Повсе­днев­ная жизнь рус­ско­го кре­стья­ни­на эпо­хи модер­на мало извест­на в широ­ких кру­гах. Кре­стья­ни­на либо иде­а­ли­зи­ру­ют (осо­бен­но в пуб­ли­ци­сти­ке), либо попро­сту не заме­ча­ют. Исто­рик Евге­ний Белич­ков в сво­ей серии очер­ков о быто­вав­ших в доре­во­лю­ци­он­ной сель­ской Рос­сии повсе­днев­ных прак­ти­ках вос­пол­ня­ет про­бел. VATNIKSTAN пуб­ли­ку­ет мате­ри­ал о сло­жив­шем­ся в кре­стьян­ской общине отно­ше­нии к жен­щи­нам и кор­нях домаш­не­го насилия.

Навер­ня­ка, когда вы слы­ши­те сло­во­со­че­та­ние «рус­ское кре­стьян­ство», в вашем вооб­ра­же­нии воз­ни­ка­ют милые пас­то­раль­ные кар­тин­ки с людь­ми в наци­о­наль­ных костю­мах, весе­ло рабо­та­ю­щи­ми на сено­ко­се (как раз в духе ста­рых совет­ских кино­лент вро­де «Кубан­ских каза­ков») или без­за­бот­но водя­щи­ми хоро­во­ды на дере­вен­ских празд­ни­ках. Но реаль­ность, как водит­ся, выгля­дит немно­го ина­че. Она рази­тель­но отли­ча­ет­ся от тех иде­а­ли­сти­че­ских пред­став­ле­ний, кото­рые сло­жи­лись у нас в голо­вах бла­го­да­ря исто­рио­гра­фии, про­па­ган­дист­ским кли­ше и совре­мен­ной (при­чем не самой умной и обос­но­ван­ной) кри­ти­ке модер­на. Сосре­до­то­чим­ся лишь на одном аспек­те кре­стьян­ской повсе­днев­но­сти — на поло­же­нии жен­щи­ны в усло­ви­ях пат­ри­ар­халь­ной общи­ны, и попы­та­ем­ся отве­тить на глав­ные вопро­сы «ген­дер­ной тео­рии, феми­низ­ма и все­го тако­го» при­ме­ни­тель­но к сель­ской жиз­ни позд­не­им­пер­ской России.

Зверь из бездны веков: патриархат и его сакральная санкция

С тем, что поло­же­ние жен­щи­ны почти на всём про­тя­же­нии чело­ве­че­ской исто­рии было неза­вид­ным в срав­не­нии с поло­же­ни­ем муж­чи­ны, соглас­ны все пред­ста­ви­те­ли гума­ни­та­ри­сти­ки, в том чис­ле те, кто непо­сред­ствен­но зани­ма­ет­ся ген­дер­ны­ми иссле­до­ва­ни­я­ми. Более того, руди­мен­ты пат­ри­ар­халь­но­го отно­ше­ния к жен­щине сохра­ня­ют­ся и дают о себе знать даже сей­час, при­чем не толь­ко в явных прак­ти­ках наси­лия, но и, каза­лось бы, во вполне «без­обид­ных» пове­ден­че­ских уста­нов­ках, усва­и­ва­е­мых девоч­ка­ми с дет­ства — напри­мер, о роли жен­щи­ны в семье (готов­ка, убор­ка и так далее), о сек­су­аль­ном пове­де­нии, о том, что «толь­ко муж­чи­на дол­жен делать пер­вый шаг» и так далее. В дан­ной ста­тье мы пока­жем, что мно­гие из совре­мен­ных сте­рео­ти­пов о жен­ском име­ют дол­гую исто­рию, и их вполне мож­но обна­ру­жить в кре­стьян­ском быту сто­лет­ней давности.

Нач­нём с того, что подоб­ный поря­док вещей во все века освя­щал­ся как рели­ги­оз­ным, так и соци­аль­ным обы­ча­ем — начи­ная с огра­ни­че­ния жен­ской пра­во­спо­соб­но­сти (в том чис­ле в усло­ви­ях антич­ной демо­кра­тии в Гре­ции) и закан­чи­вая прак­ти­ка­ми регу­ли­ро­ва­ния сек­су­аль­но­сти. Даже такая про­грес­сив­ная для сво­е­го вре­ме­ни в отно­ше­нии взгля­да на жен­щи­ну рели­гия, как хри­сти­ан­ство (вспом­ним, что в общи­нах апо­сто­ла Пав­ла суще­ство­вал инсти­тут жен­ско­го слу­же­ния по чину диа­ко­нисс, исчез­нув­ший впо­след­ствии), всё же отка­зы­ва­лась вно­сить слиш­ком рево­лю­ци­он­ные нов­ше­ства в отно­ше­ния меж­ду пола­ми. Более того, она в прин­ци­пе высту­па­ла про­тив нис­про­вер­же­ния соци­аль­ных усто­ев. Нахо­ди­лось обос­но­ва­ние и раб­ства. Моти­ви­ров­ка была такая: если все будут жить в духе люб­ви, то будет совсем не важ­но, кто раб, а кто хозя­ин, кто жена, а кто муж. Попыт­ка же сло­мить фор­ми­ро­вав­шу­ю­ся века­ми и усто­яв­шу­ю­ся соци­аль­ную кон­струк­цию силой при­ве­ла бы, по мне­нию цер­ков­ных дея­те­лей, толь­ко к повы­ше­нию гра­ду­са кон­фликт­но­сти в обще­стве. В ито­ге совер­шен­ная любовь так и не была достиг­ну­та (да она и не может быть достиг­ну­та, соглас­но хри­сти­ан­ско­му уче­нию, до Вто­ро­го при­ше­ствия), а пат­ри­ар­халь­ный соци­аль­ный обы­чай был во мно­гом освя­щен, при­нят и инте­гри­ро­ван в свою идей­ную систе­му церковью.

К при­ме­ру, несмот­ря на то, что общий дух свя­то­оте­че­ско­го уче­ния посту­ли­ру­ет, по край­ней мере, юри­ди­че­ское равен­ство обо­их супру­гов, в 21‑м кано­ни­че­ском (то есть име­ю­щем силу цер­ков­но­го зако­на) пра­ви­ле Васи­лия Вели­ко­го гово­рит­ся следующее:

«Но соблу­див­ший не отлу­ча­ет­ся от сожи­тель­ства с женою сво­ею, и жена долж­на при­ня­ти мужа сво­е­го, обра­ща­ю­ще­го­ся от блу­да: но муж осквер­нён­ную жену изго­ня­ет из сво­е­го дома. При­чи­ну сему дати не лег­ко, но тако при­ня­то в обычай».

Дру­ги­ми сло­ва­ми, пред­по­ла­га­ет­ся, что у адюль­те­ра долж­ны быть раз­ные соци­аль­ные послед­ствия в зави­си­мо­сти от того, муж на него идет или жена, и так закреп­ля­ют­ся поло­вое нера­вен­ство и двой­ные стан­дар­ты в отно­ше­нии обще­ства к жен­щи­нам и муж­чи­нам. Несмот­ря на то, что Васи­лий явно не одоб­ря­ет подоб­но­го под­хо­да, он всё же не хочет идти про­тив обы­чая, хоть и име­ю­ще­го явно нецер­ков­ное про­ис­хож­де­ние, и при­зна­ет его как руко­вод­ство к дей­ствию для хри­сти­ан (бла­го­да­ря чему впо­след­ствии оно вос­при­ни­ма­лось как освя­щен­ное силой авто­ри­те­та Васи­лия Вели­ко­го как Отца церк­ви), к чему впо­след­ствии будут апел­ли­ро­вать пра­во­слав­ные кон­сер­ва­то­ры всех мастей.

Про­ти­во­ре­чи­вое отно­ше­ние пра­во­сла­вия к про­бле­мам супру­же­ства и поло­же­ния жен­щи­ны было усво­е­но и на рус­ской куль­тур­ной поч­ве, поро­див дале­ко не самые луч­шие фор­мы семей­ных отно­ше­ний. В ито­ге биб­лей­ское «жена да боит­ся сво­е­го мужа» (Еф. 5:33) ста­ло мораль­ной санк­ци­ей для систе­ма­ти­че­ско­го наси­лия рус­ско­го кре­стья­ни­на над кре­стьян­кой, о кото­ром будет ска­за­но ниже.

Верх и низ

Пред­рас­суд­ки, свя­зан­ные с пред­став­ле­ни­я­ми о жен­ском, в Рос­сии про­ни­зы­ва­ли всё обще­ство. Осо­бен­но ярко они заяви­ли о себе в XVIII веке, когда в Рос­сии воз­ник­ла уни­каль­ная ситу­а­ция почти бес­пре­рыв­но­го госу­дар­ствен­но­го прав­ле­ния жен­щин (при­ме­ры Еле­ны Глин­ской или царев­ны Софьи не в счет, посколь­ку они не нес­ли в себе ника­кой систе­ма­тич­но­сти). Как пока­зал исто­рик Евге­ний Ани­си­мов, подоб­ная ситу­а­ция вызы­ва­ла насто­ро­жен­ность в сре­де дво­рян­ства, а в наро­де так и вовсе вос­при­ни­ма­лась как нон­сенс. Доку­мен­ты поли­ти­че­ско­го сыс­ка сви­де­тель­ству­ют о быто­ва­нии сре­ди про­сто­лю­ди­нов, напри­мер, оскор­би­тель­ных для чести госу­да­рынь (и соот­вет­ствен­но, при­зна­ва­е­мых пре­ступ­ны­ми со сто­ро­ны вла­стей) застоль­ных тостов («Здрав­ствуй (т.е. „Да здрав­ству­ет“), все­ми­ло­сти­вей­шая госу­да­ры­ня импе­ра­три­ца, хотя она и баба!»). Ани­си­мов так­же при­во­дит доку­мен­таль­но под­твер­жден­ные сви­де­тель­ства о мно­го­чис­лен­ных выска­зы­ва­ни­ях людей из наро­да, демон­стри­ру­ю­щих рас­про­стра­нён­ность в то вре­мя пред­став­ле­ний о недо­сто­ин­стве и непол­но­цен­но­сти жен­щин, и, соот­вет­ствен­но, их непри­год­но­сти для управ­ле­ния госу­дар­ством («У бабы волос долог, а ум коро­ток; у госу­да­ры­ни ума нет…»; «У нас на цар­ство поса­ди­ли цари­цу, она-де баба, кур­ва…» и т. д.).

Тем не менее, в дво­рян­ской сре­де отно­ше­ние к жен­щине под­вер­га­лось всё боль­шей либе­ра­ли­за­ции, так что в кон­це XIX века феми­низм в сво­их пер­во­на­чаль­ных фор­мах и про­яв­ле­ни­ях под­нял голо­ву не толь­ко в запад­ных стра­нах, но и в Рос­сии. Боль­шую роль в этом сыг­рал Лев Тол­стой. Несмот­ря на то, что писа­тель был изве­стен рядом жено­не­на­вист­ни­че­ских выска­зы­ва­ний, он всё же во мно­гом смот­рел на жен­щи­ну и жен­ское в доволь­но про­грес­сив­ном для сво­е­го века клю­че. Даже его «Крей­це­ро­ва сона­та», в зна­чи­тель­ной мере пред­став­ля­ю­щая собой авто­био­гра­фи­че­скую испо­ведь былой мизо­ги­нич­но­сти авто­ра, содер­жит в себе так­же и пере­до­вые идеи состра­да­ния к «жен­ской доле» и непол­но­прав­но­му куль­тур­но-соци­аль­но­му поло­же­нию жен­щи­ны (эти темы под­ни­ма­лись тогда в рус­ской лите­ра­ту­ре едва ли не впер­вые). «Сона­та» во мно­гом повли­я­ла на интел­лек­ту­аль­ную транс­фор­ма­цию рос­сий­ско­го обще­ства, меняя как само­вос­при­я­тие жен­щин, так и муж­ское вос­при­я­тие фемин­но­го. На мой взгляд, писа­те­ля хотя бы отча­сти мож­но назвать про-феми­ни­стом, пусть его про-феми­низм для совре­мен­но­сти может выгля­деть стран­но и даже, в какой-то сте­пе­ни, кари­ка­тур­но. Но Тол­стой не был бы Тол­стым, если бы он не акку­му­ли­ро­вал в сво­ем разу­ме самые про­грес­сив­ные идеи сво­е­го вре­ме­ни, каса­ю­щи­е­ся наи­бо­лее акту­аль­ных и набо­лев­ших вопро­сов, и не «зара­жал» бы ими осталь­ных. Мож­но ска­зать, что он ока­зал зна­чи­тель­ное вли­я­ние на идей­ную эво­лю­цию рос­сий­ской чита­ю­щей пуб­ли­ки в плане ее отно­ше­ния к феминному.

В кре­стьян­ской же сре­де такой эво­лю­ции не было и в помине. Аме­ри­кан­ский русист Гре­го­ри Фриз в ста­тье «Мир­ские нар­ра­ти­вы о свя­щен­ном таин­стве: брак и раз­вод в позд­не­им­пер­ской Рос­сии» (Gregory L. Freeze «Profane narratives about a holy sacrament: marriage and divorce in late Imperial Russia») при­во­дит пока­за­тель­ный при­мер дво­рян­ки Марии Бара­нов­ской, вышед­шей замуж за кре­стья­ни­на и испы­тав­шей на себе всю мощь дере­вен­ско­го пат­ри­ар­халь­но­го угне­те­ния. Пода­вая судеб­ный иск о раз­во­де, она жало­ва­лась, что муж обра­щал­ся с ней не «как с женой, а как с живот­ным». Ясно, что выхо­дя замуж, она вряд ли ожи­да­ла от буду­ще­го супру­га чего-то подоб­но­го, пото­му что в дво­рян­ской сре­де были при­ня­ты совсем иные порядки.

Брак и домашнее насилие

Фриз (на осно­ва­нии, преж­де все­го, доку­мен­таль­ных мате­ри­а­лов Литов­ской пра­во­слав­ной епар­хии) отме­ча­ет нали­чие зна­чи­тель­но­го сопро­тив­ле­ния мно­гих кре­стья­нок (имен­но про­сто­лю­ди­нок, не дво­ря­нок по про­ис­хож­де­нию) пат­ри­ар­халь­но­му гнё­ту в семье в эпо­ху позд­не­го импер­ско­го модер­на. Это сопро­тив­ле­ние про­яв­ля­лось в том чис­ле через бра­ко­раз­вод­ные иски. Исто­рик заме­ча­ет раз­ви­тие опре­де­лён­ной тен­ден­ции в созна­нии кре­стьян­ских жен, отра­зив­шей­ся в этих исках: по срав­не­нию с муж­ски­ми, «жен­ские нар­ра­ти­вы в боль­шей сте­пе­ни при­бли­жа­лись к идее „кон­тракт­но­го бра­ка“ — тако­го, кото­рый осно­ван на парт­нёр­стве (а не пат­ри­ар­халь­ном поряд­ке), вза­им­но­сти (а не под­чи­не­нии), люб­ви (а не мате­ри­аль­ных потреб­но­стях)». Одна­ко, как отме­ча­ет совре­мен­ный этно­граф-иссле­до­ва­тель Вла­ди­мир Без­гин: «Бра­ки в кре­стьян­ской сре­де были проч­ны­ми, а раз­во­ды — явле­ни­ем крайне ред­ким. […] Народ­ные тра­ди­ции и нор­мы цер­ков­но­го пра­ва дела­ли доб­ро­воль­ное рас­тор­же­ние бра­ка прак­ти­че­ски невоз­мож­ным».

Суще­ство­ва­ли, прав­да, доста­точ­но «ува­жи­тель­ные» при­чи­ны для раз­во­да (в том чис­ле в слу­чае, если ини­ци­а­то­ром высту­па­ла жен­щи­на), кото­рые общи­на обыч­но рас­це­ни­ва­ла как спра­вед­ли­вые (напри­мер, невоз­мож­ность зачать детей или нера­бо­то­спо­соб­ность одно­го из супру­гов). Часто дело выли­ва­лось в само­воль­ные «рас­ход­ки», ибо фор­маль­но-цер­ков­ный раз­вод был делом тру­до­ём­ким, испол­нен­ным бюро­кра­ти­че­ских про­во­ло­чек. При этом, в отли­чие от рим­ско­го обще­ства вре­мён Васи­лия Вели­ко­го, пре­лю­бо­де­я­ние жены в рус­ской кре­стьян­ской куль­ту­ре не при­зна­ва­лось доста­точ­но весо­мым осно­ва­ни­ем для рас­тор­же­ния бра­ка. В этом слу­чае счи­та­лось, что муж дол­жен нака­зать, «про­учить» жену, под­верг­нув её изби­е­нию. Более того, порой побои были след­стви­ем не реаль­ной изме­ны супру­ги, а лишь подо­зре­ния её в таковой.

Вла­ди­мир Без­гин в моно­гра­фии «Повсе­днев­ный мир рус­ской кре­стьян­ки пери­о­да позд­ней импе­рии» иллю­стри­ру­ет широ­кий спектр быто­ва­ния подоб­ных прак­тик на при­ме­ре сви­де­тельств и доку­мен­тов вто­рой поло­ви­ны XIX — нача­ла XX веков. Изби­е­ния жен про­ис­хо­ди­ли дале­ко не толь­ко на поч­ве рев­но­сти из-за реаль­но­го или вооб­ра­жа­е­мо­го адюль­те­ра. Пово­дов для при­ме­не­ния физи­че­ско­го наси­лия в отно­ше­нии супру­ги любой мужик нахо­дил более чем доста­точ­но. В част­но­сти, цеп­ную реак­цию гне­ва и руко­при­клад­ства мог «запу­стить» отказ жены от сек­су­аль­ной бли­зо­сти с мужем.

При этом обще­ствен­ное мне­ние села вооб­ще счи­та­ло домаш­нее наси­лие полез­ной нор­мой (а не пре­ступ­ле­ни­ем), посколь­ку в рам­ках пред­став­ле­ния об изна­чаль­но инфан­тиль­ной жен­щине пред­по­ла­га­лось, что послед­няя не может в доста­точ­ной сте­пе­ни, само­сто­я­тель­но кон­тро­ли­ро­вать себя. Счи­та­лось, что такой кон­троль спо­соб­на обес­пе­чить лишь внеш­няя сила (а не внут­рен­ний стер­жень самой жен­щи­ны), а имен­но посто­ян­ная угро­за физи­че­ской рас­пра­вы со сто­ро­ны мужа (да и дру­гих чле­нов семьи, обла­да­ю­щих более высо­ким ста­ту­сом). Руко­при­клад­ство трак­то­ва­лось как пра­во и даже обя­зан­ность мужа «учить» жену (и детей тоже). Ино­гда кре­стьян­ки пыта­лись защи­тить­ся от такой «учё­бы», пода­вая иски в волост­ные суды и даже доби­ва­ясь нака­за­ния мужей, но дале­ко не все­гда жены нахо­ди­ли в себе сме­лость пожа­ло­вать­ся в судеб­ные инстанции.

Как счи­та­ет Вла­ди­мир Без­гин, даже сами жен­щи­ны, а не толь­ко муж­чи­ны, вос­при­ни­ма­ли изби­е­ния как спра­вед­ли­вую нор­му: «Сель­ская баба вос­при­ни­ма­ла побои со сто­ро­ны мужа как долж­ное, как жиз­нен­ный крест, кото­рый сле­ду­ет сми­рен­но нести». Более того, по мне­нию Без­ги­на, физи­че­ская рас­пра­ва мог­ла трак­то­вать­ся кре­стьян­кой как свое­об­раз­ное про­яв­ле­ние люб­ви к ней супру­га. Здесь умест­но вспом­нить «Запис­ки о Мос­ко­вии» путе­ше­ствен­ни­ка и дипло­ма­та XVI века Сигиз­мун­да Гер­бер­штей­на, опи­сав­ше­го в них исто­рию немец­ко­го куз­не­ца Иор­да­на, от кото­ро­го его рус­ская жена жда­ла побо­ев как «зна­ков люб­ви» (то есть, с её точ­ки зре­ния, непре­мен­но­го атри­бу­та супру­же­ских отно­ше­ний): «…немно­го спу­стя, он весь­ма жесто­ко побил её и при­зна­вал­ся мне, что после это­го жена уха­жи­ва­ла за ним с гораз­до боль­шей любо­вью». Даже если в реаль­но­сти эта исто­рия не име­ла места, как нар­ра­тив она весь­ма пока­за­тель­на с точ­ки зре­ния рус­ско­го куль­тур­но­го фона сво­е­го вре­ме­ни, кото­рый уло­вил Герберштейн.

Тра­ди­ция побо­ев была настоль­ко же древ­ней, насколь­ко и живу­чей. Один обра­зо­ван­ный наблю­да­тель со сто­ро­ны уже во вре­ме­на позд­ней импе­рии не без ото­ро­пи заме­чал: «Нигде вы не уви­ди­те тако­го цар­ства наси­лия, как в кре­стьян­ской семье». Бить супру­гу мог­ли силь­нее, чем ско­ти­ну, и всем тем, что под руку под­вер­нёт­ся. При этом жесто­кое изби­е­ние жён не вос­при­ни­ма­лось на селе как про­бле­ма. Без­гин при­во­дит запи­сан­ные сло­ва одно­го из дере­вен­ских муж­чин того вре­ме­ни: «Баба живу­ча как кош­ка, изо­бьёшь так, что поси­не­ет вся, ан смот­ришь, отды­шит­ся». Если же муж нахо­дил­ся в состо­я­нии алко­голь­но­го опья­не­ния, то «побои часто пре­вра­ща­лись в истя­за­ния».

Отдель­но сле­ду­ет ска­зать о таком виде воз­мез­дия, как пуб­лич­ные позо­ря­щие нака­за­ния, кото­рые фор­маль­но уже нель­зя отне­сти к кате­го­рии домаш­не­го наси­лия. Но их логи­ка напря­мую выте­ка­ет из тех же самых «семей­ных цен­но­стей» кре­стьян­ской общи­ны, в рам­ках кото­рых жен­щи­на вос­при­ни­ма­лась как нера­зум­ное чадо, нуж­да­ю­ще­е­ся в пор­ке, в том чис­ле и образ­цо­во-пока­за­тель­ной. Пуб­лич­ные нака­за­ния мог­ли при­ме­нять­ся за такие про­ступ­ки, как супру­же­ская невер­ность жен­щи­ны или вступ­ле­ние девуш­ки в поло­вую бли­зость до бра­ка, воров­ство и так далее, часто при этом жерт­ву рас­пра­вы изби­ва­ли и при­ну­ди­тель­но води­ли по деревне обна­жен­ной для «посрам­ле­ния». Сле­ду­ет отме­тить, что в подоб­ных экзе­ку­ци­ях осо­бен­но актив­ную роль игра­ли дру­гие жен­щи­ны, что мож­но счи­тать фор­мой явле­ния, кото­рое в совре­мен­ной феми­нист­ской тео­рии име­ну­ет­ся интер­на­ли­зо­ван­ным сек­сиз­мом, то есть усво­е­ни­ем и вос­про­из­вод­ством жен­щи­ной пат­ри­ар­халь­ных норм, прак­тик и цен­но­стей, спо­соб­ству­ю­щих угне­те­нию как ее самой, так и дру­гих жен­щин. Как пишет Без­гин: «…рус­ская баба, сама будучи объ­ек­том наси­лия, вос­про­из­во­ди­ла его», вовсе не испы­ты­вая ника­кой «жен­ской соли­дар­но­сти».

К вопросу о ностальгии по ушедшей крестьянской культуре

Зная всё это, ста­но­вит­ся слож­но согла­сить­ся как с совре­мен­ной псев­до­пра­во­слав­ной, так и с совет­ской иде­а­ли­за­ци­ей быта доре­во­лю­ци­он­ной дерев­ни. Совет­ские иссле­до­ва­те­ли уде­ля­ли боль­шое вни­ма­ние соци­аль­но-эко­но­ми­че­ским труд­но­стям кре­стьян­ской жиз­ни, но под­час игно­ри­ро­ва­ли вопро­сы повсе­днев­ной жиз­ни. Напри­мер, Мари­на Михай­лов­на Гро­мы­ко в сво­ей ста­тье 1990 года, опуб­ли­ко­ван­ной в сбор­ни­ке «Очер­ки рус­ской куль­ту­ры XVIII века», ука­зы­ва­ла, что на селе серьёз­ные «слу­чаи амо­раль­но­го пове­де­ния […] были ред­ко­стью», напи­рая на тру­до­лю­бие, вза­и­мо­вы­руч­ку и про­чие поло­жи­тель­ные каче­ства жите­лей села вре­мён империи.

Эти похваль­ные чер­ты рус­ско­го кре­стьян­ско­го тру­же­ни­ка в рам­ках совет­ской поли­ти­ко-исто­ри­че­ской мифо­ло­гии оче­вид­ным обра­зом пере­но­си­лись на тру­же­ни­ка совет­ско­го, так как пер­вый счи­тал­ся основ­ным пред­ше­ствен­ни­ком вто­ро­го: в позд­нем СССР рус­ский народ окон­ча­тель­но был объ­яв­лен основ­ным кон­струк­то­ром совет­ской госу­дар­ствен­ной общ­но­сти. Судя по все­му, во мно­гом имен­но на этом фун­да­мен­те, на совет­ской иде­а­ли­за­ции кре­стьян­ства, в свою оче­редь достав­шей­ся совет­ским учё­ным по наслед­ству от почти мисти­че­ской «веры в народ» интел­лек­ту­а­лов XIX века, поко­ит­ся совре­мен­ная нам идео­ло­гия доре­во­лю­ци­он­ной дере­вен­ской пас­то­раль­ной идил­лии. Толь­ко в наше вре­мя она постро­е­на на пре­врат­но поня­тых иде­а­лах пра­во­сла­вия, а не на осво­бо­ди­тель­но-рево­лю­ци­он­ной риторике.

По мне­нию Мари­ны Гро­мы­ко, кре­стьяне XVIII века (а зна­чит, и XIX тоже, посколь­ку тра­ди­ци­он­ная кре­стьян­ская куль­ту­ра в очень малой сте­пе­ни была под­вер­же­на эво­лю­ции и изме­не­ни­ям, и даже раз­ви­тие капи­та­лиз­ма «пере­па­ха­ло» её дале­ко не сра­зу) очень серьез­но отно­си­лись к нрав­ствен­ным иде­а­лам, ста­ра­ясь под­дер­жи­вать их в сво­ей прак­ти­че­ской жиз­ни. Это вер­но, но лишь отча­сти. Извест­ные нам дан­ные сви­де­тель­ству­ют о том, что, во-пер­вых, вза­и­мо­вы­руч­ка и вооб­ще «мораль­ность» кре­стьян во мно­гом были след­стви­ем тяже­лых усло­вий их жиз­ни и тру­да; дру­ги­ми сло­ва­ми, такие каче­ства были необ­хо­ди­мы не про­сто как «хоро­ший тон» или «доб­ро­де­тель­ное пове­де­ние», а явля­лись зало­гом физи­че­ско­го выжи­ва­ния чле­нов общи­ны. То есть сель­ские жите­ли ста­ли поло­жи­тель­ны­ми пер­со­на­жа­ми исто­ри­че­ско­го полот­на на радость совет­ским исто­ри­кам вовсе не пото­му, что они сами по себе были таки­ми. Наобо­рот, жизнь насиль­но при­нуж­да­ла их к это­му (за что сами селяне порой «отыг­ры­ва­лись» на более сла­бых). Во-вто­рых, сле­ду­ет так­же пом­нить, что зача­стую кре­стьяне не счи­та­ли амо­раль­ны­ми такие фор­мы пове­де­ния, кото­рые сего­дня мы при­зна­ли бы деви­ант­ны­ми или даже преступными.

Преж­де все­го, это каса­ет­ся мно­го­чис­лен­ных при­ме­ров уже упо­мя­ну­то­го нами систе­ма­ти­че­ско­го при­ме­не­ния физи­че­ско­го наси­лия по отно­ше­нию к жен­щине в кре­стьян­ской семье. Так­же мож­но упо­мя­нуть сно­ха­че­ство (сек­су­аль­ные кон­так­ты меж­ду све­кром и сно­хой), кото­рые, по мне­нию Вла­ди­ми­ра Без­ги­на, вос­при­ни­ма­лись сель­ским обще­ством хоть и как грех, но грех обы­ден­ный, нахо­дя­щий­ся в рам­ках соци­аль­ной нор­мы (но не нор­мы аске­ти­че­ской). При этом, если подоб­ные отно­ше­ния полу­ча­ли оглас­ку, то «винов­ной, как пра­ви­ло, при­зна­ва­лась жен­щи­на, кото­рую ожи­да­ла жесто­кая рас­пра­ва со сто­ро­ны мужа». Ещё более вопи­ю­щий при­мер — убий­ства воро­же­ек и кол­ду­нов, кото­рых счи­та­ли винов­ни­ка­ми экс­тре­маль­ных несча­стий вро­де сти­хий­ных бед­ствий, неуро­жая или мора ско­та. Такое убий­ство счи­та­лось за бла­го и не вос­при­ни­ма­лось кре­стья­на­ми как преступление.

Нель­зя ска­зать, что жен­щи­на-кре­стьян­ка была пол­но­стью бес­прав­ной. В опре­де­лён­ных слу­ча­ях она мог­ла рас­счи­ты­вать на соци­аль­ную (со сто­ро­ны общи­ны) и даже юри­ди­че­скую защи­ту (преж­де все­го со сто­ро­ны волост­ных судов). Так­же сто­ит ска­зать, что, хотя выка­зы­вать неж­ные чув­ства к жене на гла­зах у дру­гих в кре­стьян­ской сре­де было не при­ня­то, зача­стую муж ста­рал­ся забо­тить­ся о сво­ей супру­ге, и наедине вполне мог обра­щать­ся с ней лас­ко­во. Но, несмот­ря на это, дере­вен­скую пат­ри­ар­халь­ную куль­ту­ру с пол­ным на то осно­ва­ни­ем мож­но счи­тать куль­ту­рой, вос­про­из­во­дя­щей прак­ти­ки угне­те­ния по поло­во­му при­зна­ку и про­ни­зан­ной соот­вет­ству­ю­щи­ми идеями.

Инфантилизация и несправедливые стандарты культуры половых взаимоотношений в крестьянской среде

Одной из подоб­ных мен­таль­но-мизо­гин­ных уста­но­вок кре­стьян­ско­го созна­ния была ста­биль­ная инфан­ти­ли­за­ция жен­щин, отно­ше­ние к ним со сто­ро­ны муж­ско­го сооб­ще­ства как к тем, кто ниже их «как по силе, так и по уму». Более того, сами кре­стьян­ки в рам­ках тра­ди­ци­он­ной куль­ту­ры усва­и­ва­ли и раз­де­ля­ли такие пред­став­ле­ния, отно­сясь к мужьям как к «боль­ше их зна­ю­щим и пони­ма­ю­щим». Соот­вет­ствен­но, счи­та­лось, что девоч­кам и девуш­кам ни к чему обра­зо­ва­ние и гра­мо­та, посколь­ку, соглас­но убеж­де­ни­ям селян, жен­ское дело — прясть, рожать, вос­пи­ты­вать детей.

Пара­док­саль­ным обра­зом даже так назы­ва­е­мые «бабьи бун­ты» (кото­рые, каза­лось бы, долж­ны быть мак­си­маль­ным пока­за­те­лем жен­ской ини­ци­а­ти­вы и, сле­до­ва­тель­но, зна­чи­мо­сти жен­щин), про­хо­див­шие в Рос­сии в рам­ках аграр­но­го кре­стьян­ско­го дви­же­ния нача­ла XX века (выра­жав­ше­го про­тест про­тив реформ Сто­лы­пи­на), явля­лись обрат­ной сто­ро­ной ген­дер­но­го нера­вен­ства в деревне. По сви­де­тель­ству совре­мен­ни­ков, жен­щин ред­ко (гораз­до реже, чем муж­чин) при­вле­ка­ли к ответ­ствен­но­сти за непо­ви­но­ве­ние вла­стям. Но про­ис­хо­ди­ло это вовсе не из-за гуман­но­сти рос­сий­ских поли­цей­ских, а пото­му что счи­та­лось, что «баба глу­па и не пони­ма­ет, что делает».

Без­на­ка­зан­ность кре­стья­нок была след­стви­ем суще­ство­ва­ния пред­став­ле­ний о них как о людях вто­ро­го сор­та, с кото­рых, соот­вет­ствен­но, и «спрос неве­лик». То есть в силу сво­ей неко­ей «ущерб­но­сти» и «глу­по­сти» жен­щи­ны, по мне­нию пред­ста­ви­те­лей муж­ско­го сооб­ще­ства, не отда­ва­ли себе пол­но­го отчё­та в сво­их дей­стви­ях, подоб­но детям, а зна­чит, и не мог­ли нести пол­ной ответ­ствен­но­сти за соб­ствен­ные поступ­ки. Как вид­но, такие пред­став­ле­ния были рас­про­стра­не­ны как сре­ди самих кре­стьян (под­стре­кав­ших жен­щин на бунт, посколь­ку «им ниче­го не будет», в то вре­мя как муж­чи­на понёс бы пол­но­цен­ное нака­за­ние), так и сре­ди охра­ни­те­лей правопорядка.

Из пред­став­ле­ния об апри­ор­ной непол­но­цен­но­сти жен­щи­ны выте­ка­ло и её поло­же­ние в пуб­лич­ном про­стран­стве. Напри­мер, кре­стьян­ки прак­ти­че­ски не име­ли воз­мож­но­сти участ­во­вать в мир­ских схо­дах, за исклю­че­ни­ем экс­тре­маль­ных слу­ча­ев (напри­мер, из-за при­зы­ва на вой­ну боль­шин­ства тру­до­спо­соб­ных муж­чин из дерев­ни), хотя к рубе­жу XIX — XX веков жен­щи­ны посте­пен­но начи­на­ли при­ни­мать всё боль­шее уча­стие в делах общи­ны. Несмот­ря на такую либе­ра­ли­за­цию, всё рав­но «без мужа жен­щи­на в селе не име­ла само­сто­я­тель­но­го зна­че­ния». Поэто­му зача­стую моло­дые девуш­ки стре­ми­лись вый­ти замуж даже за само­го заху­да­ло­го кава­ле­ра, лишь бы не остать­ся «ста­ры­ми девами».

При этом при заклю­че­нии бра­ка (кото­рое про­ис­хо­ди­ло, чаще все­го, соглас­но воле роди­те­лей, а не жени­ха или неве­сты) лич­ным сим­па­ти­ям или анти­па­ти­ям буду­щих супру­гов не при­да­ва­лось реша­ю­ще­го зна­че­ния, как и лич­ным каче­ствам неве­сты (смот­ре­ли преж­де все­го на физи­че­ские пара­мет­ры и на рабо­то­спо­соб­ность девуш­ки). Как отме­чал один доре­во­лю­ци­он­ный этно­граф, даже сами жени­хи, оце­ни­вая потен­ци­аль­ных невест, «в ум и харак­тер […] ред­ко вгля­ды­ва­ют­ся». Тра­ди­ци­он­ный брак осно­вы­вал­ся вовсе не на вза­им­ной люб­ви, а, по боль­шей части, на эко­но­ми­че­ской целесообразности.

Куль­ту­ра вза­и­мо­от­но­ше­ний раз­ных полов в дере­вен­ской сре­де была одним из самых ярких про­яв­ле­ний ген­дер­но­го дис­ба­лан­са. Это каса­лось в том чис­ле и сек­су­аль­но­сти. В соот­вет­ствии с неглас­ны­ми нор­ма­ми пат­ри­ар­халь­но­го обще­ства, суще­ство­ва­ла некая цен­ност­ная асси­мет­рия, двой­ные стан­дар­ты в отно­ше­нии добрач­ной поло­вой жиз­ни: «блуд» моло­дых людей зача­стую осуж­дал­ся кре­стьян­ским обще­ством в гораз­до мень­шей сте­пе­ни, чем такое же пове­де­ние со сто­ро­ны девуш­ки, вынуж­ден­ной боять­ся оглас­ки, пуб­лич­но­го позо­ра. Даже в слу­чае изна­си­ло­ва­ния сель­ская неза­муж­няя девуш­ка зача­стую не заяв­ля­ла о пре­ступ­ле­нии, опа­са­ясь дере­вен­ских пере­су­дов и потен­ци­аль­ной воз­мож­но­сти навлечь позор на всю свою семью (в свою оче­редь, уже тогда мно­гие аре­сто­ван­ные насиль­ни­ки оправ­ды­ва­ли свои дей­ствия перед вла­стя­ми яко­бы про­во­ка­ци­он­ным пове­де­ни­ем жерт­вы). В слу­чае, если жен­щи­на при­жи­ва­ла вне­брач­но­го ребен­ка, общи­на не взыс­ки­ва­ла средств на его содер­жа­ние с отца и вооб­ще не ока­зы­ва­ла ника­кой мате­ри­аль­ной помо­щи, все тяго­ты забо­ты о сыне или доче­ри ложи­лись на пле­чи матери.

Эмансипация как решение

Итак, мы уви­де­ли, что исто­ки мно­гих про­блем, свя­зан­ных с совре­мен­ным поло­же­ни­ем жен­щи­ны, в том чис­ле с домаш­ним наси­ли­ем, име­ют дав­нюю исто­рию и во мно­гом коре­нят­ся в низо­вой кре­стьян­ской тра­ди­ци­он­ной куль­ту­ре. Уже тогда, сто лет назад, все эти про­бле­мы насто­я­тель­но тре­бо­ва­ли сво­е­го реше­ния. И, как пока­за­ла прак­ти­ка, это реше­ние мог­ло заклю­чать­ся толь­ко в юри­ди­че­ском и куль­тур­ном пере­смот­ре ста­ту­са жен­щи­ны в обще­стве, в её эман­си­па­ции и сло­ме тра­ди­ций, обу­слав­ли­ва­ю­щих её непол­но­прав­ное поло­же­ние. На подоб­ные ради­каль­ные пре­об­ра­зо­ва­ния мог­ли решить­ся толь­ко большевики.

Мы не можем не при­зна­вать, что при­ход пар­тии Лени­на к вла­сти, при всех нега­тив­ных послед­стви­ях, корен­ным обра­зом изме­нил поло­же­ние жен­щи­ны в обще­стве, в том чис­ле и кре­стьян­ки. Актив­ное стрем­ле­ние рус­ских рево­лю­ци­о­не­ров решить «жен­ский» и «поло­вой» вопро­сы вызы­ва­ло бур­ный вос­торг евро­пей­ских интел­лек­ту­а­лов, в част­но­сти, извест­но­го пси­хо­ана­ли­ти­ка Виль­гель­ма Рай­ха, одно­го из пер­вых тео­ре­ти­ков «сек­су­аль­ной рево­лю­ции» (писав­ше­го о ней задол­го до 1960‑х). Райх вос­тор­гал­ся пер­вы­ми декре­та­ми Лени­на декаб­ря 1917 года, кото­рые «предо­став­ля­ли жен­щине пол­ное мате­ри­аль­ное, а рав­но и сек­су­аль­ное само­опре­де­ле­ние». И в подоб­ном юри­ди­че­ском нор­ми­ро­ва­нии сле­ду­ет видеть несо­мнен­ное поло­жи­тель­ное дости­же­ние Октябрь­ской рево­лю­ции. Мы долж­ны пом­нить, что Рос­сия, в кото­рой к жен­щине отно­си­лись как к чело­ве­ку вто­ро­го, а то и тре­тье­го сор­та, осо­бен­но в кре­стьян­ской сре­де — это и есть та самая, яко­бы иде­аль­ная «Рос­сия, кото­рую мы потеряли».

Читай­те так­же наш мате­ри­ал «Цве­та суф­ра­жи­сток. Как одеж­да объ­еди­ня­ла феминисток».