К 35-летию со дня смерти Виктора Цоя вышла документальная картина «Кино-фильм». Её снял Андрей Айрапетов, известный по лентам «БравоStory», «Фили. История одного лейбла», «Джазист» и «Критик». Продюсером выступила Джоанна Стингрей — артистка и меценатка. В 1980‑х годах Стингрей приезжала из США в СССР, участвовала в музыкальной жизни Ленинграда и тщательно документировала происходящее в рок-тусовке.
Фильм состоит из архивных фото- и видеоматериалов Джоанны и её сестры Джуди, а также анимации Андрея Айрапетова. Режиссёр рассказывает историю Виктора Цоя и группы «Кино» и параллельно вспоминает о том, как впервые услышал альбом «45» в Ереване, искал информацию о коллективе через ленинградских знакомых, встретил Цоя на пляже в Риге за несколько дней до трагедии и многом другом.
23 августа в книжном магазине «Рупор» состоится презентация новой книги Ильи Фальковского «Уход Паренаго, или Равнодушие национализма».
Илья Фальковский — российский писатель и публицист, живущий в Китае. Преподаёт русский язык в университете в провинции Гуандун, публикует прозу и статьи на тему российско-китайских культурных связей.
В многожанровом произведении автор рассказывает об истории взаимного российско-китайско-японского национализма. Восстание ихэтуаней, русско-японская война, захват Россией Маньчжурии, битва при Цусиме и другие эпохальные события поданы через биографию вице-адмирала Александра Николаевича Паренаго. Фальковский соединяет эпизоды из жизни Паренаго с заметками о современном Китае, собственных злоключениях во время трёхлетней пандемии и после открытия китайских границ.
После обсуждения книги выступят музыканты Алексей Смирнов («Дым»), Хайлайтер, Иван Щеглов и Михаил Шишканов.
Где: Москва, Новоданиловская набережная 4А, стр. 1.
16 августа в книжном магазине «Рупор» пройдёт лекция «Модернизм на экране. Идентичность в эпоху застоя». Филолог Мария Севостьянова расскажет, как режиссёры того времени видели новую идентичность советского гражданина на примерах фильмов от «Иронии судьбы…» (1975) до «О бедном гусаре замолвите слово» (1981) и телесериала «Государственная граница» (1980) и зачем в этом изобретении идентичности им понадобилось вспоминать тексты эпохи модерна.
После лекции состоится показ остросоциальной драмы Динары Асановой «Пацаны» (1983).
Когда: 16 августа, суббота. Начало в 18:00.
Где: Москва, Новоданиловская набережная, 4А, строение 1.
В XIX веке в России женщины не имели права голоса и были вынуждены подчиняться родителям до брака и мужу после свадьбы. Считалось, что их основная задача — быть хранительницей домашнего очага, воспитывать детей и следить за хозяйством.
Российские женщины могли получить только среднее образование, о поступлении в высшие учебные заведения не могло быть и речи… до тех пор, пока не появилась Надежда Прокофьевна Суслова — девушка из крестьянской семьи, мечтавшая стать врачом. Запреты на обучение, насмешки коллег, камни в окна квартиры не остановили Суслову. Надежда Прокофьевна блестяще защитила диссертацию перед учёными из Италии, Франции и Германии, основала фельдшерские курсы для женщин, открыла школу в Крыму и многие годы занималась благотворительностью.
В новом материале рассказываем о жизни и подвиге первой русской женщины-врача, изменившей представление о роли девушек в медицине и обществе.
Революционерка, писательница и врач
Надежда Прокофьевна Суслова родилась в маленьком селе Панино Нижегородской губернии в семье крепостного крестьянина, который получил вольную от графа Шереметева и стал владельцем ситцебумажной фабрики. С первых дней обретения личных прав Прокофий Григорьевич Суслов ввёл процессы по защите крестьянских земельных интересов.
Прокофий Григорьевич всегда мечтал дать дочерям, Надежде и Апполинарии (будущей возлюбленной Достоевского), качественное образование, хотя тогда это было не принято: даже в самых богатых семьях учёбе девушек не уделяли должного внимания и ставили на первое место замужество. При первой возможности Суслов нанял девочкам гувернанток и учителя танцев, а в 1854 году переехал с семьёй в Москву, где дочери активно изучали иностранные языки, химию и биологию.
В 1859 году Надежда и Апполинария отправились в Петербург. Девушки увлеклись политикой и идеями нигилизма, ходили на акции против монархической власти. Надежда Прокофьевна вступила в революционную организацию «Земля и воля», за что была взята «под негласный бдительный надзор полиции».
Суслова пробовала себя в литературе: с 18 лет публиковалась в популярном тогда «Современнике», выходившим под руководством Николая Некрасова. В журнале напечатали её произведения «Фантазёрка» и «Рассказ в письмах».
Однако Надежда Прокофьевна всегда мечтала работать врачом. В одном из писем Суслова писала:
«Тогда две области привлекли моё внимание — воспитание детей и уход за больными… Я решила, что уход за больными проще, легче, доступнее, чем воспитание детской души…»
Борьба за образование
Осуществить мечту Надежды Прокофьевны было не так просто: в XIX веке в России женщинам не разрешалось получать высшее образование. Публицист-революционер Александр Герцен писал:
«Правительство хочет убить и просвещение, и молодёжь… Лицам женского пола посещать университетские лекции не дозволяется… Русская женщина должна оставаться судомойкой или барыней».
Только с 1859 года девушки смогли присутствовать на лекциях в высших учебных заведениях, но о сдаче экзаменов и получении диплома речи не шло.
Выдающийся учёный Иван Михайлович Сеченов и врач-терапевт Сергей Петрович Боткин допустили к лекциям трёх девушек, в числе которых была Суслова. Надежда Прокофьевна поступила вольнослушательницей в Петербургскую медико-хирургическую академию, в которой изучала анатомию, физиологию и клиническую медицину, успешно работала в физиологической лаборатории Сеченова, опубликовала статью «Изменение кожных ощущений под влиянием электрического раздражения» в «Медицинском вестнике» и даже проводила эксперименты на себе: прикладывала проводники от индукционного электрического прибора к руке и подробно описывала ощущения.
Русская писательница и мемуаристка Авдотья Яковлевна Панаева вспоминала:
«Суслова резко отличалась от других тогдашних барышень, которые тоже посещали лекции в университете и в медицинской академии. В её манерах и разговоре не было кичливого хвастовства своими занятиями и того смешного презрения, с каким относились они к другим женщинам, не посещающим лекций. Видно было по энергичному и умному выражению лица молодой Сусловой, что она не из пустого тщеславия прослыть современной передовой барышней занялась медициной, а с разумной целью, и серьёзно относилась к своим занятиям, что и доказала впоследствии на деле».
Новый университетский устав 1863 года категорически запретил женщинам обучение в высших учебных заведениях. Профессор Боткин посоветовал Надежде Прокофьевне продолжить учиться за границей. В царской России незамужние девушки не могли выехать за пределы страны без согласия родителей. Отец Сусловой оплатил учёбу дочери и напутствовал:
«Я верю тебе и уважаю тебя, я люблю тебя, а потому хочу твоего счастья и буду способствовать всеми доступными мне средствами исполнению твоих планов. Я знаю, что ты не пойдёшь по дурной дороге, и потому благословляю тебя на все твои начинания».
Камни в окна: как встречали первую студентку в Цюрихе
В 1864 году Надежда Прокофьевна поступила в Цюрихский университет. Появление женщины в храме науки восприняли крайне негативно. В первый день обучения Сусловой реакционно настроенные студенты собрались под окнами её квартиры, свистели, кидали камни, били стёкла и всячески выражали протест из-за нежелания учиться в одном месте с девушкой.
В личном дневнике Суслова писала:
«Господа профессора медицинского факультета создали специальную комиссию, чтобы решить вопрос обо мне. Профессор Бромер не без ехидства сообщил мне её решение: „Принять мадемуазель Суслову в число студентов потому только, что эта первая попытка женщины будет последней, явится исключением“. Ох, как они ошибаются… За мною придут тысячи!»
Надежда Прокофьевна оказалась права. В 1867 году Суслова защитила докторскую диссертацию под руководством Сеченова. Учёные из Италии, Франции, Германии дали высокую оценку её исследованию физиологии лимфы. Надежда Прокофьевна получила врачебный диплом хирурга-акушера, после чего многие женщины последовали в Цюрих. Большинство абитуриенток выбирали медицину.
Диссертация Надежды Сусловой
В 1869 году появились первые женские курсы в Санкт-Петербурге и Москве. 20 сентября (2 октября) 1878 года в здании Александровской гимназии на Гороховой улице состоялось торжественное открытие первого высшего учебного заведения для женщин в России — Высших женских курсов. Первым директором курсов был назначен историк Константин Николаевич Бестужев-Рюмин, в его честь курсы неофициально назвали бестужевскими.
Мечты сбываются
Новость о блестящей защите диссертации Сусловой дошла и до Достоевского. В письме племяннице, Софии Александровне Ивановой, Фёдор Михайлович писал:
«Вы ещё слишком молоды, всё придёт своим порядком, но знайте, что вопрос о женщине, и особенно о русской женщине, непременно, в течение времени даже Вашей жизни, сделает несколько великих и прекрасных шагов…На днях прочёл в газетах, что прежний друг мой, Надежда Суслова (сестра Аполлинарии Сусловой), выдержала в Цюрихском университете экзамен на доктора медицины и блистательно защитила свою диссертацию. Это ещё очень молодая девушка; ей, впрочем, теперь 23 года, редкая личность, благородная, честная, высокая!»
В знак признания выдающихся достижений Сусловой вручили венок с надписью: «Первой в России женщине — доктору медицины» — реликвия, которую Надежда Прокофьевна бережно хранила всю жизнь.
Петербургские и московские газеты писали:
«В Цюрихе получила степень доктора медицины Надежда Прокофьевна Суслова, дочь крепостного крестьянина».
Некогда казавшаяся невозможной мечта девочки Нади стала реальностью — она открыла новую страницу в истории, став первой женщиной-врачом в Российской империи.
Возвращение на родину
В 1868 году в Вене Надежда Прокофьевна вышла замуж за швейцарского врача-гигиениста Фридриха Эрисмана, который вскоре принял православие и стал Фёдором Фёдоровичем. Когда супруги переехали в Россию, Эрисман разработал конструкцию школьной парты, которая не позволяла ученикам сидеть неправильно и сутулиться. Парта Эрисмана была спроектирована так, чтобы способствовать правильной осанке и снижать нагрузку на глаза, что предотвращало ухудшение зрения. С 1882 года Фёдор Фёдорович преподавал в Московском университете, где основал кафедру гигиены на медицинском факультете, преобразованную в 1890 году в Гигиенический институт.
В отличие от супруга, Надежда Прокофьевна столкнулась с трудностями в признании профессиональных заслуг. Тогда в России женщины не могли получить учёную степень доктора медицины, и врачи, учившиеся за границей, подтверждали квалификацию перед специальной комиссией. Суслова повторно сдала экзамены.
Получив возможность заниматься врачебной практикой, Надежда Прокофьевна работала акушером-гинекологом в петербургских лечебных учреждениях и добилась открытия Женских фельдшерских курсов при Екатерининской больнице, которые позже преобразовали в Женские врачебные курсы.
После возвращения в Нижегородскую губернию Суслова работала в родильном доме и принимала больных на дому. Те, кто не мог заплатить за приём, лечились бесплатно. Счета за выписанные лекарства, по договору с аптекой, Надежда Прокофьевна оплачивала сама.
«Она никому не отказывала в медицинской помощи и пользовалась огромной популярностью среди пациентов».
Надежда Прокофьевна уделяла много времени защите прав детей и женщин: вела переговоры с владельцами местных фабрик и настаивала на улучшении условий работы.
В Крыму
В 1896 году Эрисмана выслали из России за поддержку студентов, которые бунтовали после давки на Ходынском поле. Надежда Прокофьевна не хотела переезжать в Цюрих, и супруги развелись.
Спустя несколько лет Суслова вышла замуж за врача-гистолога Александра Голубева, занимавшегося научной деятельностью и виноделием. Вместе с ним она переехала в Крым, где у супруга были виноградники и дом. Там Надежда Прокофьевна продолжила совмещать медицину и благотворительность: бесплатно осматривала крестьян и за свои деньги покупала им необходимые лекарства, а чуть позже открыла школу.
В Гражданскую войну в Крыму начались бои между красными и белыми, супруги потеряли всё состояние, их дом был разграблен. В 1918 году Суслова умерла от сердечного приступа. Надежду Прокофьевну похоронили в Алуште.
Памятник Надежде Сусловой в Алуште
В историю медицины Надежда Суслова вошла не только как первая в царской России женщина-врач, но и как автор научных работ. Надежда Прокофьевна открыла для женщин дверь в науку и стала образцом для подражания для тысяч девушек. Если в 1867 году Суслова была единственной в стране дипломированной женщиной-врачом, то к началу ХХ века таких в Российской империи насчитывалось уже более 500. Сейчас же 82% медицинского персонала составляют женщины.
В предпоследний день лета в московском клубе DEX состоится Minimum Pop IV — ежегодный фестиваль диайвай-панка, организованный командой интернет-фэнзина Sadwave.
Посетителей ждут выступления около 20 разножанровых гитарных команд, маркет, диджеи, крафтовые напитки с едой и не только.
Интервью с cоорганизатором фестиваля Максимом Динкевичем читайте на нашем сайте.
Когда: 30 августа 2025 года, суббота. Начало в 14:00.
Где: Москва, Шарикоподшипниковская улица, 13/32, клуб DEX.
Учёный Дмитрий Пикалов родился в Махачкале и застал в Дагестане эпоху больших перемен. В конце 1980‑х в республике советский интернационализм трансформировался в разделение по национальностям, которых в республике несколько десятков, бывшие пионеры и комсомольцы стали смотреть в сторону криминальных авторитетов, а интеллигенция уезжала в более безопасные регионы. В 1992 году Пикалов покинул родной город, но иногда наведывается в него, ностальгируя по далёкому детству и наблюдая позитивные и не очень сдвиги.
Мы поговорили с Дмитрием Пикаловым о том, как изменялось местное общество после перестройки, распада СССР и 90‑х годов, были ли в Махачкале неформалы и почему в республике провалился проект ваххабитского интернационала.
— Кем ты работаешь? Какие у тебя основные направления деятельности?
— Почти всю жизнь я преподаю: культурологию, историю, мировую художественную культуру, религиоведение — в общем, комплекс социально-гуманитарных дисциплин. В какой-то период даже вёл конфликтологию и политологию.
Однажды мне даже довелось преподавать дисциплину, которая называлась «Выступление на оперном спектакле». Помню, тогда я подумал: «Где я, и где выступление на оперном спектакле?» Но мне сказали: «Не переживай, просто посиди в уголке, концертмейстер всё сделает». Так что можно сказать, что и к оперному искусству я тоже имею некоторое отношение.
Дмитрий Пикалов
— Работа с оперой была как-то связана с «Обществом спектакля» Ги Дебора?
— Нет, но несколько лет назад я организовал проект, который называется «Театр экспериментальной казадрамы». Лет восемь назад мы сидели с друзьями и долго обсуждали, что всё наше образование — оно про прошлое. У нас появилась мысль: как сделать образование для будущего?
С будущим основная проблема в том, что никто не знает, каким оно будет. Поэтому мы придумали игру, которая учит человека действовать в условиях тотальной неопределённости — чтобы подготовить его к тому, что будет с ним в будущем.
Например, когда я поступал в институт на исторический факультет в 1991 году, это ещё был Советский Союз. Я всерьёз думал, что стану партийным функционером. Буквально через месяц СССР накрылся, и я, как и многие, оказался в состоянии тотальной неопределённости — не зная, что будет дальше.
— Давай как раз перенесёмся в это время, в прошлое, к берегам Каспийского моря. Как ты «стал» дагестанцем?
— Я им не стал — я им родился. Одни мои предки оказались в Махачкале из-за репрессий, других направили туда развивать экономику республики. Там их пути пересеклись, и в результате я появился на свет — между морем и горами.
— У тебя есть дагестанские корни?
— У меня намешано много всего. По материнской линии — обрусевшие татары из-под Казани и армяне, которые бежали из Турции от геноцида. По отцовской — терские казаки и первая кумыкская интеллигенция. В общем, я — настоящий симбиоз советского строя. Разве что прибалтов в роду нет. Но при этом я идентифицирую себя как русский человек.
— Какие у тебя воспоминания о детстве? Как ты думаешь, в то время оно сильно отличалось от того, что было у детей в центральной России?
— Я провёл детство в двух городах. Махачкалинскую жару я плохо переносил, поэтому родители меня часто отправляли поближе к горам, в Хасавюрт, там климат мягче.
О том времени у меня хорошие воспоминания. Наши родители даже не знали, где мы находимся и чем занимаемся. Когда ты приходил в какое-то место и видел незнакомых пацанов, тебе никто ничего не объяснял, тебе просто предлагали включаться в игру, и всё.
Мы бегали везде, играли в войнушку, по стройкам лазили. Нас какие-то пчёлы постоянно кусали, мы себе ноги прокалывали, падали с гаражей, чего только не было. В общем, это было счастливое время. Настоящее детство, которое не в гаджетах.
Детские игры. Фотограф Владимир Вяткин. Село Джалган, Дагестан. 1996 год
— Советская Махачкала — что это был за город?
— Это был прекрасный многонациональный городок с парками и цветниками, населённый преимущественно интеллигенцией. Потому что, давай честно говорить, в советские времена существовала достаточно жёсткая миграционная политика. В городах старались селить только тех, у кого было хотя бы среднее специальное образование. Других в город просто не пускали — потому что это уже другой уровень культуры, другой менталитет. Город нужно заслужить.
— А что в школе происходило?
— В школе было нормально, никаких проблем. Но, наверное, уже с 1985 года уровень образования начал проседать. Да, были хорошие учителя, но особого рвения у них уже не наблюдалось.
Всё-таки школа — это не только предметы, которые там преподают, это ещё и, скажем так, какая-то другая жизнь. До этого была вся эта пионерская романтика, движуха. Но потом вся воспитательная работа в школе стала формальностью.
Меня в пионеры приняли достаточно рано, потому что я был отличник. Сначала это было прикольно, но со временем всё стало напоминать какую-то потёмкинскую деревню.
В девятом классе я уже отказался вступать в комсомол, хотя меня звали. Сказал: «Извините, ребята, а зачем мне это нужно? Чтобы просто ходить на собрания и слушать всякую пустую болтовню?» Всё посыпалось, перестало быть кому-то интересным, и сама учёба превратилась в достаточно формальный процесс.
— Какие изменения происходили во время перестройки?
— В 87‑м году нас отправили на пионерский слёт в Чехословакию, как альпинистов. Видимо, где-то подумали, что раз мы из Дагестана, то, значит, прирождённые скалолазы. По дороге была остановка в Москве. Мы вышли погулять по городу — нас было трое русских парней. К нам подошли какие-то люди, мы разговорились. Когда они узнали, что мы из Дагестана, сразу назвали нас чурками…
Мне это показалось очень странным. Тогда в Дагестане не было такого жёсткого деления на этносы. В принципе, где-то до 1988 года никто особо не интересовался, кто какой национальности, но потом это понеслось по всей стране.
Представители дагестанских этносов тоже стали объединяться в группы по национальному признаку. Процесс дошёл до апогея к 1991 году. Именно тогда в республике стало формироваться мнение, что во всём виноваты русские. Русское население, например, обвиняли в том, что дагестанцы не живут, как в «свободном мире» — в США и Европе.
Естественно, у местных националистов и между собой начались трения — друг друга они тоже не особо любили. Кстати, именно этот момент впоследствии привёл к тому, что в Дагестане в 1990‑е провалился проект по созданию ваххабитского интернационала. В первую очередь каждый человек считал себя аварцем или даргинцем, а уже во вторую — мусульманином. Это, в принципе, тогда и спасло Дагестан.
— Были ли в Махачкале неформалы?
— Неформалы, конечно, были, но только глубоко внутри себя. В Махачкале, выйдя на улицу в косухе, можно было сразу выхватить. Это было смерти подобно. Хотя тяжёлый рок, вроде Iron Maiden и Metallica, слушали многие, а Цоя — так практически все.
В 1990 году в Махачкале на стадионе «Динамо» три дня подряд проходили концерты Иэна Гиллана. Я ходил на каждый. Все три дня весь стадион бесновался, попёрло всё неформальное, что было у людей в душе. Ни у кого не было кожаных косух, напульсников и длинных волос, но трясли чем было. Народ отрывался по полной программе.
Иэн Гиллан в Махачкале. Июнь 1990 года
— Как изменилась жизнь в 90‑е годы?
— В советское время в Махачкале самым большим домом был дом поэта Расула Гамзатова. Это было большое трёхэтажное здание почти в центре города, которое своим видом служило примером: мол, стремитесь к такому образцу — и будет вам почёт и уважение.
В конце 80‑х — начале 90‑х такие же дома начали строить всякие бандюки. Причём даже круче: ставили перед домами каких-то позолоченных львов, скульптуры разные.
Люди, встречаясь на улице, уже не обсуждали житейские проблемы — обсуждали «воров в законе». И, конечно, молодёжь стала усваивать другие жизненные ориентиры.
— Почему тогда так близка многим оказалась криминальная романтика?
— Это было связано с общим снижением уровня образования и культуры. В города приехали сельские жители, и вместе с ним пришли простые понятия: кто сильнее — тот и прав, у кого банда — тот и хозяин.
Федеральная власть тогда сильно ослабла, а региональные власти заигрывали с местными национальными элитами, пытаясь удовлетворить их запросы и получить за это какие-то плюшки.
Многие люди стали воспринимать свободу не как возможность для развития и творчества, а как избавление от всех моральных норм и запретов. Вот к чему пришли в конце 80‑х: люди получили свободу от всего, но не для чего-то.
— Почему русские не стали объединяться по национальному признаку, как остальные народы?
— Даже в Махачкале не было доминирования русского населения. Мы всегда были меньшинством. В 80‑х годах русские уже начали уезжать. Позже дагестанцы тоже стали уезжать — те, кого тогда называли местной интеллигенцией. Люди просто покидали место, где им стало неуютно.
Ну и плюс русские, в отличие от местных, уже тогда были довольно поляризованным народом. У дагестанских этносов оставались сильные национальные и родственные связи.
— Интересный момент: интеллигенция в советское время была в привилегированном положении, но стремилась разрушить СССР…
— Это вечная проблема интеллигенции, которая всё время мечется. Скажем так, национальная интеллигенция хотела свободы. То же самое происходило не только в Дагестане, но и по всему СССР — везде она была двигателем перестроечных процессов.
Думаю, это было связано с желанием представителей интеллигенции говорить много — и при этом, чтобы им за это ничего не было.
Да, этим людям удалось победить, но в долгосрочной перспективе интеллигенция, по большому счёту, проиграла. В советское время она всё-таки была совестью нации, в 90‑е все эти люди стали никем. Властителями дум они могли быть только в СССР — в той системе, которую сами же и разрушили. В новое время интеллигенция просто не вписалась в рынок.
— Сейчас различные историки из соцсетей продвигают идею о том, что русские в Дагестане выступали в роли колонизаторов. Сталкивался ли ты с проявлениями колониализма?
— Я недавно читал учебники Таджикистана, Узбекистана и Казахстана на русском языке. Там говорится, что Российская империя, СССР и современная Россия — это колонизаторы.
Но если мы возьмём традиционную модель колонизации, то при ней метрополия не вкладывает в подконтрольные территории огромные средства: не строит больницы, школы, не присылает туда учителей и врачей. В своё время так делал разве что Древний Рим.
О какой колонии вообще может идти речь, если до сих пор Дагестан живёт за счёт советского наследия? По-хорошему, расцвет региона начался именно с приходом России.
Возьмём современные музеи, например Махачкалинский музей изобразительных искусств. Все картины местных художников там были написаны уже после прихода советской власти, потому что до этого по исламским канонам это всё было под запретом.
СССР был империей наоборот: окраины жили гораздо богаче, чем центр. Даже в горбачёвские времена в Махачкале не было такого страшного дефицита, как в соседнем Ставропольском крае или центральной России. Я помню местный рынок — там было всё, вплоть до чёрной икры.
— Почему ты решил уехать?
— Я уехал в Ставрополь в 1992 году — перевёлся в Ставропольский государственный университет.
Жить в Махачкале было попросту небезопасно. Мои родители отправили меня к родственникам в Ставрополь, тогда это был небольшой, спокойный городок. Да, понятно, что и тут местами уличные фонари не работали и можно было где-то нарваться на неприятности. Но твоя жизнь не превращалась в постоянное выживание, как в Дагестане. Плюс на регионе сказывалась близость к Чечне — начались похищения людей, грабежи…
Позже я приезжал в Махачкалу и узнавал, что стало с пацанами, с которыми играл в детстве: кто-то сел, кого-то застрелили, кого-то зарезали. Реально тогда шла война — просто мы её не называли войной. Молодёжь в ней была расходным материалом.
— Со временем ситуация сильно поменялась?
— Да. Я часто бывал в Махачкале до 2016 года. К концу нулевых стало более-менее нормально, по городу можно было спокойно перемещаться. Такого хаоса, который там был в конце 80‑х и все 90‑е, уже не было.
Люди смогли пережить тот период и возвращаться к нему никто не хочет. Не случайно, когда в Дагестан вошли банды Хаттаба и Басаева, местные жители взяли оружие и пошли с ними сражаться. Они уже поняли, что порядок всё-таки лучше хаоса.
Махачкала стала другой. В 2017 году я заехал в город и вообще не понимал, где нахожусь, потому что окраины сильно застроены, центр тоже стал неузнаваем. Там застройка не просто уплотнительная, а пиксельная. Каждый свободный кусочек земли кто-то чем-то застраивает.
Причём каждый строит то, что ему кажется красивым. Я даже не знаю, как это описать. Если мы возьмём «Диснейленд»: здесь стоит замок из «Красавицы и чудовища», а рядом — пещера Аладдина. И всё ещё пытаются делать вид, что это дорого, богато. Такое ощущение, что градостроительных норм никто не знает и не соблюдает.
— Тебе не кажется, что сейчас в культурном плане Дагестан стал отдаляться от России и дрейфовать в сторону Персидского залива?
— Одна из причин, почему так произошло, — это усиление позиций радикальных исламистов в 90‑е. Тогда руководство Дагестана бодро отчитывалось, что каждый год отправляет в Саудовскую Аравию по 200–300 человек на учёбу в религиозные школы. Затем эти люди возвращались на родину, исповедуя совершенно другой вариант ислама.
Они считали, что ислам, существующий у нас на Северном Кавказе, — это ересь, созданная Российской империей и СССР. Естественно, такая ситуация привела к тому, что регион начал отдаляться от России. Ну и огромная проблема — это утрата русского языка и русской культуры.
У нас в крае в прошлом году было несколько уголовных дел по поводу того, что молодые люди грели ноги у Вечного огня, плевались в него, бросали туда мусор… А ведь это символ воинской славы, место захоронения павших в Великой Отечественной или Гражданской войне. Почти все, кого тогда задержали, были выходцами из республик Северного Кавказа. Это прямое следствие утраты того самого российского культурного кода. У них ведь совершенно другое понимание: кладбище — это удалённое место, где-то в горах, на окраине, туда никто не ходит. Им сложно представить, что это монумент с захоронениями героев — и при этом он располагается в центре города.
— Получается, что связь между поколениями была разорвана.
— Когда я учился в школе, нас водили к монументу Вечного огня — он был в каждом советском городе, в том числе и в Махачкале. Патриотическому воспитанию в начале 80‑х уделялось большое внимание, а потом всем стало всё равно.
Сейчас мероприятий патриотической направленности в школе вроде бы много, но вот какой реальный они дают эффект, сказать сложно. Количество далеко не всегда перерастает в качество, да и качество не всегда в приоритете.
Думаю, начинать надо с образования, со школы. Потому что родители перестали заниматься воспитанием — они всё время на работе. Здесь важнейшую роль играет именно система образования. Именно она закладывает в детей многие жизненные ориентиры и качества.
Сейчас ситуация в образовании меняется. Например, вводятся единые учебники для школ, через которые будет транслироваться чёткая государственная позиция.
— Опять приходим к той же самой советской системе.
— Мой товарищ был на совещании, где учёная из МГУ полтора часа пыталась объяснить, почему Россия — это цивилизация. Он её послушал и не понял, а я ему это объяснил за пять минут: цивилизация — это то, что постоянно воспроизводится. Там, где она не воспроизводится, её попросту нет.
Это хорошо видно на примере большевиков. Они полностью изменили государство, уничтожили старый порядок, но со временем стали воспроизводить систему, похожую на ту, что была в Российской империи: жёсткую централизацию плюс имперскую политику.
Китайская цивилизация существует, потому что китайцы, кто бы у них ни приходил к власти — монголы, коммунисты, — в итоге всё равно цитируют Конфуция и Лао-цзы. Они живут и действуют по-своему. У них есть традиционная система ценностей, которую они постоянно воспроизводят после любого цивилизационного слома.
Чтобы решить проблему возможного отхода Дагестана от России, нужно снова начать воспроизводить русскую цивилизационную модель в регионе. Если этого не делать, на Северный Кавказ придёт другая цивилизация — например, арабская или турецкая.
— Не похоже, что ситуация в российском образовании меняется к лучшему.
— Бисмарк после победы над Францией сказал: «Эту войну выиграл прусский школьный учитель». Сегодня все понимают, что без учителя будущее не построить.
30 лет мы разрушали систему образования, разрушали всё, что было наработано предшествующими десятилетиями. Сейчас идёт работа над ошибками — пытаемся потихоньку исправлять ситуацию. Не всё, конечно, сразу получается. Но это долгий процесс, он может занять 20–30 лет. Большевики, чтобы создать в Дагестане интернациональное единство, потратили полвека.
— И всё это быстро исчезло…
— Недавно рассказывал студентам одну историю. 1942 год, Сталинградская битва. Корней Чуковский пишет поэму «Остановим Бармалея» — о том, как хорошие звери воюют с Бармалеем и плохими зверями. В это же время Самуил Маршак создаёт сказку «Двенадцать месяцев» — историю о девочке, которая ищет в лесу подснежники.
Я спросил студентов: «Как вы думаете, какое произведение советское руководство опубликовало бы первым?» Они ответили: «Конечно, про войну с Бармалеем!»
Но советское руководство выбрало сказку о девочке и подснежниках. Потому что функционеры понимали, что дети, которых учат мечтать, идут гораздо дальше, чем дети, которых учат ненавидеть. Это простая истина — людям нужно дать мечту.
27 июля в книжном магазине «Рупор» пройдёт лекция филолога Александра Шотина «Всегда будь готов: к чему и как готовились советские пионеры».
Александр расскажет об истории пионерского движения, причинах его создания, глобальной идеологической цели пионерского проекта и о том, какими художественными и эстетическими средствами советская власть стремилась его утвердить. Вы также узнаете о сходствах советской пионерии с похожими движениями в разных странах, реакции пионеров на дело Павлика Морозова и других важных фактах из жизни детских коммунистических организаций.
После лекции состоится показ фильма «Дикая собака динго» (1962) — советской драмы о первой школьной любви.
Когда: 27 июля, воскресенье. Начало в 19:00.
Где: Москва, Новоданиловская набережная, 4А, строение 1.
Сорок пять лет назад, 19 июля 1980 года, прославленный баскетболист Сергей Белов зажёг олимпийский факел на открытии XXII Олимпиады в Москве. За моментом триумфа стояли долгие годы борьбы за право проведения Игр и труда, благодаря которому СССР достойно принял более пяти тысяч спортсменов из 80 стран.
Советский Союз долго добивался своей Олимпиады. Впервые отправку заявки обсуждали ещё в контексте Игр 1964 года, но тогда от идеи отказались — в стране не было ресурсов для возведения многочисленных спортивных объектов. Затем хотели побороться за Олимпиаду 1968 года, но не смогли из-за Карибского кризиса. На Олимпиаду 1972 года Москва просто не успела подать заявку. В 1969 году СССР уже участвовал в отборе — тогда выбирали столицу Игр 1976 года, но победил канадский Монреаль. В середине 1970‑х наконец случился перелом. На следующих выборах Москва убедительно обошла Лос-Анджелес (39 голосов против 20), и началась интенсивная пятилетняя подготовка к главному спортивному событию планеты.
К очередному юбилею открытия Олимпиады рассказываем, как Игры в Москве стали эпохальным событием, которое вызывает ностальгию даже у тех, кто не видел его своими глазами.
Часть 1, в которой Советский Союз выигрывает право провести Олимпиаду и «не считает копейки»
Для Советского Союза собственная Олимпиада была в первую очередь имиджевой победой — для СССР, да и современной России, спорт всегда представлялся чем-то большим, чем борьба за медали. Успешное проведение такого масштабного мероприятия должно было показать всему миру состоятельность коммунистической идеи и экономики, а также Советского Союза как их флагмана.
В марте 1975 года был создан Оргкомитет Игр. Новую структуру возглавил Игнатий Трофимович Новиков, к тому моменту уже прославленный партиец и в прошлом руководитель строительства двух ГЭС (Горьковской и Кременчугской). На его счету были и международные дела: он участвовал в строительстве Асуанской плотины в Египте и руководил восстановлением Ташкента после землетрясения 1966 года. Словом, к середине 1970‑х Новиков уже накопил опыт масштабных ответственных проектов, в которых что угодно может пойти не по плану. Кроме того, Игнатий Трофимович был одноклассником Леонида Брежнева и при случае любил упоминать этот факт.
Назначение на олимпийское направление удивило Новикова. Он уже разменял восьмой десяток, а его любимой спортивной игрой всегда были шахматы. Отказываться, впрочем, Игнатий Трофимович тоже не стал: он отличался завидной энергией и часто работал до десяти вечера без каких-либо жалоб. Опыт международного сотрудничества и сложных переговоров также сыграл немаловажную положительную роль. Новиков бессменно возглавлял Оргкомитет, а его вклад в Олимпиаду оценили высоко — орденом Октябрьской Революции. После Олимпиады он ещё около трёх лет проработал в Государственном комитете по делам строительства, а затем с подачи Андропова был снят с должности, как указывается в некоторых источниках, и ушёл на почётную пенсию.
Под руководством Новикова в Оргкомитете работали более сотни человек, а перечислить все их обязанности в одном предложении, равно как и в одном абзаце, невозможно. Например, Оргкомитет координировал министерства и ведомства по всем вопросам, связанным с Играми, заключал контракты с зарубежными организациями, взаимодействовал с Международным олимпийским комитетом.
Привлечение финансирования для подготовки и проведения Олимпиады тоже было обязанностью Оргкомитета. Что касается потраченных средств, можно найти разные оценки. Так, автор книги «Записки олимпийского казначея» Владимир Коваль утверждал, что к 1979 году на возведение олимпийских объектов было потрачено около 1,5 миллиарда рублей (при этом можно найти сведения, что изначально планировалось потратить не более 356,5 миллиона). В качестве спонсоров строительства привлекались зарубежные компании. Одним из источников финансирования стали государственные лотереи «Спортлото» и «Спринт»: первая приносила около 140 миллионов рублей в год, а вторая в совокупности помогла выручить ещё 380 миллионов.
Летом 2024 года «Кинопоиск» представил масштабную восьмисерийную драму «Игры». Сериал посвящён подготовке к московской Олимпиаде и работе Оргкомитета. Создатели подошли к задаче с большой ответственностью: например, для сцены открытия Игр сделали сотни копий оригинальных костюмов, а также собрали воспоминания участников событий и выпустили их в виде отдельной книги. Однако сценарий оказался предсказуемым: молодой мажор пытается противостоять системе, но становится её частью, враждующие персонажи в итоге влюбляются, а коварный иностранец плетёт не до конца понятные интриги. Несмотря на блестящую идею, сериал получился проходным и шаблонным. Хотя многие не согласятся: оценка «Игр» на «Кинопоиске» — 7,9.
На уровне слухов рассказывается, что Леонид Брежнев был недоволен расходами и во второй половине 1970‑х даже предлагал свернуть всю подготовку, несмотря на репутационный ущерб и уже потраченные деньги. Документальных подтверждений этого факта найти не удалось, а все доказательства сводятся к неизвестным очевидцам, будто бы читавшим записку Брежнева в архиве.
Впрочем, можно предположить, что граждане относились к расходам на Игры если не с одобрением, то с пониманием — всё же это вечно животрепещущий вопрос международного престижа. Надежда Егоровна Устименко, секретарь комитета комсомола из Ангарска, восхищённо рассказывала:
«Всё очень красивое, новое! В 1980 году были ещё Зимние Олимпийские игры в Лейк-Плэсиде (США). Наш первый секретарь летал туда и обратил внимание, что у них там всё было серо, селили их чуть ли не в бараки. А здесь всё для иностранцев. Олимпийская деревня была прекрасная. Но опять же всё строили для того, чтобы потом жители СССР могли пользоваться. Не то, что они там бараки поставили и всё. У нас видно, куда деньги идут…
Я точно знаю, что и наши, и иностранцы были очень довольны условиями и приёмом. Это же русский человек. Душа щедрая, мы копейки не считаем».
Расходы и масштабы строительства были колоссальными. В Москве возвели 78 объектов, среди которых как спортивные сооружения, так и гостиничные комплексы, способные принять сотни тысяч туристов. Например, гостиница «Космос» и «Измайлово». Большинство из этих объектов сохранились до настоящего времени и стали неотъемлемой частью экскурсий по столице. Так, велотрек в Крылатском показывали даже Маргарет Тэтчер.
Олимпийская стройка коснулась и других городов: в Ленинграде реконструировали стадион имени Кирова, в Таллине возвели Олимпийский центр парусного спорта. В то же время строительство масштабных объектов, не связанных с Играми, остановилось.
Строительство Олимпийского комплекса. Вторая половина 1970‑х годов. Источник
Нельзя сказать, что возведение объектов шло безболезненно и в срок. Напротив, в марте 1980 года, за полгода до старта, Оргкомитет докладывал в ЦК:
«По состоянию на 1 марта т. г. из 97 олимпийских объектов введено в эксплуатацию 48 объектов и 8 пусковых комплексов».
Причин было множество: от кадрового голода и ошибок в проектах до нехватки финансирования. После ввода советских войск в Афганистан (об олимпийских последствиях которого поговорим в следующем разделе) часть зарубежных спонсоров свернули сотрудничество, а американские телекомпании отказались покупать права на трансляцию, не заплатив оговорённую сумму. Избежать провала помог жёсткий контроль: с марта 1980-го возведение каждого объекта курировал специально созданный штаб.
Все пять лет Оргкомитет работал в цейтноте и подстраивался под постоянно меняющиеся условия, но всё равно чуть меньше, чем за год до открытия Олимпиада в Москве и вовсе оказалась под вопросом.
Часть 2, в которой десятки стран находят причину не ехать в Москву
Советский Союз получил право проводить Олимпиаду на пике международной разрядки, но к концу 1970‑х обстановка в мире кардинальным образом изменилась. После ввода советских войск в Афганистан сразу несколько десятков стран отказались от участия в Олимпиаде: США, Канада, Турция, ФРГ, Израиль, Норвегия и другие. Американский президент Джимми Картер и вовсе предлагал перенести Олимпиаду в другую страну, например в Грецию. Правда, в МОК эту идею отвергли без разбирательств.
Картер не был первым: ещё в начале января бойкотировать Олимпиаду в СССР призвал сам Андрей Сахаров, к тому моменту уже лауреат Нобелевской премии. Вскоре после этого Сахарова отправили в закрытый для иностранцев Горький. С аналогичным призывом в западной прессе выступал выдавленный за границу Иосиф Бродский, в будущем тоже Нобелевский лауреат.
Впрочем, «после ввода войск» не значит «вследствие». Есть точка зрения, что события в Афганистане стали только предлогом, и если бы не это, то США нашли бы иной способ отказаться от поездки в СССР. Например, в американских СМИ прямо писали, что их спортсмены не должны уступать атлетам из стран с «неправильным» государственным устройством:
«Что сказали бы отцы нации, если бы узнали, что у иностранцев и в странах с более несовершенными формами правления появляются атлеты намного лучше наших?»
Идея бойкота понравилась далеко не всем американцам. Можно сказать, общество разделилось пополам. Представитель США в МОК и чемпион Олимпийских игр 1952 года в парусном спорте Джулиан Рузвельт дерзко комментировал для The Washington Post:
«Никакой бойкот не изменит мнение Советов и не выведет их войска из Афганистана. Я такой же патриот, как и любой другой американец, и полагаю, что патриотично будет отправить в Москву команду и надрать им задницу у них дома».
К нему, конечно, не прислушались.
У каждой страны была своя причина не поехать в Москву. Британские лейбористы утверждали, что следует бойкотировать Олимпиаду, чтобы выразить протест против преследования диссидентов и ограничений на выезд евреев из СССР. Израиль выступал с аналогичных позиций. КНР на фоне обострения отношений требовала исключить из МОК Олимпийский комитет Тайваня и включить туда себя.
Даже «дружественные» государства не упускали возможности предъявить требования. Так, КНДР неожиданно заявила, что приедет на Олимпиаду, только если там не будет Республики Кореи (хотя ранее спортсмены двух стран без особого драматизма встречались на других соревнованиях). Решение этой задачи оказалось простым, так как Республика Корея сама присоединилась к бойкоту.
Иран, уже объявивший США своим врагом, неожиданно оказался с ними на одной стороне — аятолла Хомейни осудил ввод советских войск в Афганистан.
Страны Африки угрожали коллективным отказом, если на Игры приедет хоть одно государство, не порвавшее спортивных связей с режимом апартеида в Южной Африке. Кроме того, континент посетил Мухаммед Али: боксёр уговаривал правительства целого ряда стран (Кении, Танзании, Сенегала, Нигерии) бойкотировать Олимпиаду. В Кении к нему прислушались, но в целом он потерпел неудачу: хотя Али и был некогда популярен в Африке, к 1980 году он уже потерял форму и страдал от болезни Паркинсона.
Испания, Италия, Швеция, Исландия и Финляндия стали ключевыми западными странами, приехавшими на Игры в Москву. Спортсмены из некоторых государств приезжали в индивидуальном порядке, разумеется, с разрешения своих олимпийских комитетов: из Великобритании, Франции, Греции. Многие выступали под нейтральными флагами, поскольку не хотели ставить карьеру на паузу из-за очередного политического обострения.
Всего в СССР приехали участники Игр из 80 стран, 65 государств бойкотировали мероприятие. В СССР это преподносили как собственную победу и провал США. В «Известиях» (1980, № 156) писали:
«Западной Европе претит истеричная реакция Белого дома. По эту сторону Атлантики не видят смысла в том, чтобы гробить разрядку в надежде воздействовать на политику Советского Союза. Американцы рвутся „наказывать“. Их союзники больше полагаются на переговоры. Большинство западноевропейских стран отвергло бойкот Олимпиады-80, что, как писал в „Вашингтон пост“ Дж. Крафт, „сигнализирует о начале конца афганского раунда в мировой политике. Соединённые Штаты понесли серьёзное поражение“».
Однако добиться того, чтобы как можно больше атлетов и зрителей приехали на Олимпиаду, оказалось только половиной дела. Не менее важно было обеспечить безопасность столицы и её гостей.
Часть 3, где Москва становится самым безопасным городом в мире
Олимпийские игры 1972 года в Мюнхене запомнились не спортивными рекордами, а беспрецедентным терактом, когда палестинские террористы из организации «Чёрный сентябрь» убили 11 членов сборной Израиля, а также одного германского полицейского. После этого тема безопасности на масштабных международных соревнованиях обрела совершенно новое значение.
А 8 января 1977 года уже в столице СССР прогремели три взрыва — семь человек погибли, 37 были ранены. Ответственность за теракты суд возложил на Степана Затикяна, основателя нелегальной «Национальной объединённой партии Армении» (расстрелян вместе с двумя сообщниками). В таких условиях организаторы Игр прикладывали все возможные усилия, чтобы избежать любых неприятных происшествий. Среди прочего, ждали «провокаций» от «капиталистических государств» и «сионистов». Так, в 1978 году КГБ информировал ЦК КПСС:
«Комитет госбезопасности при Совете Министров СССР располагает сведениями о том, что спецслужбы капиталистических государств и находящиеся на их содержании зарубежные националистические, сионистские, клерикальные и иные антисоветские организации вынашивают враждебные замыслы в связи с XXII летними Олимпийскими играми 1980 года в Москве. <…>
Одновременно установлено, что западные спецслужбы, зарубежные антисоветские организации и подрывные идеологические центры придают большое значение использованию канала международного туризма для инспирации враждебных проявлений на территории СССР в период подготовки и проведения Олимпийских игр. Противник планирует использовать этот канал для засылки в нашу страну террористов, эмиссаров и агентов различных враждебных организаций, а также бывших советских граждан, выдворенных или выехавших ранее из Советского Союза. Предполагается их использование в осуществлении террористических актов, массовом распространении антисоветской и клеветнической литературы, пропаганде антисоциалистических и антикоммунистических идей, склонении некоторых советских граждан к выезду в капиталистические страны, провоцировании антиобщественных и враждебных проявлений, сборе материалов о „нарушении прав человека“, а также о некоторых негативных явлениях…»
Въезд в СССР запретили как минимум шести тысячам иностранцев, которых оценивали как потенциальных террористов или просто антисоветски настроенных. Для всех туристов ввели обязательный паспортный контроль и таможенный досмотр.
Работа над безопасностью внутри страны была не менее масштабной. Так, весной 1980-го у граждан изъяли тысячи единиц оружия, включая пулемёты, автоматы, винтовки и гранаты — операция получила название «Арсенал».
Что касается «высылки за 101‑й километр» потенциально «нежелательных» граждан, то в разных источниках можно встретить диаметрально противоположные сведения. Одни утверждают, что всех подозрительных грузили в автобусы и фактически «депортировали» в отдалённые от столицы регионы, что всё-таки является преувеличением. Другие уверены, что на самом деле никого никуда не вывозили и все желающие могли свободно гулять по олимпийской столице.
Правда, как часто бывает, оказалась сложнее. Столицу действительно постарались «разгрузить». Например, школьников и студентов отправляли на практики или летний отдых, зачисляли в строительные отряды — в общем, находили для них занятие за пределами Москвы. Довольно распространена точка зрения, что из столицы выслали «уголовников», «проституток» и прочих «антисоциальных элементов» — однако ни масштаб, ни подробности этих мероприятий неясны. Вместе с этим въезд в Москву ограничили: приехать в столицу допускалось только по специальному пропуску.
«Охрана олимпийских объектов была устроена фантастически эффективно. На каждом шагу стоял милиционер. Милиция была стянута в Москву из многих городов».
Попасть в олимпийскую деревню можно было только с бейджем и пройдя через металлоискатели. На несколько недель Москва стала ещё безопаснее, праздничнее и ярче обычного.
Часть 4, в которой Москва празднует и скорбит
Как уже упомянуто выше, церемония открытия Олимпиады состоялась 19 июля 1980 года на Большой спортивной арене Центрального стадиона им. Ленина. Все подробности шоу тщательно скрывали, чтобы произвести на зрителей неизгладимое впечатление. Александр Михайлов, который в те годы обеспечивал безопасность мероприятия, позже делился:
«Перед нами стояла задача создать такие условия, чтобы им (участникам бойкота) было обидно за то, что они сюда не приехали. Мы прекрасно понимали, что многое будет зависеть от того, как мы откроем и закроем Олимпийские игры. Это самые красивые знаковые мероприятия, которые на многие годы врезались в память нашим зрителям и участникам Олимпиады».
Церемония длилась около трёх часов — танцевальные и спортивные номера, шествия студентов и непосредственно зажжение олимпийского огня. Уникальной фишкой мероприятия стало обращение космонавтов Леонида Попова и Валерия Рюмина, которые с орбиты поприветствовали спортсменов и пожелали им удачи.
Следующие две недели спортсмены из нескольких десятков стран соревновались за медали. Хотя лидеры мирового спорта — в первую очередь США — не участвовали в Играх, Олимпиада запомнилась множеством рекордов: и мировых, и европейских, и олимпийских. Например, советский стрелок Александр Мелентьев установил мировой рекорд по стрельбе из пистолета на 50 метров (581 очко) — этот результат держался 34 года, пока его не побил южнокорейский стрелок Чин Джон О.
Маршрут Марафона пролегал через Красную площадь. Источник
Самым юным участником Игр стал 13-летний пловец из Анголы Жорже Лима, который, к сожалению, занял последние места во всех четырёх заплывах. Это была его единственная Олимпиада. Самым старшим спортсменом оказался 70-летний болгарский яхтсмен Красимир Крыстев (его команда не вошла в первую десятку). Кроме того, именно на Олимпиаде в Москве впервые в истории был выбран специальный олимпийский талисман в отдельном виде спорта — парусном. Им стал Вигри — морской котик в жёлтом жилете и красном кепи. Имя происходит от эстонского названия кольчатой нерпы — viiger, а придумал его таллинский школьник.
Морской котик Вигри и Олимпийский Мишка. Источник
Организаторы рассчитывали, что Москву посетят около 120 тысяч иностранцев, но ошиблись — в олимпийскую столицу приехали 226 тысяч гостей. Причём многие из них не числились в составе какой-либо туристической группы и передвигались по городу самостоятельно, на общественном транспорте и такси. Об их комфорте и безопасности тщательно позаботились. Во-первых, столичные такси перекрасили в привычный иностранцам жёлтый цвет (ранее советские такси были белыми или красными — например, как в «Бриллиантовой руке»), а заниматься извозом разрешили только специально отобранным водителям, которые прошли проверки госбезопасности и не допускали аварий в течение 10 лет. Во-вторых, названия и объявления станций метро продублировали на английском языке.
В Олимпийской деревне. Фотограф Александр Абаза. 1980 год. Источник
Праздник спорта омрачился смертью Владимира Высоцкого — рано утром 25 июля у поэта, актёра и всесоюзного кумира остановилось сердце. Последние месяцы Владимир Семёнович боролся с зависимостями, а 25 июля и вовсе должен был отправиться на плановую госпитализацию. Ему было всего 42 года.
Владимир Высоцкий. Фото Сергея Борисова. 1979 год. Источник
Поклонники могли бы так и не узнать о смерти Высоцкого вовремя: СМИ писали исключительно об Играх, да и статус поэта был слишком спорным для публикации заметных некрологов в главных газетах. Но в ход истории вмешалась неожиданная фигура — прославленный и, что важнее, статусный Иосиф Кобзон. Почти ровесник Высоцкого (старше всего на год), он добился двух вещей: чтобы Владимира Семёновича похоронили на Ваганьковском кладбище и чтобы газеты «Вечерняя Москва» и «Советская культура» опубликовали новость о кончине артиста. Двух коротеньких заметок оказалось достаточно, чтобы 28 июля, в день похорон, попрощаться с Высоцким пришли более сотни тысяч москвичей. Поклонники творчества Владимира Семёновича из других частей страны тоже быстро узнали о его смерти, но посетить похороны не смогли бы при всём желании — въезд в столицу по-прежнему был закрыт. За безопасностью на прощании и похоронах следили милиционеры, либо не задействованные в охране Игр, либо специально оттуда отозванные. К счастью, никаких происшествий не случилось.
На похоронах Владимира Высоцкого. Фото Бориса Косырева. 28 июля 1980 года. Источник
В топ‑3 по количеству медалей вошли СССР, ГДР и Болгария, выигравшие соответственно 195, 126 и 41 медаль. Московская Олимпиада оказалась весьма и весьма успешной для спортсменов из Восточной Европы: некоторые страны получили здесь столько медалей, сколько впоследствии им не удалось заработать и по сей день. А спортсмены из Зимбабве и вовсе выиграли в СССР свою первую золотую награду — в женском хоккее на траве.
Женская сборная СССР по волейболу на Олимпийских играх в Москве. Фото Александра Стешанова. 1980 год. Источник
3 августа состоялась церемония закрытия Олимпийских игр, а её кульминацией стал полёт Олимпийского Мишки, который на прощание даже помахал лапой. Все детали шоу организаторы снова держали в секрете, а сцена «возвращения в сказочный лес» произвела на зрителей огромное впечатление.
Несмотря на многочисленные опасения, Олимпиаду в Москве провели без казусов и неудач. Подводя итог, «Известия» писали (1980, № 204):
«Олимпиада, по всеобщему признанию, прошла отлично, стала настоящим праздником спорта и дружбы народов, а в конфузном положении оказались её противники».
Часть 5, в которой Олимпиада-80 становится частью культуры
Как спортивное событие Олимпиада-80 продолжалась всего две недели, но как символ эпохи она продолжает жить и сегодня, став важной составляющей массовой культуры сначала в СССР, а затем и на постсоветском пространстве.
Олимпийский Мишка, созданный книжным иллюстратором Виктором Чижиковым, — пожалуй, один из немногих олимпийских маскотов, чья жизнь и популярность не оборвались с закрытием Игр. Чрезвычайно милый, дружелюбный и полностью аполитичный медведь появлялся абсолютно везде — и на крошечных значках, и на монументальных мозаиках — и безоговорочно нравился каждому. Его хорошо узнают люди, рождённые много позже Олимпиады, а сегодня любая атрибутика с Мишкой отлично продаётся.
Впрочем, Мишка оказался не единственным визуальным шедевром, созданным в рамках Игр. Логотип Олимпиады, многочисленные плакаты, телезаставки — всё было оформлено целостно, новаторски и просто красиво.
Для Игр выпустили множество сувениров, подарков, памятных товаров, включая комплекты одежды, игрушки, значки и другое. Производить такую продукцию допускалось только с разрешения Оргкомитета, поэтому все эти вещи выполнены в едином стиле. Сегодня оформление Олимпиады считается образцом ретроэстетики и по-прежнему остаётся источником вдохновения для дизайнеров по всему миру.
Олимпийская стройка пришлась пик советского модернизма — архитектурного направления, которое развивалось с 1955 года и до распада СССР как золотая середина между сталинским ампиром, брутализмом и конструктивизмом Ле Корбюзье. Здания и сооружения в таком стиле возводили преимущественно из железобетона, но для облицовки использовались песчаник, ракушечник и мрамор, что позволяло сделать объекты более интересными и запоминающимися.
Например, для облицовки Олимпийского комплекса использовался белый крымский известняк с вкраплением золотистого алюминия — благодаря искривлённым очертаниям стадиона и бассейнов на фасадах возникала игра света и тени. Отделка интерьеров была выполнена керамической плиткой разных тонов. Кроме того, в советском модернизме активно использовалось стекло как символ прозрачности, простоты и функциональности. Так, фасад гостиницы «Космос» отделан стеклом (трёхкамерными пакетами) и металлом, что было передовым решением. Архитекторы остановились на коричневом оттенке стекла, нехарактерном для других московских зданий.
Строительство гостиницы «Космос». 1978 год. Источник
Олимпиада вывела советское телевидение на следующий уровень. Страны, принимавшие Игры до СССР, комплектовали команды телевещания, привлекая специалистов из разных государств. Олимпиаду-80 показали исключительно силами советских экспертов. Кроме того, ход Игр освещали 57 международных телекомпаний. Но самый большой шаг вперёд был сделан с точки зрения техники. Так, телекамеры устанавливались на вертолётах, теплоходе, 84-метровых осветительных мачтах в Лужниках и на шасси автомобилей. Применялись десятки аппаратов замедленного повтора. Специально для Олимпиады были построены 40 цветных передвижных телевизионных станций. После Олимпиады эти станции передали многим телецентрам Советского Союза. Это дало возможность начать цветное телевещание в отдалённых регионах, где ранее оно отсутствовало.
Образы Олимпиады-80 продолжают жить и в современной культуре. Так, кадры с церемонии открытия, включая зажжение огня и выступления хореографических групп, вошли в клип Дельфина «Весна». Атмосфера праздника здесь обрела какое-то новое меланхоличное настроение — как будто из глубин прошлого доносится не столько радость, сколько ностальгия по навсегда ушедшему времени.
Несмотря на бойкот, Олимпиада стала поистине эпохальным событием и последним бесспорным успехом Советского Союза. Незаявленная, но ощущаемая всеми цель — продемонстрировать способность коммунистической страны организовывать мероприятия мирового уровня и принимать сотни тысяч гостей — была достигнута. Наследие Игр живо и сегодня: в архитектуре, массовой культуре и личных воспоминаниях миллионов людей.
Автор ведёт телеграм-канал о книгах и чтении — подписывайтесь, чтобы больше узнавать о новых интересных изданиях, историческом нон-фикшене и многом другом.
Издательство Ruinaissance выпустило книгу писателя Владимира Коваленко «Вторгается ночь». По сюжету, после 24 февраля 2022 года от героя романа уходит жена, выбравшая эмиграцию. Молодой человек остаётся в России, знакомится с петербургским андерграундом и переосмысляет свою жизнь.
Презентация книги состоится 12 июля в московском книжном магазине «Рупор». В преддверии мероприятия мы поговорили с Владимиром Коваленко и основателем издательства Ruinaissance Павлом Лукьяновым — о новой книге, современной литературе и русской культуре.
Владимир Коваленко
— Как для вас началось писательство?
— Литература всегда была в моей жизни. Моя дорогая мама с раннего детства читала мне книги, одной из любимых была «Хоббит» Толкиена. Мама писала стихи и в советское время публиковалась в газетах, мне хотелось также. «Моя мама — поэт», — думал я, гордился и восторгался.
Потом читал сам, много и взахлёб. Дома была прекрасная библиотека, большая, постсоветская — приключения, классика художественной литературы, энциклопедии. Книга для меня — что-то постоянное и основательное, центр моего мира. Человек умирает, а его слова, переживания и мысли остаются.
Первые простенькие стихи я написал лет в семь. Писал в школе сочинения в стихах, школа была хорошая, учителя разрешали. В 14 лет мама отвела меня в литературный кружок, я начал писать стихи более-менее на постоянной основе, «околопрофессионально». Преподаватели рассказали, как надо, а как не надо, например поэт Михаил Зверев, за что я ему очень благодарен. Я тогда был очень романтически настроен, вдохновляли всякие романтические личности, вроде Лермонтова и прочие. Очень сильно нравилась цитата Гессе, которую он сказал в детстве: «Я буду поэтом или никем». Ну вот так я и думал, возможно, этим сломал себе успешную карьеру бизнесмена или управленца.
Постепенно стал выигрывать конкурсы, получил грант на книгу. Потом понял, что поэзия в кризисе — либо бары, либо сетевая литература, и решил писать прозу. Написал «Ах-Куй», он стал лонгселлером — и понеслось.
— Как стартовать молодому писателю?
— Тяжело. В больших издательствах своя волна — попасть туда достаточно сложно. Есть конкурсы, курсы и премии, но они не совсем прозрачны, для отбора новых кадров нет ясной схемы.
Можно всю жизнь потратить на обивание порогов издательств и так ничего и не добиться — в ответ только чеширская улыбка, а почему отказывают прекрасным писателям — не ясно, возможно, не попадают в систему «свой — чужой».
У нас в литературе надо создать какой-то институциональный каркас, нет системы, нет отбора. На 150-миллионную страну несколько издательств из Москвы — сильно страдает региональный аспект. Фестивали тоже централизованы, обычно приезжают одни и те же люди.
Я бы рекомендовал молодым не сдаваться, искать своих, создавать сообщества, работать с книгой, создавать точки притяжения, меньше смотреть на места, где говорят о том, «как вы написали эту книгу», меньше про травму, больше внимания к содержанию, к тому, где нерв жизни. Без нас русская литература не станет снова великой.
— Книги «Ах-Куй» и «Бог, которому нужен врач» стилистически различны — как по форме, так и по содержанию. Что ожидать от новой книги?
— «Вторгается ночь» не похожа на то, что я писал ранее. «Ах-Куй» — это игровой хулиганский роман об авторе и книге, хотя он и самый популярный — перевод на иностранные языки, семитысячный тираж, совокупный с допечатками, и топы продаж. «Ничто» — эдакий «шаманский» философский трактат о Боге. «Ток Ток» — рассуждение о смерти с оммажем Филиппу Дику, там в конце вообще не ясно, умерли ли все или нет. «Бог, которому нужен врач» — это мистическое путешествие по России и детектив о картинах Малевича. То есть всё, написанное до «Вторгается ночь», — это всё равно больше из разряда фантазии, про аллюзии и рассуждения.
Новая книга — автофикшн: треть придумана, треть — произошедшее со мной, а треть — произошедшее с другими людьми. Это роман про настоящее, про то, что пережил я или другие люди, а выдумка в основном нужна, чтобы эти вещи объединить и сгладить углы. До этого я в книгах всегда старался фантазировать, мне казалось, что книга должна создавать новую мифологию. Хотелось сформировать какой-то такой необычный мир внутри нашей повседневности, поиграть, заняться безграничным творчеством, где я беру персонажей, идеи и на страницах сталкиваю их друг с другом.
«Вторгается ночь» — не такой. В нём я заземлился, повзрослел, он про живых людей.
Роман начинается в мой день рождения, в марте 2022 года. На фоне СВО от героя уходит жена и сбегает в Тбилиси со всеми сбережениями. Он пытается понять, стоит ли ему уехать за ней или выбрать Россию? В какой-то мере это про русских, про такой развод с мягким антирусским способом мышления тех лет. У меня до сих пор ощущение, что до 2022-го бытие было такое мягкое, спокойное и болотистое. Жили, что-то там обсуждали, какие-то были публичные псевдополитологические дискуссии, словно во сне. А потом как понеслось. Вот смотришь на XX век и понимаешь, как всё было непросто и как наши бабушки и дедушки жили.
Мой персонаж окончательно взрослеет и вылупляется из сытого, спокойного, болотистого морока предыдущего этапа 2000–2010‑х, осознаёт себя русским, смотрит на неминуемую судьбу и принимает суть человеческой жизни, в которой от самого человека мало что зависит. «Счастье — в объятиях родных, политика будет всегда, Россия — наша Родина, а смерть — она неизбежна». Примерно так.
— Не кажется ли вам, что нужна некоторая историческая перспектива, чтобы писать про текущие события?
— Важно зафиксировать время, его характер, создать образ того, как это было. Потом может сбиться взгляд, захочется докрутить, кого-то принизить, что-то написать в чёрных тонах, что-то — в белых. А в книге — про петербургскую «Листву», которая уже закрылась и будет переоткрываться. То есть уже получается некий такой памятник тем дням и русской тусовке в Северной столице. Потом это станет историей и восприниматься будет по-другому.
Конечно, важны обе перспективы. Этот текст, скорее, про современность. Многие персонажи — это мои знакомые и друзья, описаны реальные события вокруг магазина «Листва», про клуб «Ионотека» и так далее. Текст о насущном, поэтому он кардинально отличается от других произведений.
— Можно ли сказать, что эта книга посвящена России?
— Да, книга полностью про выбор в сторону России, про развод с предыдущей Россией до 2020‑х годов, которой уже не будет. Памятник нашему времени.
— Почему важно было обозначить, что действия происходят на другой планете? Неужели есть планеты, на которых всё также ужасно?
— Каждый писатель создает параллельный мир, параллельную Землю. Потому что моя книга — это художественный текст с элементами реальности. Я хотел добавить эту часть, чтобы люди не относились слишком серьёзно, потому что очень часто воспринимают автофикшн как дословный дневник, а это не так.
— Вы встречали в жизни описываемых вами героев?
— Почти всех — кроме, наверное, пары элементов типа двух эмигрантов в Тбилиси и ещё каких-то. Большая часть событий — реальность. Света, жена героя, выдумана — это собирательный образ из пары историй, когда распадались семьи и люди разъезжались. В остальном — почти всё соткано из элементов реальности.
— Света и Володенька — обычные протагонисты или их образы олицетворяют нечто большее, вечное?
— Это и герои, и отображение двух Россий. Первая — осталась с Родиной, работает, живёт, превозмогает. Вторая — бросила и уехала, перечеркнула и нашла новое. Главные герой отождествляет русскую Россию, он не может уехать, его там никто не ждёт — это бесполезно. Кроме его политического проекта, кроме России — у него ничего нет. Его судьба — Россия. Жена — этакий номад, который способен и предать, приспособиться, убежать, пристроиться.
— Почему Володеньке было важно (но он никак не мог) разглядеть свой цвет глаз?
— Главный герой пытается понять, какого цвета были бы глаза у его нерождённых детей, которых они с супругой планировали.
— Почему у всех упомянутых в тексте девушек красная помада, даже у любимой Светы? Есть ли какой-то в этом смысл?
— Нет, просто подчёркивал женственность. Возможно, что-то подсознательное.
— Роман — дневник человека с шизофренией?
— Этого я не закладывал. Я писал текст в состоянии очень сильного расстройства: тогда началась СВО, потом меня сократили, убили Дашу Дугину, с которой я был хорошо знаком, мобилизация — всё это с марта по октябрь, полгода почти. Это состояние и хотел передать, видимо, получилось.
— Что вы считаете классикой военной прозы XX века?
— Тут можно вспомнить приключение романы а‑ля романтический XIX век, например «Капитан Сорви-голова» Луи Буссенара, работы после Первой мировой — Ремарка, Селина, Юнгера. Есть игровая форма сербского писателя Милоша Црнянского — роман из абзацев «Дневник о Чарноевиче».
Наша проза про Гражданскую и около — «Тихий Дон» Шолохова, «Конармия» Бабеля. Советская проза о Великой Отечественной войне — классика. Виктор Некрасов «В окопах Сталинграда» — это вообще «Рагнарёк». За XX век войн было много, к сожалению, и писателей достойных было много.
— Нужно ли быть участников событий, чтобы писать о войне?
— Я старался написать роман с точки зрения обычного человека, не военного. Про то, как война, пусть и фоном, влияет на горожанина.
Обычно проза про периоды нестабильности политической ассоциируется с военной. Но мне кажется, важен и взгляд человека, который самими боевыми действиями не затронут, у которого рушится жизнь, который перерождается, меняется, взрослеет, делает выбор. Это про нас, про тех, кто работает в России, верит в Россию, остаётся в России. Это тоже важно — крайне важно, потому что таких текстов очень мало, если они вообще есть. Современная проза про период СВО — это про боевые действия. Я пишу от лица обычного человека, у которого на фоне политики жизнь распалась.
— С каким бы предметом вы бы продавали новую книгу: лопатой, компасом?
— Наверное, с книгой Юнгера «Уход в лес». Там про то, что единственное, что можно сделать, — сбежать от мира. У меня в книге есть ветка про «Путешествие по реке» — что на самом деле наша судьба нам не принадлежит — нами управляет божественный промысле, а большая вода — лучшая метафора Бога.
Павел Лукьянов
— Как бы вы описали своё издательство?
— Ruinaissance издаёт книги тех русских писателей, историков, философов, переводчиков и поэтов, которые игнорируются как монополистами книжного рынка, так и официальным литературным процессом.
Мы устали наблюдать за процессом выдавливания талантливых авторов из культурного поля и ставим перед собой простейшую задачу: перевернуть ситуацию в книгоиздании. Читатель, замученный унылыми чиновниками от литературы, жаждет именно тех книг, которые мы ему предлагаем. Мы находимся в выигрышной ситуации, поскольку просто печатаем выдающиеся лучшие русские тексты, которые из-за политической зашоренности отбраковываются крупными литературными издательствами.
Мы — сторонники свободного литературного рынка и уверены, что рынок действительно «всё порешает», как того требуют книжные монополисты вкупе с властями.
— Вы получили техническое образование и работали в Центре ядерных исследований. Что из прошлой «технической» жизни помогает вам сегодня в издательской деятельности?
— Опыт управления процессами, организации и планирования, постановка задач, выдерживание сроков, согласование условий. Набор сухих банальностей, поверх которых всегда царит магия любви к литературе, слову и книгам. И я вижу, что наше небезразличие к русской литературе и истории находит небезразличный ответ в глазах и сердцах русских читателей.
— Как вы узнали про писателя Владимира Коваленко?
— Вероятно, из интернета. Свободный доступ к информации открыл русскому читателю множество имён. Как я сказал выше, мы лишь выбираем наиболее интересные жемчужины.
Русские — литературная нация. Интересных и даже выдающихся писателей — очень много. Осталось лишь издать самых лучших, к числу которых я могу отнести и Владимира Коваленко.
— Почему решили издать новую книгу Владимира?
— Художественное осмысление текущего этапа русской трагедии — это подвижный и живой процесс. Автор ставит перед собой задачу выйти за рамки удобного городского быта, в котором он, как и многие из нас, продолжают жить на фоне близкой и страшной войны. Это интересный опыт, талантливо исполненный, с авторской интонацией.
Для нас «Вторгается ночь» — одна из книг о страшном периоде после 2022 года, когда Россия наконец-то очнулась, чему тут же воспротивился как внешний мир, так и многие внутри самой страны. Роман именно и рассказывает о той обывательской стороне каждого из нас, которая вдруг почувствовала себя незащищённой и при этом неожиданно свободной.
— Какое у вас отношение к современной русской прозе — кого из авторов вы для себя выделяете?
— Я выделяю тех авторов, которые представляют интерес для читателей: обладают авторским языком, интересно рассказывают историю и, как любой хороший писатель, вызывают в читателе ощущение узнавания, ощущение «своего» текста. Как будто читатель натыкается не на нового автора, а на давнего знакомого или близкого друга.
Если нужны имена, то назову наших авторов, чьи книги или вышли или готовятся к выходу в 2025 году:
Владимир Лорченков. Трёхтомник о русской литературе «Записки библиотекаря» стал нашим первым хитом продаж. «Царь горы» вышел с дополнением в виде авторской статьи об истории написания и издания книги (это целый отдельный роман — поскольку книжные монополисты российского рынка занимаются «засушиванием», а не оживлением культурного ландшафта, и Лорченков попал под каток российского печатного «бизнеса»).
Ирина Петрова. Книга «Луганский дневник. 2014–2021 гг.» — реальный дневник писательницы, который она вела в осаждённом Луганске. Она писала в ЖЖ под мужским псевдонимом, опасаясь СБУ. И не дожила всего полугода до прихода русских войск.
Антон Серенков. Книга «Чемодан. Вокзал. Россия» — уникальная попытка, причём удачная, написать роман, стилизованный под текст, который мог бы написать автор второй волны эмиграции, если бы сообразил представить свои воспоминания о Второй мировой как популярный в послевоенное время жанр нуар.
Иван Жуковский-Волынский. «Арап и Петя» — это развёрнутый комментарий к «Азбуке в картинках» Александра Бенуа. Это описание мира дореволюционной России, каким он представляется русскому мальчику, родившемуся в 1990‑х годах в Санкт-Петербурге.
Илья Ковалёв. Роман «Адописная икона» — блестяще написанный историко-литературоведческо-культурологический роман об истоках русской трагедии 1917 года, развитии этой трагедии в рутину и странному в своей комичности торжеству и закату этой чуждой страницы русской истории.
— Что бы вы посоветовали авторам?
— Тексты не рецензируются, но мы отвечаем всем, просто нужно набраться терпения.
«Общество распространения полезных книг» — интернет-проект, который уже 10 лет выкладывает редкие издания и статьи самой разной направленности. На главной странице сайта «ОРПК» можно найти произведения с интригующими названиями: «Петербург ночью (Большая панорама, иллюстрирующая ночную жизнь столичного омута)» (1910), «Заклятие Лениным и Троцким (История появления одного заговора)» (1924), «Поэзия псковских кладбищ» (1929), «Еврейские элементы „блатной музыки“» (1931), «Операции образования искусственного влагалища» (1939) и многие другие. Сейчас в онлайн-коллекции «Общества» — более 15 тысяч книг, цитат и иллюстраций.
В 2025 году «ОРПК» выпустило свою первую книгу — переиздание краеведческой работы Ивана Иосифова «Мумификация в горах Кавказа. Балкарские мумии» (1928).
Мы поговорили с основателем «Общества распространения полезных книг» Михаилом Климиным об идее проекта, реинкарнации забытых текстов, главных находках и издательских планах.
— «ОРПК» позиционирует себя как «ложа вольных книжников» и борется с забвением редких книг. В чём заключается идеология и миссия вашего проекта?
— Если говорить лаконично, миссия «ОРПК» заключается в распространении редких и необычных книг, изданных на русском языке. Однако за этой лаконичностью скрывается сложная многовекторная структура, состоящая из разных принципов, правил, гипотез и идей.
Допустим, мы начинаем с вопрошания «Что есть популяризация книг в наши дни?» и получаем ответ — это противостояние мейнстриму мимолётности цифровой культуры и клиповому сознанию. Предложение незнакомому человеку остановиться и прочитать книгу звучит как вызов. В то же время «ОРПК» с удовольствием использует цифровые технологии, паразитирует на них, распространяя свою информацию по дельтам цифровых рек.
Михаил Климин
Мой проект очень амбициозен. «ОРПК» — это не просто электронная библиотека, коих в интернете множество, — это своеобразный библиографический указатель, собирающий в себе необычное и забытое в рамках русскоязычного книгоиздания. Если выражаться метафорами, путь, который я прошёл как книголюб, воплотился в сайте «ОРПК», и порой для случайного путника этот опыт оказывается паролем к ранее недостижимому уровню знания о книгах. Тот когнитивный диссонанс, который вызывает это столкновение, то удивление и порой отрицание, и есть одна из ключевых метафор библиопропаганды.
«ОРПК» сочетает в себе серьёзность и иронию. Я не отношу себя к скучным академистам и считаю, что книги должны завлекать читателя, заинтересовывать его, веселить и наполнять порой знанием, а порой — ужасом.
— Как родилось название «Общество распространения полезных книг»?
— В русской культуре уже был одноимённый проект, он издавал книги для крестьян, и в целом не зарекомендовал себя как особо феноменальный культурный прорыв. Однако, прочитав это название, я влюбился в слово «полезный». Что есть польза от книги? Например, я часто, смеясь, отвечаю, что книга профессора Рабиновича «Операции образования искусственного влагалища» безусловно одна из самых полезных книг, найденных мною в жизни, ведь она помогает женщинам стать женщинами.
Как и во многих других случаях, слово «полезный», в связке с многими публикуемыми нами книгами, завязывает узелок парадокса и рвёт грань реальности, образуя память и впечатление.
— Почему сегодня важно возвращать к жизни забытые или малоизвестные тексты? Как эти неожиданные находки откликаются современному читателю? Какие типы книг и тем чаще всего попадают в поле вашего внимания?
— Что же, продолжу размышление о важности библиопропаганды. Как я уже отмечал ранее, для популяризации книг важно подключиться к мейнстриму. Говорить себе, что я нахожусь не в пыльном, закрытом от мира чулане, а существую в самом центре проживаемого здесь и сейчас бытия, и в этом бытии важнейшей задачей для меня является сохранение способности к мышлению и осознанию себя. Как для верующего человека важно перебирать чётки, так для книголюба отрадно перебирать книги.
Библиопропаганда — это моя медитация, в которой смешивается удовольствие от прочитанного с предвкушением от предстоящего чтения.
Книги часто оказываются совершенно непредсказуемым зеркалом нашей повседневности. Например, во времена ковида мы и подумать не могли, какую роль в наше время станут играть беспилотники, а книга об их предках была уже издана в 1925 году — «Самолёт без лётчика и управление им по радио».
Если говорить о, скажем так, жанровом разнообразии, то для «ОРПК» нет никаких границ. Это могут быть книги про творчество душевнобольных, руководства по выбору супругов, забытая лубочная литература начала XX века с дикими названиями, альбомы про типы надгробных памятников, собрания эпитафий, книги про половое воспитание и шокирующие исследования половых извращений… Это могла бы быть книга по математике с формулой нирваны, бесчисленные путевые впечатления, необычные медицинские исследования, романы забытых авторов, стихотворения посредственных поэтов и так далее.
Мир книг безграничен, и я, выбирая одно из множества изданий, слышу лишь щелчок бусины. Как будет интерпретировано это издание читателем — это уже другой вопрос, с ответами на него порой совершенно непредсказуемыми и удивительными.
— Ваше первое печатное издание — книга «Мумификация в горах Кавказа. Балкарские мумии» — перевыпуск оригинального краеведческого труда 1928 года. Расскажите о подготовке этой работы.
— Издание книг долгое время оставалось для меня заветным желанием. Я понимал, что так или иначе это когда-нибудь произойдёт. Благодаря книжному магазину «Фламмеманн» мечта наконец осуществилась.
Я считаю очень важным для «ОРПК» оставить не только цифровой след, но и след в материальном мире. А что может быть лучше книги? Представляю себе, как долго живут книги, какое приятное открытие они могут принести будущему читателю, найденные на пыльном чердаке.
И вот опять парадокс. За прошедшие 25 лет мы могли наблюдать невероятную эволюцию телефонов — от простых кнопочных до мощнейших компактных компьютеров. Если провести умозрительный эксперимент, смогли бы мы сейчас с лёгкостью извлечь информацию из телефона 20-летней давности? Это было бы, по крайней мере, трудно и потребовало бы от нас дополнительных усилий. Для книги же ничего не изменилось, достаточно владеть навыками чтения. Мы можем открыть издание начала XIX века и прочитать его так же легко, как и книгу, изданную в наше время. Это удивительный парадокс книги и её бессмертие.
Оригинальное издание 1928 года
Выбор первой книги в определённом смысле стал случайностью — просто её получилось издать быстрее, чем две другие, намеченные нами к изданию. Сама книга является чрезвычайной редкостью, на бумаге встретить оригинал практически невозможно.
Иллюстрации оригинального издания
— Почему не просто репринт?
— Идею репринта мы отвергли — создавать копию книги, когда есть оцифрованный оригинал, кажется бредовой идеей.
— С какими трудностями вы столкнулись при переиздании почти столетнего текста? Пришлось ли реставрировать старые фотографии, подбирать современные, но «аутентичные» шрифты, искать бумагу «под старину» или идти на другие эксперименты?
— Мы подобрали шрифты из оригинального издания и по максимуму старались сохранить с ним связь, чтоб показать свою уважительную позицию к оригинальному изданию. Однако стоит подчеркнуть, что изданная нами книга — это часть эстетически продуманной книжной серии, которая задаёт свой вектор книжной реальности.
Переиздание 2025 года
— Какие планы у «ОРПК» на будущее?
— Летом этого года «ОРПК» исполнится 10 лет. Первые пять лет прошли в поиске структуры проекта, в процессе сохранения и популяризации книг — они реализовались в виде сайта. Последующие пять лет я занимался наполнением сайта и добавил на него более 15 тысяч книг, цитат и иллюстраций.
Следующим этапом в развитии «ОРПК» я вижу создание материальных объектов. Сейчас мы практически подготовили к печати одну из самых необычных книг, что я встречал в жизни, — «Сборник кличек крупного рогатого скота».
Мне хотелось бы видеть переизданными многие любимые мною и нашими читателями книги. Хочется, чтобы наши книги были доступными, их читали и дарили друг другу.
