал…
— А это что?
Перед глазами Нины появился волшебный голубой билет.
— Значит это правда?
— Не простая правда, а самый настоящий факт… истиннейшее происшествие… Но, Нина, оставь сосиски, — мы ведь сейчас идём обедать…
— Ничего, Гриша. Мы так наголодались, что у меня хватит аппетита и на сосиски, и на обед. Налей мне вина, Гриша… надо же сказать честь вину мосье Антуана.
— За что же мы выпьем, Ниночка. За таракана?
По оживлённому лицу Нины скользнуло облачко.
— Нет, Гриша. Может быть, и надо было бы выпить за таракана… мы ещё выпьем за него, — там, в ресторане, где будет шумно, светло и весело… А сейчас мы выпьем за хороших людей.
