Опасные связи Зинаиды Гиппиус

От
Климент Таралевич
-
Портрет Зинаиды Гиппиус 1906 года, выполненный в Париже художником Львом Бакстом, коллегой Гиппиус по творческому объединению «Мир искусства»

Хотя совре­мен­ный мир несколь­ко раз­мыл сте­рео­ти­пы харак­те­ров и пове­де­ния меж­ду пола­ми, даже по нынеш­ним мер­кам рус­ская писа­тель­ни­ца Зина­и­да Гип­пи­ус была не по-жен­ски бру­таль­на. Не слу­чай­но она пуб­ли­ко­ва­лась под муж­ски­ми псев­до­ни­ма­ми, пред­по­чи­та­ла муж­ские наря­ды, при­выч­ки и муж­ское обще­ство жен­ско­му. Муж­ской костюм, да на жен­щине! Мода и вку­сы сме­ни­лись, но чело­ве­че­ская суть не изме­ни­лась. Необыч­ный клас­си­че­ский наряд (пла­тье или костюм-трой­ка), оде­тый про­ти­во­по­лож­ным полом, всё ещё может вызвать воз­буж­де­ние у публики.

Порт­рет Зина­и­ды Гип­пи­ус 1906 года, выпол­нен­ный в Пари­же худож­ни­ком Львом Бак­стом, кол­ле­гой Гип­пи­ус по твор­че­ско­му объ­еди­не­нию «Мир искусства»

Иной раз читая про рус­ский Сереб­ря­ный век, пора­жа­ешь­ся, насколь­ко цик­лич­на исто­рия и насколь­ко же мы, наши лите­ра­тур­ные сюже­ты и даже поли­ти­че­ский дис­курс силь­но не изме­ни­лись за сто лет. Ну, прав­да, мы ста­ли чуть про­вин­ци­аль­нее, чем наши пред­ки. Нын­че рус­ско­му писа­те­лю гораз­до слож­нее стать попу­ляр­ным на Запа­де, чем это было в нача­ле про­шло­го века.

Ска­жем, куль­тур­ные кон­так­ты на низо­вом уровне. Тот факт, что пре­док Зина­и­ды Гип­пи­ус — немец Адоль­фус фон Гинг­ст, при­е­хал в Рос­сию ещё в эпо­ху Ива­на Гроз­но­го и открыл в Москве свой книж­ный мага­зин в 1534 году, нам кажет­ся доволь­но необыч­ным собы­ти­ем, хотя это было баналь­но­стью для гораз­до более муль­ти­куль­тур­ной и гло­ба­ли­зи­ро­ван­ной Рос­сии нача­ла XX века. Я вооб­ще не удив­люсь, если в мос­ков­ской Немец­кой Сло­бо­де вре­мён Бори­са Году­но­ва жило боль­ше нем­цев, чем ныне живёт в Москве.

Жаль, что с 1917 года был взят тренд на «денем­чу­ри­за­цию» Рос­сии. Кажет­ся, мы все от это­го немно­го поте­ря­ли. Поли­ти­кам было бы про­ще вести дела с Евро­пой, биз­не­су и твор­че­ской интел­ли­ген­ции было бы так­же про­ще про­да­вать рус­ские това­ры и куль­ту­ру, если бы низо­вые — дело­вые или даже семей­ные — свя­зи не пре­рва­лись с европейцами.

«При­езд ино­стран­цев в Моск­ву XVII сто­ле­тия» — клас­си­че­ская кар­ти­на от масте­ра доре­во­лю­ци­он­но­го соц­ре­а­лиз­ма в живо­пи­си Сер­гея Ива­но­ва, 1901 год

Рас­сказ Зина­и­ды Гип­пи­ус «Япо­ноч­ка» — это доволь­но необыч­ная эми­грант­ская исто­рия. Про­чи­тав сей чер­нуш­ный сюжет, мне сра­зу ста­ло ясно, поче­му Гип­пи­ус защи­ща­ла неод­но­знач­ную поэ­му сво­е­го собра­та-эми­гран­та Геор­гия Ива­но­ва «Рас­пад ато­ма». Он тоже писал хлёст­ко и не без «пер­чин­ки», кото­рая в уме­рен­ных дозах при­да­ёт непло­хой драйв сюжету.

Не ста­ну защи­щать оба про­из­ве­де­ния с худо­же­ствен­ной точ­ки зре­ния, но с исто­ри­че­ской они — вели­ко­леп­ный памят­ник тому, что чело­ве­че­ская нату­ра не силь­но меня­ет­ся. То, что сего­дня нам кажет­ся деге­не­ра­тив­ной совре­мен­но­стью, при­шед­шей из ниот­ку­да, это на самом деле посто­ян­ный эле­мент реаль­но­сти, кото­рый про­сто в неко­то­рые эпо­хи вре­мен­но про­па­да­ет из наше­го фокуса.

Япо­ноч­ка

Опуб­ли­ко­ва­но впервые
в газе­те «Послед­ние ново­сти» (Париж)
28 авгу­ста 1932 года

I

— Он сего­дня вер­нёт­ся, прав­да? — ска­за­ла высо­кая тонень­кая девуш­ка, почти девоч­ка, с таки­ми свет­лы­ми воло­са­ми, что изда­ли они каза­лись седыми.

— Папа? — ото­зва­лась Анна Ильи­ниш­на, сидев­шая у окна про­стор­ной гости­ной за каки­ми-то бума­га­ми. — Гово­рил, сего­дня. Да вот, не он ли?

Пыш­но­во­ло­сая Ли-ди не успе­ла бро­сить­ся в перед­нюю; Павел Ильич был уже на поро­ге. Она тот­час повис­ла ему на шею.

— Поду­ма­ешь, недол­го рас­ста­ва­лись, — усмех­ну­лась Анна Ильи­ниш­на, пол­ная пожи­лая жен­щи­на, под­хо­дя к бра­ту. — Как ты на три дня в Бель­гию, — не дождёт­ся, точ­но ты опять пропадёшь.

Ли-ди и за обе­дом не спус­ка­ла глаз с отца, ожив­лён­но что-то ему рас­ска­зы­ва­ла. Дума­ла она по-фран­цуз­ски; но дома было заве­де­но гово­рить по-рус­ски, а с отцом ей и самой по-рус­ски было поче­му-то гово­рить при­ят­нее. Она не похо­жа на отца, как не быва­ет похож дет­ский порт­рет на чело­ве­ка в зре­лые годы: Павел Ильич немо­лод, широк и пло­тен. Но такие же пра­виль­ные, кра­си­вые чер­ты лица у обо­их; такие же, чуть раз­ве тем­нее, воло­сы и у него; такие же серо-синие гла­за; и те же широ­кие, пуши­стые полос­ки бро­вей: от них в обо­их лицах было что-то упря­мое, страст­ное и робкое.

Павел Ильич всё погля­ды­вал на чет­вёр­тый при­бор. Нако­нец, спросил:

— А где же дру­гая… моя дочка?

— Все­гда опаз­ды­ва­ет. При­дёт, — вскользь отве­ти­ла тётка.

После кофе Павел Ильич пошёл к себе. Частые дело­вые поезд­ки в Бель­гию (он был вид­ный инже­нер) ста­ли утом­лять его, осо­бен­но в послед­нее вре­мя. Но и домой воз­вра­щал­ся он теперь в каком-то смут­но-тре­вож­ном состоянии.

Домой! Этот «дом» был у него совсем недав­но. Для семьи сво­ей Павел Ильич Кор­вин с 17-го года «про­пал без вести». Для Кор­ви­на с того же года про­па­ла его семья. Он не знал, что ста­рик-отец умер в мос­ков­ской тюрь­ме, а моло­дая жена, ещё рань­ше, — в нетоп­ле­ной боль­ни­це. Но не знал он так­же, что стар­шая его сест­ра, энер­гич­ная жен­щи­на-врач, дав­но суме­ла выбрать­ся с дву­мя малень­ки­ми девоч­ка­ми за гра­ни­цу. Поис­ка­ми явно погиб­ше­го бра­та ей неко­гда было зани­мать­ся: сооб­ра­зив поло­же­ние, она тот­час при­ня­лась пере­учи­вать свою меди­ци­ну, добы­вать фран­цуз­ский диплом. Труд­но при­шлось в нача­ле: под­го­тов­ка к экза­ме­нам, средств почти ника­ких, дети на руках… Но и тут вывер­ну­лась: отда­ла пока дево­чек в какой-то полу­при­ют — полу­пан­си­он к «Petites Soeurs» (фр. «Малые сёст­ры». — Ред.), а сама бес­страш­но пове­ла сту­ден­че­скую жизнь.

Всё это было дале­ко поза­ди. И в тот год, когда Анне Ильи­нишне попа­лось на гла­за газет­ное сооб­ще­ние о рабо­тах бель­гий­ско­го инже­не­ра Paul Korvine, — она уже име­ла место при фран­цуз­ской кли­ни­ке, уют­ную квар­тир­ку, а девоч­ки гото­ви­лись дер­жать bachot (экза­мен на атте­стат зре­ло­сти. — Ред.).

Так нашёл Павел Ильич свой «дом». Служ­бу в Брюс­се­ле оста­вить он не мог; устро­ил­ся так, чтоб туда наез­жать, а жить — «дома». Взя­ли боль­шую квар­ти­ру в тени­стом Auteuil, — Кор­вин очень хоро­шо зара­ба­ты­вал, скром­ни­чать нуж­ды не было. И потек­ла мир­ная жизнь.

Ничто в ней, как буд­то, не меня­лось. Но есть пере­ме­ны, — и это самые ковар­ные и неждан­ные, — кото­рых дол­го не заме­ча­ешь. Заме­тишь вдруг, когда всё уже совер­ши­лось. Такую пере­ме­ну открыл в себе, совсем недав­но, Павел Ильич.

Вой­дя в каби­нет, Кор­вин зажёг зелё­ную над сто­лом лам­пу; сел на широ­кий кожа­ный диван; задумался.

В дверь тихонь­ко посту­ча­ли. Она отво­ри­лась, но кто вошёл, — нель­зя было заме­тить в зелё­ном полу­су­мра­ке; как буд­то, — никто не вошёл. Кор­вин вско­чил с дива­на; и малень­кое суще­ство, сто­я­щее рядом с этим круп­ным, высо­ким чело­ве­ком, каза­лось ещё меньше.

— Я вас потре­во­жи­ла, па? Я хоте­ла ска­зать вам bonsoir («доб­рый вечер». — Ред.).

— Нет, что ты! — Кор­вин взял её за руки, уса­дил под­ле. — Ну, как? Дай погля­деть на себя, — он про­тя­нул руку и под­нял немно­го лам­пу над сто­лом, — всё учишь­ся? Не заучи­лась ещё?

Малень­кое суще­ство улы­ба­лось. Свет падал теперь на эту улыб­ку, такую пере­мен­ную, такую непо­движ­ную, слов­но это была сама фор­ма кро­шеч­но­го розо­во­го рта. Чёр­ные, как мато­вый уголь, воло­сы, в кру­жок под­стри­жен­ные, совер­шен­но пря­мые, спус­ка­лись до бровей.

Кор­вин загля­нул ей в гла­за. Они, может быть, смот­ре­ли на него, — может быть, нет. В узких про­ре­зах век гла­за её были, как буд­то, без зрач­ков: влаж­ная, сплош­ная чернота.

— Вы, зна­чит, хоро­шо? — ска­за­ла Тэ-ки, улы­ба­ясь. — Зна­чит, теперь пойду.

Гово­ри­ла по-рус­ски без акцен­та, как все, начав­шие в дет­стве с рус­ско­го язы­ка; но несво­бод­но, — гораз­до более несво­бод­но, чем Ли-ди, — и без выра­же­ния. Впро­чем, у неё и голос был такой: ров­ный, ровно-весёлый.

— Да куда, поси­ди, — удер­жи­вал Кор­вин, не выпус­кая её рук. — Рас­ска­жи, что дела­ла? Всё лекции?

— Всё лек­ции. Надо мно­го рабо­тать. Это ниче­го, хорошо.

Она, было, села, но опять вста­ла. Гля­дя близ­ко на её лицо, све­жее, ров­но смуг­лое, без тени румян­ца, с пре­лест­ной лини­ей ова­ла, Кор­вин думал, что оно похо­же на толь­ко что сне­сён­ное яич­ко; быва­ют такие: малень­кие, почти про­зрач­ные, и не белые, а тем­но­ва­тые, тёпло-коричневые.

— Ну, сту­пай, непо­се­да, — ска­зал он, нако­нец. — Беги.

Малень­кая девуш­ка неслыш­но выскольз­ну­ла из ком­на­ты. Все­гда ходи­ла неслыш­но. И лег­ко, буд­то тан­цо­ва­ла (sic!).

Муж­чи­на на бал­коне. Худож­ник Павел Чели­щев, 1921 год, Гер­ма­ния
Пред­ла­гаю пред­ста­вить глав­но­го героя, Пав­ла Кор­ви­на, при­мер­но таким

II

В самый год вой­ны, ста­рик Кор­вин, извест­ный мос­ков­ский про­мыш­лен­ник, воз­вра­тясь из обыч­но­го сво­е­го, дело­во­го, путе­ше­ствия в Сибирь и на далё­кий восток, — при­вёз моло­дой невест­ке пода­рок — вто­рую доч­ку. «Белень­кая уж есть, вот тебе чёр­нень­кая». Сопро­вож­дав­шие хозя­и­на упра­ви­тель и двое слу­жа­щих мно­го что-то рас­ска­зы­ва­ли, как попал­ся им ребе­нок, и как они его вез­ли. Ста­рик гово­рил толь­ко, что «сиро­точ­ка», и «мало не про­па­ла»; что «япо­ноч­ка», а пото­му надо покре­стить. Девоч­ку окре­сти­ли, и «сест­рён­ки» ста­ли жить в одной детской.

Павел Ильич пом­нит еще, в Москве (когда в послед­ний раз при­ез­жал туда с фрон­та) двух смеш­ных кро­шек в оди­на­ко­вых пла­тьи­цах, но уже совсем не похо­жих друг на друж­ку. Одна себя назы­ва­ла Ли-ли-ди… дру­гая — Тэ-тэ-ки.

А затем — про­вал, до дня, когда в париж­ской квар­ти­ре встре­тил он высо­кую свет­ло­во­ло­сую Ли-ди рядом с этой стран­ной чёр­ной кукол­кой — Тэ-ки, — и розо­во­гу­бой её улыбкой.

Для Пав­ла Ильи­ча и они, и сест­ра, были, преж­де все­го, семья, чудес­но обре­тён­ный «дом». Так он всех их вме­сте сра­зу и при­нял; жил в тихом празд­ни­ке. Лишь поне­мно­гу стал заме­чать, какие «доч­ки» у него, — раз­ные; как не похо­жа поры­ви­стая Ли-ди на ров­но-лас­ко­вую чёр­нень­кую кукол­ку, — дру­гую. Рос­ли вме­сте, а не друж­ны, хотя нико­гда не ссо­рят­ся. Ли-ди пре­крас­но учи­лась, но, кон­чив, — не захо­те­ла в уни­вер­си­тет: упря­мо реши­ла, что пой­дёт на спе­ци­аль­ные кур­сы, будет infirmière diplômée (дипло­ми­ро­ван­ная мед­сест­ра. — Ред.). Тэ-ки — при­леж­ная сту­дент­ка, ходит в Сорбонну.

«Ли-ди и малень­кая была каприз­на, с фан­та­зи­я­ми, — рас­ска­зы­ва­ет бра­ту Анна Ильи­ниш­на; — из пан­си­о­на я её бра­ла, от этих „Petites Soeurs“ — рыда­ла, и, вооб­ра­зи, до сих пор их наве­ща­ет. Ну, дру­гая, — та все­гда ров­ная, вез­де ей хоро­шо, и все хоро­ши. Доб­рая; толь­ко какая-то она… непривязчивая».

Кор­вин всё вгля­ды­вал­ся в «дру­гую», с каж­дым днём вни­ма­тель­нее; и — стран­но: живёт рядом, о жиз­ни её, и о ней самой, зна­ет Павел Ильич так же, как о Ли-ди и сест­ре; а кажет­ся ему порой — ниче­го не зна­ет. Всё в ней, — и тём­ное личи­ко с малень­ким, широ­ким носом, с бес­свет­ны­ми гла­за­ми, и каж­дое дви­же­ние тела, и ров­ная лас­ко­вость, — всё своё, ни на чьё не похо­жее; непо­нят­ное, неожиданное…

Вот уже сле­дит Павел Ильич, как она вста­нет, сядет, рас­сме­ёт­ся… Сле­дит, сама не зная, для чего; не пони­мая, поче­му эта чужая девоч­ка так его тре­во­жит; и что с ним делается.

Понял не ско­ро. Но понял.

Зим­ним утром, проснув­шись (не дома, в брюс­сель­ской сво­ей ком­на­те), — он вдруг почув­ство­вал, что малень­кое суще­ство это, всё цели­ком, с узки­ми, непро­ни­ца­е­мы­ми гла­за­ми и лёг­ким телом, — до слад­кой тос­ки вле­чёт его к себе.

Было чего испу­гать­ся. За годы ски­та­ний Кор­вин пом­нит вся­кие встре­чи; и слож­но­сти иной раз выхо­ди­ли (он не любил их, впро­чем). Но теперь, это… совсем что-то другое.

Закрыл гла­за — и сно­ва перед ним смеш­ное круг­лое личи­ко, непо­нят­ная улыбка…

«Посмот­рим, посмот­рим»… — шеп­тал, вско­чив, быст­ро оде­ва­ясь. Сра­зу все пред­ста­вил, что разум­но ска­зал бы ему дру­гой, или даже он сам себе. Ну, конеч­но, ещё бы… Толь­ко ниче­го ведь нет? А есть — не будет. Не будет.

Скольз­ну­ла быст­рая мысль: «зачем? Ведь я могу… женить­ся на ней?». Но и тут обо­рвал себя. Луч­ше вовсе ни о чем не думать.

С этой-то поры и ста­ли ему тяж­ки воз­вра­ще­ния домой. Надо казать­ся преж­ним, быть совсем таким, как всегда.

Таким не был. Казать­ся уста­вал. Отдых один — ни о чём не думать.

«Air fer et eau» (étude). Худож­ник Robert Delaunay, 1937 год

III

Пер­вый лет­ний дождь про­шу­мел. Солн­це, но душ­но; опять, вер­но, нале­тит ливень. Прон­зи­тель­но пах­нет све­жей лист­вой. С густых дере­вьев, на тихой ули­це, пада­ют свер­ка­ю­щие капли.

Павел Ильич с утра дома не был. Теперь изда­ле­ка шел пеш­ком; думал, хоро­шо, после дождя, прой­тись; но влаж­ная духо­та истомила.

Открыл дверь сво­им клю­чом. В квар­ти­ре тихо. Он загля­нул в сто­ло­вую. Там длин­ное окно, пря­мо в зелень дере­вьев, рас­пах­ну­то настежь. У решет­ки, спи­ной к нему, сто­я­ла малень­кая Тэ-ки.

Обер­ну­лась на шаги. Так быст­ро спрыг­ну­ла с поро­га, что лёг­кое, тём­но-крас­ное пла­тьи­це вспых­ну­ло на солн­це; тан­цу­ю­щим шагом подошла.

— Нико­го дома, па! — ска­за­ла, улы­ба­ясь. — Толь­ко я.

Кор­вин тяже­ло­ва­то опу­стил­ся на пер­вый стул. Про­ёел рукой по голо­ве, по свет­ло­му боб­ри­ку волос.

— Да, — про­го­во­рил он. — Да. Так нико­го? А вот ты…

Про­тя­нул руку и, охва­тив всю её, малень­кую, поса­дил к себе на колени.

— Вот так — ты — тоже сиде­ла у меня — дав­но… — лепе­тал он, теряя пони­ма­ние слов. Под широ­кой ладо­нью он чув­ство­вал холод­но­ва­тую све­жесть её обна­жен­ной до пле­ча руки. Розо­вая улыб­ка была так нестер­пи­мо близ­ка, что Кор­вин не пом­нил, когда поце­ло­вал её в пер­вый раз. Выры­ва­ясь, полу­при­хо­дя в себя, шеп­тал: «Деточ­ка, малень­кая моя… боль­шая… хочешь, я тебе всё… всю жизнь… Я всю, не бойся…».

Она и не дума­ла боять­ся. С лег­кой непо­движ­но­стью лежа­ла у него на руках. Так же гля­де­ли — не гля­де­ли на него гла­за без зрач­ков, так же улы­ба­лись не покрас­нев­шие от поце­лу­ев губы. Это неудив­ле­ние и весё­лое спо­кой­ствие на секун­ду отрез­ви­ли Кор­ви­на. Но Тэ-ки, высво­бо­див неж­ные, смуг­лые руки, обня­ла его за шею и, смеш­ным дви­же­ни­ем игра­ю­ще­го зверь­ка, при­льну­ла щекой к его лицу.

За окном опять хлы­нул тёп­лый ливень, и весе­ло шуме­ла под ним густая листва дерев.

IV

— Не пони­маю и не пони­маю, — сер­ди­то гово­ри­ла Анна Ильи­ниш­на. — Зачем ей пона­до­би­лось жить отдельно?

Ни Ли-ди, ни Павел Ильич (они втро­ём сиде­ли за вечер­ним чаем) не отве­ти­ли. Она продолжала:

— В самом деле, ну какой смысл? Стес­ня­ли её здесь, что ли? Да, нако­нец, она бед­ная девуш­ка, а теперь хоть и по-сту­ден­че­ски жить, не малое нуж­но содержание…

Павел Ильич, откаш­ли­ва­ясь, воз­ра­зил, негромко:

— Что это, Аня, пра­во… Это уж напрас­но. Сто­ит ли гово­рить. Сред­ства у нас есть. А она… ты обе­их вырастила.

Анна Ильи­ниш­на пожа­ла пле­ча­ми, сдер­жи­ва­ясь. В ней кипе­ла и доса­да, и смут­ное огорчение.

— Тётя, ну что ж, — лас­ко­во ска­за­ла ей Ли-ди. — Она все­гда… она и здесь отдель­но жила.

— Да… это прав­да. Я толь­ко не пони­маю. И какую она там ком­на­ту нашла? Мы долж­ны же знать…

— Ах, не бес­по­кой­ся, всё устро­ит­ся! — пере­бил её вдруг Кор­вин, встал и вышел из ком­на­ты. Ли-ди про­во­ди­ла его испу­ган­ным взглядом.

Дело в том, что у Кор­ви­на уже несколь­ко меся­цев, как име­лась на левом бере­гу, квар­тир­ка, наня­тая для встреч с Тэ-ки. Туда-то и реше­но было, что Тэ-ки пере­едет насо­всем. Он ли решил, она ли, — неиз­вест­но: у них всё реша­лось, дела­лось неиз­вест­но кем. Павел Ильич не бес­по­ко­ил­ся: она весе­ла, доволь­на, — зна­чит, всё идет, как надо. Если спра­ши­вал о чем-нибудь, — ред­ко отве­ча­ла; гля­дит, улы­ба­ет­ся; и он, гля­дя на её улыб­ку, забы­вал вопрос.

Одна­жды, — в самом ещё нача­ле, — отве­ти­ла. Он ска­зал: «Деточ­ка, мы женим­ся. Я на тебе женюсь». Вдруг при­под­ня­лась, — она лежа­ла у него на руках, — и так замо­та­ла чёр­ной голов­кой, что лёг­кие воло­сы запры­га­ли око­ло щёк. Он испу­гал­ся: «Нет? Не хочешь? Поче­му?». Она опять пока­ча­ла голо­вой, улыб­ну­лась… и в тот вечер он боль­ше не спра­ши­вал, поче­му она не хочет, что­бы они женились.

Люби­ла подар­ки. Заме­тив это, Кор­вин уже не знал удер­жу. Толь­ко бы уви­деть, как она, в ярком капо­ти­ке, выбе­жит навстре­чу и, на цыпоч­ках, тянет­ся обнять его, побла­го­да­рить. Страст­но люби­ла цве­ты. Павел Ильич, с подар­ка­ми, при­во­зил ей и цве­ты. Но она и сама ещё поку­па­ла, хотя не часто: была береж­ли­ва. Кор­вин не жалел для неё ничего.

А со всем тем — оста­ва­лась она и обыч­ной париж­ской сту­дент­кой. Посе­ща­ла лек­ции, зани­ма­лась. С Кор­ви­ным о сор­бонн­ских делах нико­гда, впро­чем, не гово­ри­ла; и он не заво­дил речи, боял­ся, видел, что она не любит. По прав­де ска­зать, невнят­ная какая-то болезнь перед ней нико­гда его не поки­да­ла; отку­да? Но он ниче­го не знал; он и не спра­ши­вал себя, что вле­чёт его к стран­но­му малень­ко­му суще­ству: любовь? страсть? Или слад­кая, пуга­ю­щая чуж­дость, неизъ­яс­ни­мая непонятность?

Часто выез­жал теперь из «дома» на вок­зал, — в Бель­гию. Но по доро­ге менял так­си и оста­вал­ся, до сле­ду­ю­ще­го дня, на левом бере­гу, — у неё. Утром она, собрав кни­ги, ухо­ди­ла, в синем костю­ме, в бере­те. В ожи­да­нии часа сво­е­го поез­да, Кор­вин бес­цель­но смот­рел в окно, на кры­ши Пари­жа; отда­вал­ся несвяз­ным мыс­лям о Тэ-ки: где она теперь? С кем? Когда вер­нёт­ся? Или думал, как счаст­ли­во выхо­дит, что «дома» никто ещё ни о чём не дога­ды­ва­ет­ся, и всё там по-прежнему.

Если бы Павел Ильич не был так погло­щён одним, он дав­но бы при­ме­тил, что не всё по-преж­не­му и дома. Ли-ди уже не бро­са­ет­ся к нему на шею, когда он при­ез­жа­ет, не при­хо­дит, как быва­ло, в каби­нет побол­тать. Сест­ра смот­рит оза­бо­чен­но; с ним мол­чит, но раз он слы­шал её голос в ком­на­те Ли-ди — воз­буж­дён­ный, то него­ду­ю­щий, то про­ся­щий. «Что-нибудь о сво­их делах, о кли­ни­ке, или насчёт кур­сов этих, где Ли-ди учит­ся», — поду­мал рассеянно.

А тут ещё слу­чай один совсем отвлёк его вни­ма­ние. Павел Ильич шёл по боль­шо­му лево­бе­реж­но­му буль­ва­ру, не заме­чая густой тол­пы, тупо думая, что сего­дня вече­ром пред­сто­ит-таки ехать в Брюс­сель: его вызы­ва­ют; кажет­ся, что-то слиш­ком забро­сил он дела…

Вдруг его буд­то толк­ну­ло: уви­дел иду­щую впе­ре­ди Тэ-ки. Тол­па на мину­ту засло­ни­ла её. Он при­ба­вил шагу: она, она. её фигур­ка, её белый берет. И она не одна: с ней какой-то маль­чик, в спор­тив­ном костю­ме, без шля­пы. Павел Ильич заме­тил толь­ко малень­кую, чёр­ную, круг­лую голов­ку. Заспе­шил, что­бы догнать, не успел: Тэ-ки, со спут­ни­ком, уже лов­ко пере­бра­лась через шум­ный пере­крё­сток, а его задер­жал ряд авто­бу­сов. Один, дру­гой, тре­тий… Когда про­шёл послед­ний, — на про­ти­во­по­лож­ном углу уже нико­го не было. Куда они завер­ну­ли? Улиц целых шесть…

Вече­ром, вме­сто Брюс­се­ля, отпра­вил­ся к Тэ-ки: «Я на минут­ку, ты не жда­ла… Видел тебя изда­ли сего­дня, на St. Michel. С малень­ким маль­чи­ком каким-то». Тэ-ки уди­ви­лась: «С малень­ким маль­чи­ком? Ah, oui! — рас­сме­я­лась она: — Это сту­дент, collega».

— Такой маленький!

— Поче­му, малень­кий? Мно­го разных…

Улы­ба­лась. Он не знал, что ска­зать ещё, схва­тил её на руки, сжал креп­ко, до боли: «Ну, я уйду, зани­май­ся… я в сре­ду… до среды…».

Конеч­но, мно­го раз­ных. Сколь­ко сту­ден­тов видит она каж­дый день! Но поче­му такой маленький?

В Бель­гию Павел Ильич, одна­ко, совсем не поехал, — забыл. Шатал­ся по ули­цам, курил в каби­не­те, ждал среды.

Любов­ни­ки. Худож­ник Кон­стан­тин Сомов, 1933 год, Фран­ция
Кол­ле­га Гип­пи­ус по «Миру искус­ства» Сомов тоже не чурал­ся темы сек­су­аль­но­сти в сво­их произведениях

V

Как раз в сре­ду, толь­ко что он собрал­ся, в каби­нет неожи­дан­но вошла Анна Ильинишна.

Села на диван и, с обыч­ной сво­ей пря­мой и рез­кой мане­рой, гля­дя бра­ту в гла­за, сказала:

— Дол­го верить не хоте­лось. Непо­нят­ное что-то. Ты соблаз­нил Тэ-ки? Содер­жан­кой сво­ей сделал?

Павел Ильич весь как-то съё­жил­ся. Ста­ло вдруг холодно.

— Я… не знаю. То есть, я… Зачем такие сло­ва, Анюта? — при­ба­вил он, ста­ра­ясь опра­вить­ся. — Я её люб­лю. Я сам не знаю, как это вышло.

— Не зна­ешь? Послу­шай, брат. Мы с тобой ста­рых взгля­дов люди, мы люди чест­ные. Я не гово­рю, что ты чуть не втрое стар­ше, что она была тебе, как дочь, — это пусть… Но если ты любишь, поче­му ты не женишь­ся? Отвечай!

— Она не хочет, — с горе­стью про­шеп­тал Павел Ильич.

— Что? Она? Да ты не лги мне, я, ведь, всё знаю, что меж­ду вами. Ты, пра­во, сума­сшед­ший. Дай Бог, чтоб не хуже. Ты спра­ши­вал ли её?

— Анюта, верь же! Ну, я был безу­мец, кля­ни меня, хотя, — вот сло­во, — я сам не пони­маю, что это такое! Но я сра­зу думал, что мы женим­ся. Я и теперь… Она не хочет!

Анна Ильи­ниш­на дол­го мол­ча­ла. Потом про­го­во­ри­ла, тише:

— Ты ли её погу­бил, она ли тебя губит… не пой­му. И ты… дав­но уж ходишь, как шалый. Дав­но уж вижу. Но я добьюсь тол­ку. Поговорю.

— Анюта, оставь её! — взмо­лил­ся Кор­вин. — Я сам, я луч­ше. Спро­шу опять… Да не это одно, я бы всё ей отдал! Это фатум какой-то.

— Фатум, фатум… И Ли-ди ещё, бед­ная. Тоже не фатум ли?

— Что Ли-ди? — встре­пе­нул­ся Павел Ильич. — Она знает?

— Дога­ды­ва­ет­ся, веро­ят­но… Да не в том дело, это совсем дру­гое. После. Успе­ешь о Ли-ди. И я‑то, — при­ба­ви­ла с сер­ди­той усмеш­кой, — выси­де­ла кури­ца утят! Ну, та чужая… Все­гда чужая была. А куда род­ную тянет, — и того не пой­мешь. Ах, Павел, Павел…

Он обнял стар­шую сест­ру свою, при­сло­нил­ся голо­вой к её пле­чу. Меж­ду ними было горе. Непо­нят­ное. Но на крат­кую мину­ту оно их соединило.

VI

«Вот и узна­лось, и ниче­го!», — думал Кор­вин как-то вяло. Оту­пе­ние и рас­слаб­ле­ние нашло на него в послед­ние дни. Пусть бы так всё и шло, как шло; не тро­гать толь­ко. С Тэ-ки видел­ся, но не ска­зал ниче­го, — не ска­за­лось. Дома жил стран­но, — точ­но по стен­ке ходил, голо­ву вобрав в пле­чи, тща­тель­но избе­гая встре­тить­ся с сест­рой. Но, конеч­но, что долж­но было слу­чить­ся, — слу­чи­лось. Он тихонь­ко про­хо­дил по кори­до­ру, когда Анна Ильи­ниш­на засту­пи­ла доро­гу: «Как же у вас реше­но?» — спро­си­ла она.

Павел Ильич затих. И вдруг, в неожи­дан­ной яро­сти, закри­чал, почти заво­пил, сжи­мая кулаки:

— Да оста­вят ли меня в покое! В покое! В покое!

Схва­тил шля­пу, выбе­жал вон. На ули­це при­шел немно­го в себя, хотел, было, вер­нуть­ся, — не вер­нул­ся. Всё рав­но. Поехал к Тэ-ки.

Она встре­ти­ла его спо­кой­но и весе­ло, как все­гда. Что-то заго­во­ри­ла, радост­но и при­выч­но лас­ка­ясь. Но он снял с плеч её руки. Уса­дил око­ло себя, на низень­кий, узкий диванчик.

— Послу­шай, деточ­ка моя, — начал он воз­буж­дён­но. — Послу­шай. Мне очень труд­но. Я совсем не могу без тебя. Такая уж ты малень­кая вол­шеб­ни­ца, — жал­ко пошу­тил он, пре­одо­ле­вая внут­рен­нюю дрожь. — Ска­жи мне, обе­щай мне, что мы нико­гда не расстанемся.

— Зачем? — ска­за­ла Тэ-ки, гля­дя на него непро­ни­ца­е­мы­ми сво­и­ми гла­за­ми без зрач­ков. — Ведь вам здесь все­гда весе­ло, па?

Кор­вин про­го­во­рил с тоской:

— Да нет. Я о тебе. Хочешь, мы все­гда, все­гда будем вместе?

— Это нель­зя, — пока­ча­ла Тэ-ки головой.

— Нет, мож­но! Ты ска­жи толь­ко: ты хочешь?

— Никак нель­зя. А зачем?.. Постой­те, — пере­би­ла она себя, — я луч­ше пока­жу… мои chrisantèmes (хри­зан­те­мы. — Ред.). Они в той ком­на­те. Какие красивые!

Она все­гда немнож­ко затруд­ня­лась рус­ской речью. Но не избе­га­ла её. «Очень кра­си­вые!» — повто­ри­ла она и сде­ла­ла попыт­ку встать. Кор­вин удер­жал её за руки.

— Нет, девоч­ка, потом. Я хочу знать, поче­му нель­зя. Ты не хочешь? Зачем же ты лукавишь?

— Я? Я нико­гда не… это, не лукав­лю, — ска­за­ла Тэ-ки, и ска­за­ла прав­ду: ника­ко­го лукав­ства не было в её улыб­ке, как ни одной скла­доч­ки на ров­но-смуг­лом лице. — Я ска­за­ла, — вам хоро­шо со мной, па? Теперь? Да? Теперь — так, потом — другое.

— Потом дру­гое? — повто­рил он, не пони­мая, но холо­дея. — Какое дру­гое? Ты моя жена; для меня и теперь жена, но мы долж­ны повен­чать­ся. И будем не дру­гое, а толь­ко мы будем все­гда вместе.

Тэ-ки, улы­ба­ясь, тихонь­ко ста­ра­лась освободиться.

— Дру­гое — это потом, не сей­час. А женить­ся… нет, зачем? Женить­ся с вами… нель­зя. Не буду.

Теряя тер­пе­ние, он боль­но сжал её тем­ные ручки.

— Ах, па! Зачем сер­дить­ся на меня? Я не хочу.

Но он уже не слушал.

— Не хочешь? Не будешь? Не любишь? Стар для тебя? За ста­ро­го идти не хочешь?

— Мне всё рав­но это, — ска­за­ла она рав­но­душ­но. — Не отто­го совсем это. Всё хоро­шо, если весе­ло, если — так. А женить­ся — это дру­гое. Сарок­ки кон­чит, мы тогда женим­ся. А потом мы уедем. Потом, после.

Кор­вин выпу­стил её паль­цы. Смот­рел, не понимая.

— Какой Сарок­ки? — спро­сил тихо.

— Сту­дент, collega. Вы гово­ри­ли, па, виде­ли его, на Saint Michel. Это не сей­час будет. Это после.

— Так. Малень­кий, чер­нень­кий, вро­де тебя. Так, — гово­рил Кор­вин спо­кой­но, тем же без­звуч­ным голо­сом. — Женит­ся, зна­чит, на тебе. И уж ходит… сюда?

— Нет. Зачем? — уди­ви­лась Тэ-ки.

— Скры­ва­ешь, зна­чит? Про меня?

— Про вас? Нет же, мы гово­рим. Это, ведь, совсем… cela n’a aucune relation («это ника­кая не связь». — Ред.). Вы дру­гое, и он тоже дру­гое. Вы — сей­час, теперь, и хоро­шо, да? А то совсем, совсем после…

Кор­вин сидел, не дви­га­ясь. У него было такое спо­кой­ное, толь­ко поблед­нев­шее, лицо. Тэ-ки игри­во-лас­ко­во поло­жи­ла ему руки на плечи.

— Plus fâché, mon pa? («Сер­ди­тесь, мой па?». — Ред.) — забол­та­ла она по-фран­цуз­ски. — Улыб­ни­тесь же, какой скуч­ный вечер сего­дня! А я так жда­ла вас, непре­мен­но хоте­ла пока­зать вам свои хри­зан­те­мы. Вы не нашли бы, они не вез­де, это пер­вые. Вот уви­ди­те, чудные!

— Кри­зан­те-мы? — про­тя­нул Кор­вин, мед­лен­но под­ни­ма­ясь с места. — Кризан-темы?

И вдруг захо­хо­тал. Цеп­ко захва­тил обе руки её в свою, выкри­ки­вал, сквозь хохот, дикие слова:

— Кри­зан­те­мы! Гей­ша! Мака­ка! Мака­ка с мака­кой! Вот тебе твои кризантемы!

С такой силой отбро­сил малень­кое тель­це, что оно отле­те­ло в про­ти­во­по­лож­ный угол и там бес­по­мощ­но упа­ло. Край рас­пах­нув­ше­го­ся атлас­но­го хала­ти­ка жид­ким золо­том лежал на ковре.

Павел Ильич посто­ял, мут­ны­ми гла­за­ми погля­дел на при­тих­ше­го зверь­ка в углу, — и вышел.

«Sixth Avenue North From 47th Street», худож­ник John J. Soble, 1936 год, США

* * *

Анна Ильи­ниш­на, вер­нув­шись к себе, в ком­нат­ку скром­но­го пан­си­о­на, нашла пись­мо с аме­ри­кан­ским штем­пе­лем. Не часты пись­ма от бра­та, и корот­ки: жив, здо­ров, туда-то пере­ез­жаю. Но это — длинное.

«…Анюта, сего­дня в пер­вый раз у меня спо­кой­ная ясность на душе. И хочет­ся напи­сать тебе по-насто­я­ще­му, — после столь­ких меся­цев! Ты и сама, вер­но, дога­ды­ва­ешь­ся, как нелег­ко мне живёт­ся. Нелег­ко, в 46 лет, жизнь сыз­но­ва стро­ить, на новых раз­ва­ли­нах; и каких — для меня! В те дни, когда всё на нас обру­ши­лось сра­зу, когда я, вдо­ба­вок, ока­зал­ся нищим, поте­ряв дело, весь мно­го­лет­ний труд (а не вам ли он при­над­ле­жал?), я серьёз­но думал: надо… совсем не жить. Лег­че? ещё бы! Да уж очень мне пока­за­лось это недо­стой­но… Я, Анюта, ниче­го не забыл и не ищу забыть. Толь­ко и вин я ничьих боль­ше не ищу. Даже сво­их. Не пони­маю тут чего-то: может, все все­гда вино­ва­ты, а, может, — никто. Разо­брать­ся не могу, — так и судить не хочу. Вот, ты за Ли-ди себя винишь (и меня, конеч­но). А надо ли? Пишешь — была у неё недав­но; в кро­шеч­ном сади­ке, сте­на­ми обне­сён­ном, заста­ла её за стир­кой гру­бо­го мона­стыр­ско­го белья, в подо­ткну­том, неук­лю­жем пла­тье „новисы“-послушницы, с повя­зан­ны­ми воло­са­ми. Ты крат­ко, про­сто напи­са­ла, а я, ведь, чув­ство­вал, какая горечь у тебя, какая боль. И упрек — себе: не догля­де­ла, опас­ную связь её с эти­ми „Soeurs“ вовре­мя не пре­сек­ла… Мне тоже упрёк: оскор­бил сво­им „паде­ни­ем“ её душу, толк­нул искать спа­се­ние — от жиз­ни. А почём ты зна­ешь, не нашла ли бы она его для себя там же, так же, и без толч­ка, толь­ко позд­нее? И поче­му ты дума­ешь, что она была бы счаст­ли­вее, если б жила, — по тво­е­му выра­же­нию, — „нор­маль­но“, учи­лась, рабо­та­ла, вышла замуж? Сама же пишешь: „А гла­за у неё весе­лые, счаст­ли­вые“… Нет, Анюта, мы и в род­ной нашей Ли-ди кое-чего не пони­ма­ем; не те мы люди, мы сво­им вре­ме­нем и на сво­ей зем­ле вос­пи­та­ны. С нас одно тре­бу­ет­ся: не пони­ма­ешь — не суди.

А дру­гая? Чужая? Тут уж, Анюта, не годы, не вос­пи­та­ние; а такое — что всё это покры­ва­ет, веч­ную чуж­дость тво­рит: кровь. Беги за чужим, не беги — та же сте­на; и ничьей тут вины ни перед кем не ока­зы­ва­ет­ся, зна­чит, и судить некого.

Непо­нят­но всё, Анюта, и верь, обо­им нам ста­нет лег­че жить, если мы наше непо­ни­ма­ние при­мем. И род­ную Ли-ди при­мем, какая она есть, и чужую Тэ-ки; и раз­ру­ше­ние дома… И послед­нее наше одиночество».

Пуб­ли­ка­ция под­го­тов­ле­на авто­ром теле­грам-кана­ла CHUZHBINA.

Русская повесть о Сан-Франциско

От
Климент Таралевич
-
Почтовая карточка межвоенного Сан-Франциско

Наш гость — Пётр Пет­ро­вич Балак­шин, выхо­дец из Вла­ди­во­сто­ка, моло­дой бело­гвар­де­ец 1898 года рож­де­ния. После «рус­ско­го лихо­ле­тья» он спер­ва осел в Хар­бине и Шан­хае, а в 1923 году пере­ехал на запад­ное побе­ре­жье США. Здесь он окон­чил уни­вер­си­тет Берк­ли и стал круп­ной рус­ской фигу­рой это­го реги­о­на во вто­рой тре­ти ХХ века.

«Повесть о Сан-Фран­цис­ко» 1934 года, вышед­шая в «Кали­фор­ний­ском аль­ма­на­хе» — это див­ней­шая воз­мож­ность озна­ко­мить­ся с рус­ской жиз­нью в самом рай­ском шта­те США в тот пери­од, когда Кали­фор­ния толь­ко начи­на­ла ста­но­вить­ся вто­рым по мощ­но­сти цен­тром при­тя­же­ний сил в Шта­тах, и когда жизнь там ещё ощу­ща­лась неза­тей­ли­вой и про­вин­ци­аль­ной в духе Кры­ма или Испа­нии, а пери­од рус­ской Кали­фор­нии ещё не забыл­ся у рус­ских того времени.

И вот про­шло 85 лет, и Кали­фор­ния съе­ла себя сама: белых евро­пей­цев в Шта­те уже мень­шин­ство, они бегут из Кали­фор­нии, рас­те­ка­ясь по всей стране, штат зани­ма­ет пер­вое место с кон­ца по уров­ню жиз­ни в США. Ну и о какой про­вин­ци­аль­но­сти мож­но гово­рить, когда здесь нахо­дит­ся и всё ещё актив­но функ­ци­о­ни­ру­ет миро­вая фаб­ри­ка грёз, а рядом же рабо­та­ют офи­сы ком­па­ний-моно­по­ли­стов из сфе­ры IT (Microsoft, Google, Facebook, Twitter).

С дру­гой сто­ро­ны, про­смат­ри­ва­ет­ся цик­лич­ность исто­рии — вновь Кали­фор­ния ста­но­вит­ся более мек­си­кан­ской, вновь менее аме­ри­кан­ской. Авось и вновь ста­нет более про­вин­ци­аль­ной… или, чем бог не шутит — русской?

Постер Сан-Фран­цис­ко 1930‑х годов авиа-ком­па­нии «Transcontinental & Western Air»

Повесть о Сан-Франциско

1.

И цве­ла сирень, и вес­на вея­ла над зем­лей. Такая же вес­на, как при­хо­дит каж­дый год, и так же цве­ла сирень неж­ным, сире­не­вым цветом.

В честь того, кто жил про­стой, схим­ни­че­ской жиз­нью, назван этот город. В честь того, кто все­гда улы­бал­ся, пел и любил цве­ты. Ран­ни­ми утра­ми, идя из Асси­зы в Перуд­жия, видел он поле­вые цве­ты вдоль дорог, а вда­ле­ке, сквозь колы­ша­щий­ся голу­бо­ва­тый пар воз­ду­ха, рас­ки­ну­тые вни­зу доли­ны Тиб­ра и Топи­но и кре­стьян, рабо­та­ю­щих сре­ди олив­ко­вых рощ на чер­не­ю­щих полях, к кото­рым спус­ка­лись с низ­ких отро­гов крас­ные пят­на родо­денд­ро­нов. Любил он про­стые поле­вые цве­ты, любил сой­ти с пыль­ной доро­ги на влаж­ную от росы тра­ву, замо­чив босые ноги и край бурой сута­ны, и вды­хать их слад­кий запах.

Но в полях за горо­дом, назван­ном в честь Свя­то­го Фран­цис­ко, не бегут весен­ние ручьи и на корот­кий месяц зеле­не­ет тра­ва, что­бы пожел­теть и засох­нуть бурым цве­том до сле­ду­ю­щей вес­ны. Сирень цве­тет сире­не­вым цве­том, но запах её — запах улиц и бен­зи­на, и вме­сто росы поли­ва­ют её водой из город­ских труб…

А в даль­них зем­лях — вес­на идёт с юга! — долё­жи­ва­ет в низи­нах нозд­ре­ва­тый снег, но уже крас­не­ет гли­на и про­би­ва­ют­ся через таю­щую зем­лю под­снеж­ни­ки — цве­ты пер­вые — и взбу­ха­ют на дере­вьях смо­ли­стые поч­ки. По-зим­не­му ещё дол­ги сумер­ки, но цвет их зелё­ный, а в тём­ные лило­вые ночи уже южный ветер отря­хи­ва­ет с дере­вьев зим­нюю дремоту.

Вско­ре пол­ная вес­на под­хо­дит к тем пре­крас­ным зем­лям, лежа­щим на севе­ре. Начи­на­ет цве­сти сирень неж­ны­ми отли­ва­ми сире­не­во­го цве­та, белым дымом клу­бят­ся ябло­ни, над тихи­ми река­ми и вдоль низ­ких забо­ров рас­пус­ка­ет­ся чере­му­ха, а взвол­но­ван­ны­ми ноча­ми ещё ост­рей томит запах лип. И запо­ёт по ночам, по тем пре­крас­ным ночам далё­кой зем­ли, в щемя­щем спо­ло­хе соло­вей — пти­ца любовная…

Но что мне до них?

И здесь веет над зем­лёй вес­на и цве­тёт сирень. Но запах её — запах асфаль­та и бензина.

И эта повесть не о далё­кой зем­ле, а повесть о Сан-Фран­цис­ко, о белом пер­ла­мут­ро­вом горо­де, жёл­тых зака­тах, тума­нах и про­тяж­ном вое сирен; а пре­вы­ше все­го: о быв­шей Лелень­ке, Леноч­ке, девуш­ки «пев­шей в цер­ков­ном хоре», став­шей в эми­гра­ции Еле­ной Вла­ди­ми­ров­ной; о быв­шем пору­чи­ке 239-го Гос­по­да Бога наше­го с дула заря­жа­е­мо­го зад­у­дон­ско­го пол­ка Ана­то­лии Пет­ро­ви­че Агап­кине, ныне став­шем Толей Хоп­кинс, из цеха маля­ров, буй­ном гита­ри­сте, весё­лом про­во­рот­чи­ке и пустель­ге; о Мар­тыне Ива­но­ви­че, про­зван­ном Мар­ты­ном-с-бала­лай­кой, и жене его, прин­цес­се Казан­ской, Мадонне из Тетю­шей; о несу­ще­ству­ю­щих Ники­туш­ке и Ори­нуш­ке, и о про­чих живых и уже нежи­вых людях.

Тури­сти­че­ская кар­та шта­та Кали­фор­ния, 1936 год

2.

…И цве­ла сирень, и была вес­на. Как укор неудав­шей­ся жиз­ни, запом­ни­лось: пере­шла она в лето, в высо­кие тра­вы, в ночи корот­кие, раз­ры­ва­е­мые длин­ны­ми зар­ни­ца­ми, и совсем в белые ночи дале­ко­го севера.

В май­ский день уже игра­ла в город­ском саду музы­ка, а тихий вечер ложил­ся тём­ны­ми пят­на­ми вдоль домов и забо­ров — встре­ти­ла она его, высо­ко­го и строй­но­го в сту­ден­че­ской тужур­ке. Встре­ти­лись гла­за­ми — юно­сти ли оши­бить­ся, когда цве­тут липы! — и стал тот день с отго­рев­шим зака­том и про­хла­дой, тянув­шей с реки, вдруг неж­ным и близ­ким. Горя­чей вол­ной про­бе­жа­ла кровь, вспых­ну­ло в душе новое, что ещё никак не мог­ла назвать, чему ещё не мог­ла при­дать име­ни. Корот­ким пово­ро­том голо­вы уви­де­ла его неда­ле­ко за собой и отста­ла от подруг, а когда он подо­шёл и, сам сму­ща­ясь, ска­зал незна­чи­тель­ную фра­зу — о вече­ре, задум­чи­во повис­шем над брон­зо­вым памят­ни­ком, сму­ти­лась и она, но сра­зу ста­ло лег­ко и про­сто с ним. И узна­ла она, что зовут его Колей Сергеевым.

В частых встре­чах про­шло то лето, в счаст­ли­вых встре­чах юно­сти, когда креп­ла в серд­цах любовь. А когда впер­вые, муча­ясь нере­ши­тель­но­стью и вне­зап­но поблед­нев, он взял сво­и­ми дро­жа­щи­ми паль­ца­ми её горя­чую руку, поблед­не­ла и она, и совсем обвис­ла, когда нелов­ко, скольз­нув губа­ми, он поце­ло­вал её в нос.

Горя­чие были те ночи, раз­ры­ва­е­мые длин­ны­ми зар­ни­ца­ми! А то начи­на­ли свет­леть корот­кие сумер­ки и пре­вра­ща­лись в беле­со­ва­тые, бес­по­кой­ные ночи, в кото­рых сон наста­вал полу­сном, заво­ро­жен­ным бредом…

Настал август, настал день, когда уехал Коля Сер­ге­ев. И не вери­лось в воз­мож­ность рас­ста­ва­ния, но казён­ный вок­зал, гуд­ки манев­ри­ру­ю­щих паро­во­зов, бле­стя­щие ваго­ны и тол­па на пер­роне ста­ли былью того дня. Сдер­жи­вая глу­хие слё­зы, пода­ри­ла она ему малень­кое колеч­ко с бирю­зо­вым кам­нем, а с губ пада­ли незна­чи­тель­ные сло­ва, понят­ные толь­ко им обоим…

Позд­ней осе­нью, с октябрь­ской непо­го­ди­цей, при­шли новые, страш­ные, апо­ка­лип­ти­че­ские вре­ме­на, и над тихи­ми поля­ми, уже зане­сён­ны­ми сне­гом, про­нес­лись четы­ре вещих всад­ни­ка. И в жаро­вом бре­ду раз­ме­та­лась муд­рая, древ­няя Русь…

Той зимой, дви­га­ясь с общей вол­ной, Бог весь куда! на Ура­ле встре­ти­ла она Колю Сер­ге­е­ва. Встре­ти­ла и радо­сти не было кон­ца! Вме­сто сту­ден­че­ской тужур­ки была на нём защит­ная гим­на­стёр­ка и серая сол­дат­ская шинель. Стал он ещё более муже­ствен­ным и высо­ким в новой фор­ме, шагал креп­ко и уве­рен­но, под­дер­жи­вая левой рукой шаш­ку. И она рядом с ним каза­лась малень­кой, почти ребёнком.

Опять вок­зал, длин­ный состав крас­ных теп­лу­шек, напо­ло­ви­ну зане­сён­ные сне­гом кучи камен­но­го угля, тоск­ли­вые в пред­ве­чер­нем воз­ду­хе свист­ки паро­во­зов. В соста­ве дру­гих частей высту­па­ла на фронт, на юг, Вто­рая лихая сту­ден­че­ская, в кото­рой был Коля Сергеев.

И при­па­ла лицом к нему на грудь, к казар­мен­но­му запа­ху сол­дат­ской шине­ли, и когда он, обна­жив свою корот­ко остри­жен­ную голо­ву, накло­нил­ся к ней, креп­ко были сжа­ты челю­сти серо­го обвет­рен­но­го лица…

Вече­ром, в тет­ра­ди сти­хов напи­са­ла: идут, длин­ные, изви­ли­стые, похо­жие друг на дру­га, серые лен­ты; мед­ные тру­бы гре­мят о доб­ле­сти, поют о сла­ве… Ать, два!.. Бегут жен­щи­ны, обго­няя друг дру­га, загля­ды­вая в лица. Про­свет­лён­ные лица… Дро­жат окон­ные стёк­ла, сыпет­ся с них дробь бара­ба­нов, ать, два!.. Песнь о про­свет­лен­ных лицах, о бабьих сит­цах, о целу­ю­щих губах жён и невест… О сла­ве и подви­гах пел мед­ный оркестр. Ать. дв-а‑а! Эх, эх!..

…Ещё дыми­лись взвих­рен­ные мете­ли, тре­вож­но сту­ча­лись с завью­жен­но­го дво­ра в дро­жа­щие окна сучья дере­вьев, сто­на­ли и пла­ка­ли север­ные вет­ра, а там, дале­ко, на уфим­ских полях — вес­на идёт с юга! — колы­хал тёп­лый ветер моло­дую тра­ву, а в небе, над паром зем­ли, рея­ли жаво­рон­ки — пти­цы весен­ние. И уже омы­ли дожди и высу­ши­ли южные вет­ра белые кости, кото­рые ещё так недав­но креп­ко и уве­рен­но носи­ли на себе Колю Сер­ге­е­ва, пав­ше­го с частью Вто­рой лихой, на этих пре­крас­ных, неко­гда бла­го­сло­вен­ных, ныне смер­тью моло­дых про­кля­тых полях!..

Вме­сте с дву­мя встре­ча­ми и про­во­да­ми в тот корот­кий год, вошло в душу это новое — невоз­вра­ти­мое и непо­пра­ви­мое, чёр­ное и лип­кое, захо­ло­дев­шее душу. Эх, эх…

Поч­то­вая кар­точ­ка меж­во­ен­но­го Сан-Франциско

3.

Мно­го вре­ме­ни про­шло с тех пор; зем­ля, как пья­ни­ца кру­жась вокруг стол­ба, мно­го раз оббе­жа­ла солнце.

Теперь она уже не Леноч­ка, а Еле­на Вла­ди­ми­ров­на с фаб­ри­ки гото­во­го пла­тья Буль­дог. Как бес­ко­неч­ные пуго­ви­цы, кото­рые она наши­ва­ла на брю­ки, ста­ли дни, похо­жие один на дру­гой, жизнь ста­ла одно­об­раз­ной, как жёл­тый плис, не пере­ста­вая, с маши­ны на маши­ну, плыв­ший перед гла­за­ми. Над всем был поря­док и закон, его нель­зя было изме­нить, как нель­зя было нашить вме­сто шести пуго­виц по поя­су четы­ре, кото­рые долж­ны быть впе­ре­ди. Тогда всё вне­зап­но оста­но­ви­лось бы, спу­та­лось, и люди, хва­та­ясь за голо­вы, ходи­ли бы растерянные…

И толь­ко был отдых по вече­рам, когда оста­ва­лась одна в сво­ей ком­на­те. Если было ещё свет­ло, ста­но­ви­лась она на под­окон­ник и смот­ре­ла через сосед­нюю кры­шу на город внизу.

Был он пепель­но сире­не­вый с пале­во-сини­ми теня­ми в изло­ман­ной линии сгру­див­ших­ся небо­скрё­бов, но тая­ли еже­час­но и меня­лись крас­ки, дела­ясь совсем пепель­ны­ми, и ещё немно­го поз­же — неж­ной пер­ла­мут­ро­вой моза­и­кой, блед­но сере­ю­щей сквозь золо­ти­стую пыль, в то вре­мя, когда крас­ным золо­том раз­жи­га­ют­ся верх­ние окна домов.

В эти часы манил к себе город, казав­ший­ся незна­ко­мым и при­вле­ка­тель­ным. Таким она виде­ла его в сво­ем пред­став­ле­нии до при­ез­да, фан­та­сти­че­ским и таин­ствен­ным, лёг­шим сире­не­во-пепель­ной мас­сой на горах, мер­ца­ю­щим пер­вы­ми огня­ми в печаль­ный час, когда опус­ка­ет­ся за оке­а­ном солнце.

И люби­ла его — город Свя­то­го Фран­цис­ка, люби­ла по Брет-Гар­ту, Джек Лон­до­ну, люби­ла исто­рию его, начав­шу­ю­ся пер­вым кара­ва­ном с дву­мя падрэ в бурых сута­нах, с отря­дом сол­дат и их жён, послан­ных из Мон­те­рей, осно­вать мис­сию Матер Доло­рес, Мате­ри Всех Скорбящих.

Гля­дя на рас­ки­ну­тый вни­зу город, виде­ла она дру­гие вре­ме­на: Испа­нию, осно­вав­шую импе­рию почти на всём побе­ре­жии Тихо­го Оке­а­на, и жизнь малень­ко­го посёл­ка, назван­но­го име­нем Фран­цис­ка Ассиз­ско­го. Виде­ла: каба­ле­ро, под широ­кой чёр­ной шля­пой, в корот­кой кур­точ­ке и узких брю­ках, обши­тых сереб­ром, быст­ры­ми шага­ми пере­шёл пло­щадь, на кото­рой, перед мис­си­ей, сиде­ли на самом солн­це­пё­ке индей­цы с засу­чен­ны­ми шта­на­ми и лепи­ли на голых ляж­ках чере­пи­цы. На звон гитар и всё уча­щав­ший­ся стук каб­лу­ков треск каста­ньет фандан­го каба­ле­ро уско­рил шаги к тени­стой веран­де, отку­да доно­сил­ся сереб­ря­ный смех… Виде­ла: с оке­а­на в бух­ту бежа­ли белые бараш­ки и наго­ня­ли их, выпук­ло над­ры­ва­ясь, круг­лые чаши белых пару­сов. С юга наво­дил под­зор­ную тру­бу коман­дор на кре­пость у мыса Золо­тых Ворот, на воз­ню испан­цев у жер­ла пуш­ки, гото­вой разо­рвать­ся белым клуб­ком над белы­ми пару­са­ми, над сини­ми поло­са­ми бело­го фла­га. Наду­тые пару­са про­рва­лись в Золо­тые Воро­та и, зары­ва­ясь в кали­фор­ний­скую воду, в бух­ту вошёл кли­пер Юно­на с цин­гот­ны­ми людь­ми с рус­ской Аляс­ки. А через пол­ча­са перед собрав­шей­ся на бере­гу тол­пой испан­цев, в пол­ном обла­че­нии, в тре­угол­ке и при всех рега­ли­ях, сошёл со шлюп­ки камер­гер и кава­лер Нико­лай Пет­ро­вич Резанов.

Брон­зо­вые пли­ты с Ека­те­ри­нин­ски­ми орла­ми и вити­е­ва­ты­ми бук­ва­ми — «зем­ля сия при­над­ле­жит Госу­дар­ству Рос­сий­ско­му» были воз­двиг­ну­ты на кали­фор­ний­ских горах, а с устья Рус­ской реки, с бре­вен­ча­той рус­ской церк­ви бах­нул и загу­дел дол­гим мед­ным зво­ном под Моск­вой литой колокол.

И двух людей, смут­ной любо­вью охва­чен­ных, два раз­ных серд­ца, муку и любовь обряв­ших, виде­ла она на туск­не­ю­щей моза­и­ке города…

Это она, она, Еле­на Вла­ди­ми­ров­на, бро­ди­ла по Пре­зи­дио, когда вис­ли серые кло­чья тума­на на сос­нах, при­ни­мая их за тени дав­но ушед­ших, памя­тью сво­ей люби­мых людей — сеньо­ри­ты Кон­чи­ты Д’Аргуэлльо и кава­ле­ра Нико­лая Реза­но­ва. Шла на них. схо­дя с доро­ги в чашу и дви­га­лись они, ухо­дя, исче­зая, сли­ва­ясь с дру­ги­ми кло­чья­ми. В шеле­сте сосен слы­ша­лись ей испан­ские и рус­ские сло­ва, сло­ва, еже­час­но и еже­ми­нут­но повто­ря­е­мые на Божьем све­те, нико­гда не ста­ре­ю­щие, нико­гда не теря­ю­щие сво­ей трепетности…

Писа­ла сти­хи о нём, — о Сан-Фран­цис­ко, его минув­ших днях, пад­ре из мис­сии… О виде­ни­ях в Пре­зи­дио, люб­ви и тер­пе­нии чело­ве­че­ско­го ожи­да­ния… О мая­ке с ост­ро­ва Вер­ба Буе­на, сле­пым и холод­ным гла­зом режу­щим густое моло­ко тума­на… О жёл­тых зака­тах над пер­ла­мут­ро­вой моза­и­кой города…


Чёр­но-белая видео­за­пись меж­во­ен­но­го Сан-Франциско

4.

Был дру­гой город. Дру­гой Сан-Франциско.

Жиз­нью уезд­но­го горо­да зажил он, рас­по­ло­жен­ный вдоль еврей­ско-япон­ско-негри­тян­ской ули­цы Филл­мор, где в наряд­ных домах похо­рон­ные бюро, а в ста­рых и гряз­ных живут живые.

Побли­же к еврею лавоч­ни­ку и его рус­ско­му раз­го­во­ру мет­ну­лась эми­грант­ская вол­на, эти пра­вну­ки кава­ле­ра Нико­лая Пет­ро­ви­ча Реза­но­ва, через сто два­дцать лет осев­шие на этих местах, через кото­рые мно­го раз про­ез­жал он в коляс­ке, запря­жён­ной мыша­сты­ми мула­ми, направ­ля­ясь от пор­та в Президио.

Креп­ко осе­ли на этих облю­бо­ван­ных местах, заве­ли свои эми­гри­ро­ван­ные обы­чаи и окон­ча­тель­но вытес­ни­ли дру­гие язы­ки с Филл­мо­ра — и рыжий еврей из фрук­то­вой лав­ки стал назы­вать сво­е­го ком­па­ньо­на, тоже взлох­ма­чен­но­го, «Лео­ни­дом Андре­евым», а поку­па­те­лей «бра­тиш­кой».

При­е­хав, посу­е­ти­лись неко­то­рое вре­мя, будучи ещё чужи­ми на этих новых местах, но ско­ро осво­и­лись, раз­ме­сти­лись по фаб­ри­кам, заво­дам и ско­то­бой­ням и сра­зу же заго­во­ри­ли на изу­ми­тель­ном англий­ском языке.

Ещё немно­го пожи­ли, уже окон­ча­тель­но укре­пив под нога­ми поч­ву и, неда­ром сти­хия и Рос­сия риф­му­ют­ся вме­сте! — сти­хий­ным пла­ме­нем вспых­ну­ли обще­ства, сою­зы, клу­бы, круж­ки, теат­ры и собра­ния — и зажи­ла тре­тья Рос­сия бре­до­вой, шалой, взвих­рен­ной жизнью…

Вес­на пере­хо­ди­ла в лето, лето в осень и зима в вес­ну, но по при­ме­там узна­ва­ли о них: вес­ну по сире­ни, соло­мен­ным шля­пам и тёп­лым паль­то; по жёл­тым зака­там, тума­ну и вет­ру — лето…

Но жили не сезо­на­ми, они шли сво­ей сто­пой, а креп­ко хра­ни­ли два зна­ка вре­ме­ни: поне­дель­ник и суб­бо­ту! С поне­дель­ни­ка, встав на рабо­ту, если была, торо­пи­ли вре­мя — суб­бо­та с пол­днем рабо­ты и недель­ным мытьём ста­но­ви­лась леле­ян­ной мыслью.

Вече­ра­ми, зало­жив руки за спи­ну, про­гу­ли­ва­лись по Филл­мо­ру, совсем, как там, в ста­рых местах, толь­ко не хва­та­ло для пол­ной реаль­но­сти фураж­ки и кокар­ды. Креп­ко хра­ня обы­чай ста­ри­ны, с щёл­ка­ньем каб­лу­ков под­хо­ди­ли к намо­зо­лен­ным руч­кам шве­ек и работ­ниц с фрук­то­вых фаб­рик убор­щи­ки поме­ще­ний и маля­ры. Жизнь шла по регла­мен­ту, отступ­ле­ний не допус­ка­лось. Выпи­ва­ли под пого­во­роч­ки: «год не пью, два не пью, а под суп выпью», мно­го раз пили «первую за дам», под­но­си­ли под нестрой­ные голо­са чароч­ку, «на сереб­ря­ном блю­де постав­лен­ную», пели хором «Из-за ост­ро­ва», а к кон­цу, под сло­ва «ска­терть вся была зали­та вином», поли­ва­ли на стол пря­мо из пуза­тых тало­нов крас­ное кали­фор­ний­ское вино.

К заут­ре­ни всем соста­вом соби­ра­лись у церк­вей — един­ствен­ный день в году, когда сли­ва­лась вся мно­го­ты­сяч­ная эми­грант­ская мас­са; на Пас­ху с ран­не­го утра в смо­кин­гах и жёл­тых ботин­ках разъ­ез­жа­ли бла­жен­но под­вы­пив­шие на трам­ва­ях по зна­ко­мым с визитами.

Так жили, рабо­та­ли, зави­ва­ли своё рос­сий­ское горе верё­воч­кой, пла­ка­ли и сме­я­лись все эти годы. Нарож­да­лись новые, жени­лись ещё быв­шие вче­ра дети, уми­ра­ли ста­рые. Вско­лых­ну­лась жизнь наруж­но, но внут­ри её, в её без­оста­но­воч­но теку­щих соках был свой поря­док, свой закон. Слё­зы и смех были на её наруж­ном покро­ве. Слё­зы и смех…

Пла­ка­ли вти­хо­мол­ку, осо­бен­но в те ночи, когда сыры­ми пла­ста­ми стлал­ся туман и тре­вож­но кри­ча­ли на рей­де сире­ны. Тогда опус­кал­ся дру­гой туман, заво­ла­ки­ва­ю­щий души чело­ве­че­ские. Бес­по­кой­ным и лип­ким был он, сте­ля­щий­ся по дав­но ото­рван­ным кален­дар­ным лист­кам, и дол­го воро­ча­лись люди в глу­хих ком­на­тах, не будучи в состо­я­нии заснуть.

Но дни были иные, в их шуме и дви­же­нии рас­се­и­ва­лись ноч­ные бес­по­кой­ства, дни были в шут­ках, при­ба­ут­ках, в зло­сло­вии. Ахну­ла вос­хи­щен­но коло­ния, ахну­ла — и зашу­ме­ла — ниче­го подоб­но­го до сих пор еще не было, когда узна­ла, его в иске Щуки­ной, упав­шей с трам­вая, про­тив трам­вай­ной ком­па­нии, была впи­са­на ста­тья: «за пре­рван­ные супру­же­ские сно­ше­ния в тече­нии двух меся­цев — две тыся­чи долларов!»

Ахну­ла и заго­го­та­ла! Это было ново и ещё непре­взой­дён­но! А мест­ные шут­ни­ки, после малень­ко­го под­счё­та каран­да­шом, при­ки­нув годы Щуки­ных, при­шли к заклю­че­нию, что нико­гда ещё, ни во вре­ме­на Цари­цы Сав­ской, ни во вре­ме­на Клео­пат­ры, любовь не сто­и­ла таких денег!

Но не всё было смеш­ным в жиз­ни филл­мор­ско­го Сан-Фран­цис­ко. Но о дру­гом забы­ва­ли ско­рей. О них почти не говорили.

Отка­зы­вая себе во всём, бро­сив даже курить дешё­вый табак, рабо­тал Чали­ков, пере­жив­ший в Рос­сии трёх импе­ра­то­ров, «вели­кую бес­кров­ную» и изгна­ние, откла­ды­вая каж­дый дол­лар и каж­дый цент на стра­хов­ку, что­бы его Нюточ­ка-Аню­точ­ка не бед­ство­ва­ла после его смер­ти. И когда был пол­но­стью выпла­чен полюс, силы оста­ви­ли его. Вече­ром, когда жена ушла в кине­ма­то­граф, напи­сал коро­тень­кую запис­ку, потро­гал на комо­де выцвет­шие кар­точ­ки, пошёл на чердак.

Тяже­ло сту­пал натру­жен­ны­ми нога­ми по кру­той лест­ни­це, малень­кий, седень­кий с выгну­той спи­ной, жар­ко рас­ку­ри­вая на ходу послед­нюю сигарету…

А через несколь­ко минут страш­ной чело­ве­че­ской судо­ро­гой повис с кон­ца белье­вой верёв­ки, едва каса­ясь пола нога­ми в поло­са­тых под­штан­ни­ках образ­ца рас­цве­та империи.

Ещё более неле­пой ста­ла бы его судо­рож­ная фигу­ра, если бы знал Иван Заха­рье­вич послед­ним мучи­тель­ным, бес­силь­ным зна­ни­ем, если бы видел мут­не­ю­щи­ми зрач­ка­ми засти­лав­ших­ся глаз, что при­дёт к его люби­мой Нюточ­ке-Аню­точ­ке согреть её осты­ва­ю­щее вдо­вье ложе Стё­поч­ка Жигал­кин, про­зван­ный Зажи­гал­ки­ным, моло­дой, раз­вин­чен­ный, с ост­ры­ми чёр­нень­ки­ми уси­ка­ми, с голо­вой в напо­ма­жен­ных колеч­ках, в дву­борт­ной жилет­ке с пёст­рым шар­фи­ком под пиджаком.

Страш­ным было бы про­кля­тие, вырвав­ше­е­ся в послед­нюю мину­ту с сине­ю­щих губ, с кро­ва­во-взду­то­го язы­ка, если бы знал Иван Заха­рье­вич, что ско­ро, ско­ро, в жаж­де потя­нуть с угол­ка кар­точ­ку, сне­сёт Стё­поч­ка Зажи­гал­кин в игор­ный дом вдо­вьи день­ги, про­буя на них своё сча­стье!.. Эх, эх…

Так было над всем соде­ян­ном: вели­кие дея­ния схо­ди­ли на нет, малые вызы­ва­ли шуми­ху. О малых гово­ри­ли на углах улиц. О вели­ких молчали.

Так было. Так будет.

Заго­ра­лись дни серо-крас­ны­ми рас­све­та­ми, когда в горо­де уста­лы­ми гла­за­ми ещё щури­лись беле­со­ва­тые фона­ри. Жёл­ты­ми зака­та­ми уми­ра­ли они, сли­вая крас­ное золо­то на верх­них окнах небо­скрё­бов в брон­зо­вый отте­нок, в тот час, когда печа­лен пепель­но сире­не­вый город, лежа­щий вни­зу, на неко­гда бурых горах.

А ноча­ми уми­рал и зарож­дал­ся, вспы­хи­вал и гас белым бес­страст­ным гла­зом маяк с Вер­ба Буена.

Холод­ный и чужой ожи­вал и уми­рал он…

Над зем­лёй и горо­дом, назван­ном в честь Свя­то­го Фран­цис­ко, вея­ли в воз­ду­хе дни вес­ны и лета, осе­ни и зимы. По при­ме­там узна­ва­ли их люди, жив­шие по двум зна­кам вре­ме­ни: поне­дель­ни­ку и суб­бо­те. Осень по золо­ти­сто-синим дням, по дождям зиму…

Так было. Так будет.


Цвет­ная запись Сан-Фран­цис­ко, 1930‑е гг.

5.

После рабо­ты под­ни­ма­лась Еле­на Вла­ди­ми­ров­на к себе на тре­тий этаж и в малень­кой кухне на газо­вой плит­ке начи­на­ла гото­вить обед. Вни­зу хло­па­ла вход­ная дверь, воз­вра­щал­ся домой Мар­тын Ива­но­вич, а вско­ре за ним, содро­гая лест­ни­цу, груз­ной посту­пью под­ни­ма­лась его жена, Прин­цес­са Казан­ская. Несколь­ко раз хло­пал Мар­тын Ива­но­вич, выхо­дя из ком­на­ты в конец кори­до­ра и обрат­но в кух­ню. Он загля­ды­вал в ком­на­ту квар­ти­ран­та и, если его не было, откры­вал радио, вер­тел руч­ку, и неве­ро­ят­но гром­кие стан­ции быст­ро чере­до­ва­ли друг за дру­гом. Най­дя то, чего хотел, Мар­тын Ива­но­вич откры­вал дверь, что­бы было слыш­нее, и разу­ха­би­стое трень­ка­нье бала­ла­ек выры­ва­лось из квар­ти­ран­то­вой ком­на­ты и напол­ня­ло весь дом, и тогда, бес­силь­но опус­ка­лась на стул Мадон­на из Тетю­шей, дер­жа в руках лож­ку, кото­рой сни­ма­ла нозд­ре­ва­тый навар супа, и её белое сдоб­ное лицо при­ни­ма­ло зача­ро­ван­ное выра­же­ние. Музы­ка дей­ство­ва­ла на неё, она остав­ля­ла лож­ку на сто­ле и шла к теле­фо­ну, и рас­ша­тан­ные поло­ви­цы кори­до­ра скри­пе­ли в такт музы­ки, в такт её тяжё­лой поход­ки. У теле­фо­на она не гово­ри­ла, она пела, слад­ко играя фаль­ши­вы­ми инто­на­ци­я­ми, но после пер­вых деся­ти минут в две­ри про­со­вы­ва­лась пле­ши­вая голо­ва Мар­ты­на Ива­но­ви­ча, он махал рукой и раз­дра­жён­но спра­ши­вал — «когда же обед, я хотел бы знать»? Она при­кры­ва­ла труб­ку рукой и её голос боль­ше не пел, он сра­зу лишал­ся музы­каль­ных инто­на­ций, так же как лицо, менял выра­же­ние, он шипел: «отвя­жись, пожа­луй­ста!», и Мар­тын Ива­но­вич так же быст­ро исче­зал за дверь и ещё гром­че ста­вил радио, и голос, кото­ро­му мог бы поза­ви­до­вать любой чре­во­ве­ща­тель, пел отту­да «Аллавер­ды, Гос­подь с тобою»…

Одна­жды, вый­дя в кори­дор, натолк­ну­лась Еле­на Вла­ди­ми­ров­на на высо­ко­го, пол­но­го гос­по­ди­на. Оста­но­ви­лась, не сво­дя с него глаз. Не сво­дил глаз он. Покло­нил­ся, ото­дви­нул­ся в сто­ро­ну, сде­лал дви­же­ние, слов­но хотел заго­во­рить, но откры­лась дверь, выплы­ла Мадон­на из Тетю­шей, про­пе­ла в рыжий мех горжета:

— Алек­сандр Ива­но­вич, я готова!

Све­си­лась с перил, смот­ре­ла на спус­ка­ю­щу­ю­ся фигу­ру с квад­рат­ным лицом Ряби­ко­ва, слы­ша­ла звук захлоп­нув­шей­ся двери.

А вече­ром дол­го ходи­ла по ком­на­те при­жи­мая к сво­ей гру­ди серо­го котён­ка и пла­ка­ла горь­ки­ми сле­за­ми. Тыся­ча­ми лас­ко­вых слов, тыся­ча­ми лас­ко­вых назва­ний, кото­рые может при­ду­мать толь­ко жен­щи­на, назы­ва­ла она его, думая о ребён­ке. И виде­ла ясно перед сво­и­ми гла­за­ми того, кого назы­ва­ла пооче­ред­но то Ники­туш­кой, то Ори­нуш­кой, и мучи­лась всей стра­стью неис­пы­тан­но­го материнства.

И пред­став­лял­ся он ей, её муж, то похо­жий на Колю Сер­ге­е­ва, то на Ряби­ко­ва, и не было той преж­ней стыд­ли­во­сти, когда дума­ла о нём и о сво­ём теле, мукой неве­до­мой изму­чен­ном, кото­рое хоте­ло жить и выпол­нить всё то, ради чего оно было создано.

Тяго­стью и сму­той раз­ли­ва­лась по нему тяжё­лая кровь.

— Гос­по­ди, Гос­по­ди, шеп­та­ли её губы, — дай мне сча­стье, сына, пер­вен­ца, что­бы я мог­ла сде­лать его луч­шим из всех живущих…

Потом, вытя­нув из-под комо­да оше­лом­лён­но­го и напу­ган­но­го бур­ны­ми лас­ка­ми котён­ка, пои­ла она его из блю­деч­ка, неж­но гла­ди­ла его по спине и приговаривала:

— Глу­пень­кий, мои котё­но­чек, мои малень­кий!.. Глупенький…

Лип­кие хло­пья тума­на ложи­лись над горо­дом, про­тяж­но выли сире­ны с бух­ты, точ­но гово­ри­ли о безысходности!

Рож­дал­ся и уми­рал, гас и заго­рал­ся белым, неви­дя­щим гла­зом маяк с Вер­ба Буена…

Утром после бес­сон­ной ночи и вспух­ших, высох­ших глаз, в трам­вае уви­де­ла она жен­щи­ну с малень­кой девоч­кой. Взрос­лой каза­лась девоч­ка, щурив­шая свои серые гла­за, и под­рост­ком мать, наспех нама­зан­ная, невы­спав­ша­я­ся, в корот­кой юбке, из-под кото­рой выгля­ды­ва­ли коле­ни с узла­ми накру­чен­ных чулок и икры-рюмоч­ки. Девоч­ка при­жи­ма­ла к сво­ей гру­ди мешо­чек с зав­тра­ком, узи­ла умиль­но гла­за и говорила:

— А у меня в мешоч­ке кэйк, сего­дня мой день рож­де­ния. Когда я буду зав­тра­кать в шко­ле, я буду есть кэйк за папу, за маму, за бабуш­ку, а когда вырас­ту боль­шая-пре­боль­шая, я буду мно­го рабо­тать, что­бы ты уже не работала…

Лицо её было счаст­ли­во года­ми дет­ства, днём рож­де­ния и пред­вку­ше­ни­ем торта.

Не выдер­жа­ла Еле­на Вла­ди­ми­ров­на дет­ско­го лепе­та, глаз сия­ю­щих и умиль­но­го личи­ка, соско­чи­ла с трам­вая на пер­вой оста­нов­ке. Дома упа­ла навз­ничь на постель, запла­кан­ным лицом в сырую ещё подуш­ку. И весь тот день, и мно­го дру­гих, мета­лась в жару, бре­дя лас­ко­вы­ми назва­ни­я­ми и име­на­ми, кото­рые мог­ла при­ду­мать толь­ко женщина!

Далё­ки­ми зар­ни­ца­ми бре­ди­ла она, теми, что нето­роп­ли­вы­ми поло­са­ми вспы­хи­ва­ют на севе­ре, где залег­ла пре­крас­ная зем­ля… Белы­ми ноча­ми, в кото­рой томи­лись сму­той бес­сон­ные люди… Вече­ром, застыв­шим над брон­зо­вым памят­ни­ком, когда цве­ли липы и пах­ло сиренью…

Ночью при­шёл он. Чув­ство­ва­ла его мол­ча­ли­вую фигу­ру, сто­яв­шую за кро­ва­тью у изго­ло­вья. Хоте­ла повер­нуть голо­ву к нему, но она не пови­но­ва­лась. Сел у её ног, тяже­стью тела при­да­вил край под­вер­ну­то­го оде­я­ла. Не было вид­но его лица, сумрач­ным силу­этом, засло­нив­шим синее окно, сидел он. Под­ня­ла тогда обес­си­лен­ную голо­ву, вгля­де­лась сухи­ми гла­за­ми в его лицо, начи­нав­шее про­яс­нять­ся и при­ни­мав зна­ко­мые чер­ты вва­лив­ше­го­ся лица Коли Сер­ге­е­ва. Мед­лен­ным дви­же­ни­ем руки рас­пах­нул на гру­ди край одеж­ды и уви­де­ла она от пле­ча к бед­ру чёр­ную, зия­ю­щую пусто­той, рану…

Меж­во­ен­ный Чай­на­та­ун в Сан-Франциско

6.

Когда вста­ла и нетвёр­ды­ми шага­ми подо­шла к окну, уви­де­ла над Сан-Фран­цис­ко золо­ти­сто-синие дни осе­ни, когда уже про­шли лет­ние тума­ны и ещё не насту­пи­ли дожди.

Печа­лен был пепель­но-сире­не­вый город. Чище и про­зрач­нее ста­но­ви­лись крас­ки, дела­ясь совер­шен­но сире­не­вы­ми, когда сни­жа­лось над оке­а­ном солн­це. А к зака­ту золо­ти­лись окна, серой моза­и­кой ложил­ся город.

Тихая и успо­ко­ен­ная сиде­ла Еле­на Вла­ди­ми­ров­на. В зер­ка­ло гля­де­ло на неё чужое, исху­дав­шее лицо, тро­ну­тые сереб­ром воло­сы. Неожи­дан­но ста­ло жал­ко себя, даже пожа­ле­ла, как неза­слу­жен­но нака­зан­но­го ребён­ка. Но уже не пла­ка­лось. Покор­ной и при­тих­шей сиде­ла она.

7.

Опять замель­ка­ла жёл­тая мате­рия, гру­бый, негну­щий­ся плис, и бес­ко­неч­ные пуго­ви­цы, напо­ми­нав­шие отхо­див­шие дни. Над всем был закон и поря­док, нель­зя было под­нять на него руку. Нель­зя было нашить пуго­ви­цы, кото­рые долж­ны быть на поя­се, впе­ре­ди, а эти по поя­су. Тогда сра­зу бы оста­но­ви­лась фаб­ри­ка Буль­дог, заму­тил­ся бы разум хозя­и­на и рас­те­рян­ные ходи­ли бы люди, в отча­я­нии берясь за головы…

Пётр Балак­шин. Ред­кие фото­гра­фии писа­те­ля и жур­на­ли­ста, кото­рые мож­но най­ти в интернете

8.

В суб­бо­ту собра­лись у неё гости — Мар­тын Ива­но­вич, его жена, Ряби­ков и Толя Хопкинс.

И гудел моно­тон­но Мартын-с-балалайкой:

— Это‑ж пря­мо до чего стран­но! Вот к при­ме­ру эту, как её, Пере­ва­ли­ху! Ведь вот хоть бы раз при­шла в цер­ковь, хоть бы раз! А вот когда умер сын, стар­ший-то, — ну, Бог, одним сло­вом, пока­рал — так на‑ж тебе, каж­дый день ста­ла при­хо­дить! И не молит­ся, как вооб­ще-то пола­га­ет­ся, а при­па­дёт к полу и лежит часа­ми! Хоте­лось это мне подой­ти к ней, да и ска­зать — а поче­му вы вот рань­ше-то не хажи­ва­ли в храм Божий, вот за это-то, вид­но, и нака­зал вас Бог! Да, уж, думаю, Бог с ней, всё одно, одним сло­вом, не испра­вить их! Я вот одно про себя могу ска­зать — нико­гда в жиз­ни я нико­го не оби­жал, даже род­ным не был в тягость…

— Ну-уж, ты, как нач­нешь гово­рить про рели­ги­оз­ное, так нико­гда не кон­чишь, — про­пе­ла Мадон­на из Тетю­шей, под­но­ся ко рту чаш­ку чая мед­ли­тель­ной рукой с отки­ну­тым мизинцем.

Груз­но и сосре­до­то­чен­но сидел Ряби­ков, не про­ро­нив за вечер ни сло­ва. Смот­ре­ла на него Еле­на Вла­ди­ми­ров­на, заду­ма­лась о далё­кой были, не слы­ша­ла раз­го­во­ров, не отво­ди­ла неви­дя­щих глаз…

…Белая ночь, толь­ко что пере­шед­шая из реде­ю­щих суме­рек, белая ночь над пре­крас­ной зем­лёй на дале­ком севе­ре. В беле­со­ва­том воз­ду­хе совсем молоч­ные ство­лы берёз, слад­ко пах­ли лет­ние тра­вы. Раз­бе­жа­лись по роще голо­са подруг и при­я­те­лей, оста­лась одна с Колей Сер­ге­е­вым. Он накло­нил­ся над ней, обхва­тил рука­ми, под­тя­нул к себе, стал часто цело­вать, кру­то зало­мив ей голо­ву. Полу­при­кры­ты­ми гла­за­ми уви­де­ла она в его гла­зах муку, от кото­рой ста­ло радост­но и страш­но. Не оста­ва­лось боль­ше ноли и уси­лий. Толь­ко когда почув­ство­ва­ла меж креп­ко стис­ну­тых колен его горя­чую руку и дыха­ние, став­шее совсем тяже­лым и пре­ры­ви­стым, вско­чи­ла, оттолк­ну­ла силь­ным дви­же­ни­ем, и побе­жа­ла, теряя шпиль­ки из рас­сы­пан­ных волос, через высо­кую тра­ву, меж­ду застыв­ших дере­вьев, на мер­цав­шие огни города…

В сво­ей ком­на­те, не зажи­гая огня — не вско­лых­ну­лась белая ночь — коло­ти­лось серд­це и жар­ко горе­ли по деви­чьи стыд­ли­вые коле­ни. А в сле­зах был стыд и уни­же­ние, мука и радость великая…

Скла­ды­ва­ла губ­ки бан­ти­ком, жеман­но пово­ди­ла пле­ча­ми Мадон­на из Тетю­шей, повиз­ги­ва­ла высо­ким смехом:

— А я разыг­ра­лась сего­дня в тен­нис и ста­ло мне жар­ко, жар­ко, слов­но я, изви­ня­юсь, вышла из ванны.

Кудах­тал стар­че­ским кури­ным сме­хом Мар­тын Ива­но­вич, гля­дя на неё любя­щи­ми глазами:

— Ишь, ты, раз­ве­се­ли­лась, курносенькая!

Потом Толя Хоп­кинс, весё­лый про­во­рот­чик и пустель­га, играл на гита­ре «Качу­чу» и вальс «Отва­га Шами­ля», в про­ме­жут­ках нале­гая на крас­ное вино. Скло­нив голо­ву на бок, слу­ша­ла его прин­цес­са Казан­ская, раз­гля­ды­ва­ла на гита­ре крас­ные лен­ты, взды­ха­ла в наи­бо­лее чув­стви­тель­ных местах. Щурил на неё свои мед­ве­жьи гла­за Мар­тын Ива­но­вич, обло­ко­тив­шись на стул и сло­жив паль­цы на животе.

И вдруг новы­ми гла­за­ми посмот­ре­ла Еле­на Вла­ди­ми­ров­на на Толю Хоп­кин­са, на его смуг­лое лицо, вью­щи­е­ся чёр­ные воло­сы, обсы­пан­ный пер­хо­тью ворот­ник, и рабо­чие руки со сле­да­ми крас­ки под ног­тя­ми. И ото­шло то далё­кое, уже невоз­вра­ти­мое, быль ста­рых дней, то, над чем мучи­лась и пла­ка­ла. И ото­шло дру­гое: вме­сте с осталь­ны­ми при­сут­ству­ю­щи­ми ото­шёл Толя Хоп­кинс, с гита­рой в крас­ных лен­тах, роня­ю­щий в раз­го­во­ре «пар­дон, изви­ня­юсь и маде­му­а­зель». Про­стым, чело­ве­че­ским стал он перед её гла­за­ми, поте­рян­ным, как она, одиноким.

И уже не было слыш­но ни вздо­хов прин­цес­сы из Тетю­шей, ни гитар­но­го жур­ча­ния Тере­ка в «Отва­ге Шами­ля» — всё это ото­шло перед одной мыс­лью, обрев­шей опре­де­лён­ный смысл…

А когда после того, как все ушли, он, совсем уже захме­лев­ший, заснул на диване, осто­рож­ным дви­же­ни­ем выта­щи­ла она из-под его руки гита­ру и поло­жи­ла его ноги на диван. Рас­стег­ну­ла ворот его руба­хи, раз­вя­за­ла гал­стук, рас­стег­ну­ла пуго­ви­цы жиле­та и осво­бо­ди­ла пояс, а он про­со­нья невнят­но бор­мо­тал и шеве­лил губа­ми. Тро­ну­тая жало­стью, охва­чен­ная неж­ным чув­ством к нему, накло­ни­лась она над дива­ном, кос­ну­лась чуть слыш­но рукой пря­ди над лбом, поце­ло­ва­ла в голо­ву. Хоте­ла раз­деть его, уло­жить удоб­ней, снять пиджак с порван­ной под­клад­кой, и мучи­лась вне­зап­но при­шед­шим сты­дом, хру­сте­ла паль­ца­ми от нерешительности.

Всю ночь про­си­де­ла с под­жа­ты­ми нога­ми на крес­ле, заку­тав­шись в тёп­лый пла­ток, при­слу­ши­ва­ясь к живо­му дыха­нию и хра­пу, доно­сив­ше­му­ся из-под чисто­го деви­чье­го одеяла.

Титуль­ный лист «Кали­фор­ний­ско­го аль­ма­на­ха», где была опуб­ли­ко­ва­на повесть

9.

К вече­ру сле­ду­ю­ще­го дня при­вёз Толя Хоп­кинс всё осталь­ное своё иму­ще­ство — гита­ра была уже на месте — пере­вя­зан­ный верёв­ка­ми чемо­дан и ящик с кистями.

Дол­го не мог­ла заснуть в ту ночь Еле­на Вла­ди­ми­ров­на. Заки­нув за голо­ву пах­нув­шие крас­кой и ски­пи­да­ром руки, уже хозя­и­ном хра­пел Толя Хоп­кинс. Вытя­нув­шись, боясь раз­бу­дить его сво­им при­кос­но­ве­ни­ем, лежа­ла она, при­слу­ши­ва­ясь к бие­нию сво­ей кро­ви, по кото­рой пре­крас­ной мукой рас­те­ка­лась любовь.

10.

И цве­ла сирень, и вес­на вея­ла над зем­лёй. Вес­на, кото­рая при­хо­дит каж­дый год, когда цве­тёт сирень неж­ным сире­не­вым цветом.

В честь того, кто жил про­стой, схим­ни­че­ской жиз­нью назван этот город. Кто был прост как поле­вой цве­ток, чист, как сту­дё­ная вода ручья на вер­шине Аль­вер­на, под кото­рой голу­бе­ет доли­на Умбрии. Он сме­ял­ся, пел и любил людей. Он любил сой­ти с пыль­ной доро­ги на влаж­ную от росы тра­ву, замо­чив босые ноги и край сута­ны, и дол­го вды­хать сла­дост­ный запах поле­вых цветов.

Но в полях за горо­дом Свя­то­го Фран­цис­ко не бегут весен­ние ручьи и на корот­кий месяц зеле­не­ет тра­ва, что­бы пожел­теть и засох­нуть бурым цве­том до сле­ду­ю­щей весны.

А в даль­них зем­лях — вес­на идёт с юга! — ещё лежит в низи­нах сине­ва­тый снег, но уже крас­не­ет пят­на­ми гли­на и под­снеж­ни­ки — цве­ты пер­вые — про­би­ва­ют­ся через талую зем­лю. Лип­кий сок сочит­ся с дере­вьев и неве­до­мой тяго­той нали­ва­ет­ся пти­чья, зве­ри­ная, чело­ве­че­ская кровь.

Но вско­ре пол­ная вес­на под­хо­дит к пре­крас­ным зем­лям, лежа­щим на севе­ре. И начи­на­ет цве­сти сирень и клу­бить­ся ябло­ни, а над река­ми рас­пус­ка­ют­ся горь­ким запа­хом чере­му­хи. Небо тём­но-фио­ле­то­вое, тём­но-лило­вое, вымо­щен­ное чисты­ми весен­ни­ми звёз­да­ми, и поёт по тем ночам, по пре­крас­ным ночам далё­кой зем­ли в щемя­щем спо­ло­хе соло­вей — пти­ца любовная.

Но что мне и что моим писа­тель­ским дням до тех далё­ких дней пре­крас­ной зем­ли, лежа­щей на севе­ре, за дву­мя оке­а­на­ми, рав­ной кото­рой нет ниче­го на свете?

Что мне до весен­них трав, до сире­ни и лип, до любов­но­го соло­вьи­но­го посвиста?

Что мне до них?

И здесь веет над зем­лёй вес­на и цве­тёт сирень. Но запах её — запах улиц и бензина.

Пуб­ли­ка­ция под­го­тов­ле­на авто­ром теле­грам-кана­ла CHUZHBINA.

Урал 1980‑х годов на фотографиях Ивана Галерта

От
Виктор Кириллов
-

VATNIKSTAN про­дол­жа­ет нахо­дить инте­рес­ные исто­ри­че­ские фото­кол­лек­ции, рас­кры­ва­ю­щие визу­аль­ную сто­ро­ну жиз­ни тех или иных угол­ков нашей стра­ны. Сего­дня мы пуб­ли­ку­ем круп­ную под­бор­ку сним­ков, сде­лан­ных Ива­ном Галер­том на Ура­ле и кон­крет­но в сто­ли­це Ура­ла — Сверд­лов­ске (ныне Ека­те­рин­бур­ге) — в 1980‑х и самом нача­ле 1990‑х годов.

Иван Галерт родил­ся под Челя­бин­ском и в ука­зан­ный пери­од жил в Сверд­лов­ске. По его сло­вам, это был весё­лый город, откры­тый, твор­че­ский. Ветер пере­мен дал фото­гра­фу воз­мож­ность путе­ше­ство­вать по Евро­пе, и, вос­поль­зо­вав­шись сво­и­ми немец­ки­ми кор­ня­ми по отцов­ской линии, Галерт пере­ехал в Гер­ма­нию, где про­дол­жил рабо­тать с каме­рой в руках в извест­ной немец­кой газе­те Bild, а так­же в част­ном порядке.

Пред­став­лен­ные ниже сним­ки в 2013 году он опуб­ли­ко­вал на сво­ей стра­ни­це в Facebook под заго­лов­ком «Ural 1980−1990». Уточ­нён­ные лока­ции взя­ты с пор­та­ла E1.ru.

В зер­ка­ле отра­жа­ет­ся сам Иван Галерт

Пере­крё­сток Тур­ге­не­ва — про­спект Ленина

Про­спект Ленина

У Окруж­но­го дома офи­це­ров на пло­ща­ди Совет­ской Армии

При­езд Миха­и­ла Гор­ба­чё­ва в Сверд­ловск в июле 1990 года

Напро­тив гости­ни­цы «Исеть»

Источ­ни­ки фото­гра­фий: стра­ни­ца авто­ра на Facebook и его лич­ный сайт.

Допол­ни­тель­ная инфор­ма­ция: пор­тал «Е1.РУ Ека­те­рин­бург Онлайн».

Топ-10 политических теледебатов современной России

От
Семён Извеков
-

Деба­ты на рос­сий­ском ТВ — ухо­дя­щий жанр. Сей­час дис­кус­сии на акту­аль­ные темы в основ­ном пере­ме­сти­лись в Сеть, но в доин­тер­не­тов­скую эпо­ху горя­чие обсуж­де­ния транс­ли­ро­ва­ли по цен­траль­ным кана­лам. Пре­зи­дент Ель­цин и фило­соф-дис­си­дент Зино­вьев, скан­да­лист Жири­нов­ский с юмо­ри­стом Хаза­но­вым, сто­рон­ник РПЦ и ком­му­ни­стов Невзо­ров* (было и такое) со свя­щен­ни­ком-демо­кра­том Яку­ни­ным спо­ри­ли о поли­ти­ке и вопро­сах про­шло­го и буду­ще­го России.

Исто­рик и жур­на­лист Семён Изве­ков вспом­нил самые инте­рес­ные деба­ты на оте­че­ствен­ном телевидении.

Ельцин vs Зиновьев — 1990

Борис Нико­ла­е­вич не участ­во­вал в пред­вы­бор­ных деба­тах ни в 91‑м, ни в 96‑м. Но пере­строй­ка и глас­ность не мог­ли убе­речь лиде­ра демо­кра­тов от дис­кус­сий и напа­док оппонентов.

Такая бата­лия состо­я­лась в 1990‑м в Пари­же, где его про­тив­ни­ком стал дис­си­дент Алек­сандр Зино­вьев, кото­рый, мож­но ска­зать, сто­ял на ком­му­ни­сти­че­ских пози­ци­ях. Ель­цин здесь смот­рит­ся сла­бее, Зино­вьев дово­дит его до гне­ва в кон­це репли­ка­ми о вре­мен­но­сти «лиде­ра демо­кра­тов», о попу­лиз­ме и рас­ко­ле под лозун­га­ми сво­бо­ды. Пожа­луй, после это­го Ель­цин и не участ­во­вал в деба­тах, не был готов к таким нападкам.

Третьяков vs Проханов — 1992

Дис­кус­сии о рефор­мах Гай­да­ра на базе двух газет — «Неза­ви­си­мой» и «Дня». На самом деле очень кру­то, мощ­но, несмот­ря на сла­бое каче­ство запи­си. Чем кру­то — моло­дые Дугин, Леон­тьев, Кур­ги­нян, и про­чие доволь­но таки бод­рые. Столк­но­ве­ние двух фрон­тов — запад­ни­ки и крас­ные сла­вя­но­фи­лы (пра­во­слав­ные ком­му­ни­сты), за Ель­ци­на или за Вер­хов­ный Совет. Дис­кус­сия хоро­ша высо­ким уров­нем и бит­вой аргу­мен­тов, а не кри­ков. Обе бан­ды силь­ны и весь­ма выдер­жа­ны. Вопрос о пути Рос­сии актуа­лен и сего­дня, так что сто­ит посмотреть.

Невзоров* vs Якунин — 1995

Ныне отпе­тый бого­хуль­ник Алек­сандр Невзо­ров здесь дико топит за РПЦ, Хри­ста и пат­ри­ар­ха как скре­пы. За ком­му­низм и силь­ную руку, При­дне­стро­вье, апо­сто­ла Пав­ла и пра­во­слав­ных бра­тьев. В общем, не узнать его.

Отец Глеб Яку­нин «дем­ши­зит», хоть и батюш­ка, руга­ет РПЦ как гэб­эш­ную кон­то­ру и ком­му­ни­стов, вос­хва­ля­ет аме­ри­кан­цев. Невзо­ров ули­чил духов­ное лицо в мел­ком воров­стве кар­тон­ных таре­лок из буфе­та Гос­ду­мы, где оба тогда тру­ди­лись. Это так­же стран­но в наше вре­мя, когда свя­щен­ни­ки ско­рее кон­сер­ва­то­ры и не такие фрики.

Немцов vs Жириновский — 1995

Да-да, обли­ва­ние апель­си­но­вым соком в лицо. Вла­ди­мир Жири­нов­ский попал мет­ко, Борис Нем­цов не попал. Выпуск стал самым рей­тин­го­вым в теле­се­зоне 1995 года. По лицу полу­чил (при­чём за кад­ром) веду­щий Алек­сандр Люби­мов, что стран­но: его вины не было.

Если вер­нуть­ся к самим деба­там, то они не менее инте­рес­ны. Поли­ти­ки обсу­ди­ли захват залож­ни­ков в Будён­нов­ске, про­изо­шед­ший пару недель назад. Нем­цов в тра­ге­дии обви­ня­ет лиде­ра ЛДПР, Вла­ди­мир Воль­фо­вич в без­рас­суд­стве забы­ва­ет, кто враг, а кто друг. Да и вооб­ще понят­но, поче­му Жири­нов­ский облил соком — крыть аргу­мен­ты Нем­цо­ва нечем. Борис Ефи­мо­вич пока­зы­ва­ет то, что теперь всем извест­но: лидер ЛДПР гово­рит одно, а дела­ет дру­гое, он пиа­рит­ся, а люди ему не инте­рес­ны. Это баналь­ность вро­де, но тогда в него, побе­ди­те­ля выбо­ров 1993 года, верили.

Яковлев vs Собчак — 1996

1996 год был годом пере­вы­бо­ров мэра Пите­ра. Ана­то­лий Соб­чак был уве­рен в побе­де, штаб воз­гла­вил некий Путин. Вла­ди­мир Яко­влев, быв­ший зам, не имел пер­спек­тив. Но агрес­сив­ная рито­ри­ка Яко­вле­ва с упо­ром на хозяй­ствен­ные недо­ра­бот­ки, кор­руп­цию, гру­бо­ва­тый тон народ­но­го героя понра­ви­лись людям.

Тяжё­лая жизнь «бан­дит­ско­го горо­да» созда­ла Соб­ча­ку высо­кий анти­рей­тинг, а на деба­тах Ана­то­лий Алек­сан­дро­вич был мягок и слаб, ско­ван и нау­ко­об­ра­зен, это пред­опре­де­ли­ло пора­же­ние. Луч­шая защи­та — напа­де­ние, напор, вот пер­вый урок. А вто­рой — будь­те про­ще, «тили­ген­тов» народ не жалу­ет, луч­ше ухнуть!

Чубайс vs Явлинский — 1999

С одной сто­ро­ны, очень кру­то: дис­кус­сия двух умных людей, не исте­ри­ка, без повы­ше­ния голо­са, с нор­маль­ны­ми шут­ка­ми не «за 300». Но всё-таки печально.

Печаль­но, пото­му что наши либе­ра­лы воро­тят друг от дру­га носы и из-за раз­ли­чия взгля­дов не могут объ­еди­нять­ся. Интел­ли­гент­ская брезг­ли­вость и неже­ла­ние делать что-то, что­бы не зама­рать­ся, — вот что дела­ет либе­ра­лов аут­сай­де­ра­ми поли­ти­че­ских бата­лий. Луч­ше ино­гда брать и делать. Вот чему учат эти дебаты.

Рогозин vs Чубайс — 2003

Дмит­рий Рого­зин здесь крас­но­бай и гово­рит от име­ни наро­да, лозун­га­ми и про­сто — что ж вы, либе­ра­лы, раз­во­ро­ва­ли стра­ну, дове­ли нас до нище­ты, при Сою­зе не было тако­го! Зву­чит при­ми­тив­но, Ана­то­лий Чубайс отби­ва­ет­ся хоро­шо, уве­рен­но и со зна­ни­ем дела. Но горь­кая прав­да в том, что это и сего­дня мне­ние боль­шин­ства — либе­раль­ный курс не при­нёс нам сча­стья, сво­бо­да не дала радо­сти и про­све­та в окне, а лишь хищ­ный капи­та­лизм пожи­рал людей или ломал их.

Попу­лизм и левые лозун­ги про рас­ку­ла­чи­ва­ние живу­чи и поныне. Види­мо, пото­му что нет веры в чест­ный успех и реа­ли­за­цию по чес­но­ку, без папы.

Жириновский vs Хазанов — 2004

Эти деба­ты учат нас тому, что юмор про­тив агрес­сии очень хорош. Ген­на­дий Хаза­нов не стал общать­ся серьёз­но, а обра­щал всё в шут­ку. Вла­ди­мир Жири­нов­ский это видит, и его агрес­сив­ные напад­ки на либе­ра­лов и совет­ских интел­ли­ген­тов обра­ти­лись в прах, он про­сто при­уныл и буб­нил под нос. Шут­ки обес­це­ни­ва­ют вопли лиде­ра ЛДПР, сби­ва­ют настрой и раз­ру­ша­ют тезисы.

Поли­тик дол­жен быть серьё­зен, а его высме­и­ва­ние — это извра­ще­ние, ты сни­жа­ешь его зна­чи­мость и пре­вра­ща­ешь в жал­ко­го неудач­ни­ка. Так и слу­чи­лось. Вла­ди­мир Воль­фо­вич хоть и шоумен, но совсем дура­чить­ся он не может себе поз­во­лить никак. Реши­тель­но никак.

Кончаловский vs Быков** — 2008

Близ­ки ли нашим граж­да­нам запад­ные либе­раль­ные цен­но­сти и как они трак­ту­ют «пра­ва чело­ве­ка»? Нуж­на силь­ная рука наци­о­наль­но­го госу­дар­ства или, наобо­рот, оставь­те вы уже людей в покое, соби­рай­те мзду и отва­ли­те на Руб­лёв­ку? Куда мы вооб­ще идём, что наша госи­део­ло­гия и цель?

На эти почти гого­лев­ские вопро­сы пыта­ют­ся отве­тить два вид­ных ума совре­мен­но­сти — Быков и Кон­ча­лов­ский. Очень позна­ва­тель­ная дис­кус­сия, про­ни­зан­ная интел­лек­том. Если абстра­ги­ро­вать­ся от послед­них напа­док Быко­ва, он смот­рит­ся даже луч­ше кори­фея рус­ско­го кино.

Националисты vs Кавказ — 2012

Леген­дар­ный «Контр ТВ» и прав­да был неплох: дис­кус­сии велись на темы, кото­рые по феде­раль­ным кана­лам не были б нико­гда даже в три часа ночи. Дава­лась три­бу­на ради­ка­лам, мож­но было ругать­ся матом и вооб­ще быть естественным.

Напри­мер, вопрос о наци­о­на­лиз­ме, слож­ный. Вро­де бы нет пло­хих наций, а есть пло­хие люди, но никто не отме­нял кла­но­вость и этно­пре­ступ­ность. При­ез­жие — часто хоро­шие рабо­тя­ги, но к рус­ским они отно­сят­ся неува­жи­тель­но и наг­ло вору­ют и гадят в стране, кото­рая дала им кров и рабо­ту. Эти боль­ные вопро­сы обсуж­да­ют­ся жёст­ко и откры­то. Ну и куды без драки.

​*Алек­сандр Невзо­ров  при­знан Миню­стом РФ иноагентом.

** Дмит­рий Быков при­знан Миню­стом РФ иноагентом.

Читай­те также:

— «РТР 1990‑х. Госу­дар­ствен­ный канал, кото­рый не жалел власть»;

— «„Эхо Моск­вы“. In memoriam»;

— «Вор дол­жен сидеть. На ТВ?»;

— «Поче­му Влад Листьев леген­да? Семь сюже­тов, кото­рые убе­дят вас». 

«Пусть устраивают самоубийства». Нравы губернской тюрьмы начала XX века

От
Анна Лаврёнова
-

Исто­рии об усло­ви­ях тюрем­но­го заклю­че­ния в Рос­сий­ской импе­рии неред­ко ста­но­вят­ся пред­ме­том спе­ку­ля­ций и мифо­ло­ги­за­ции: одна сто­ро­на будет обоб­щать их, выстав­ляя доре­во­лю­ци­он­ную Рос­сию вар­вар­ским неци­ви­ли­зо­ван­ным госу­дар­ством, дру­гая, отме­чая дале­ко не самые жесто­кие усло­вия содер­жа­ния в тюрь­мах и на катор­ге, отыг­ра­ет­ся на кон­тра­сте «а в дру­гой стране / в дру­гое вре­мя было хуже».

Любое обоб­ще­ние будет стра­дать тем, что не учтёт те или иные инди­ви­ду­аль­ные слу­чаи. VATNIKSTAN, не в пер­вый раз обра­ща­ясь к теме доре­во­лю­ци­он­ных тюрем, пуб­ли­ку­ет вос­по­ми­на­ния неиз­вест­но­го лица «Нра­вы Сара­тов­ской губерн­ской тюрь­мы», в кото­рых опи­сы­ва­ют­ся впе­чат­ле­ния авто­ра от уви­ден­но­го им во вто­рой поло­вине 1914-го — пер­вой поло­вине 1915 годов. Явля­ет­ся ли подоб­ная ситу­а­ция типич­ной для про­вин­ци­аль­ной тюрь­мы нача­ла XX века или же нет, может пока­зать толь­ко срав­ни­тель­ное исследование.

К пуб­ли­ка­ции при­ло­же­ны фото­гра­фии рос­сий­ских тюрем нача­ла XX века.

Всё, опи­сан­ное ниже, отно­сит­ся к выше­ука­зан­но­му пери­о­ду, за исклю­че­ни­ем двух слу­ча­ев сума­сше­ствия и поку­ше­ния на само­убий­ство, имев­ших место в два преды­ду­щие года.

Адми­ни­стра­ция Сара­тов­ской тюрь­мы гор­дит­ся стро­гим и после­до­ва­тель­ным про­ве­де­ни­ем в жизнь аре­стан­тов прин­ци­па, поло­жен­но­го в осно­ву тюрем­но­го режи­ма. Прин­цип этот — пол­ней­шее обез­ли­че­ние заклю­чён­ных. Дове­де­ние аре­стан­та до тако­го состо­я­ния, когда он совер­шен­но пере­ста­ёт осо­зна­вать себя чело­ве­ком, теря­ет вовсе не толь­ко чув­ство эле­мен­тар­но­го чело­ве­че­ско­го досто­ин­ства, но утра­чи­ва­ет и вся­кую спо­соб­ность к про­яв­ле­нию воли — вот иде­ал мест­ных тюрем­ных вла­стей в лице Началь­ни­ка Сте­па­но­ва, Стар­ше­го Помощ­ни­ка Логи­но­ва и Помощ­ни­ка по жен­ско­му отде­ле­нию Бара. И надо им отдать спра­вед­ли­вость: они идут к наме­чен­ной цели твёр­до и не оста­нав­ли­ва­ют­ся в выбо­ре средств к её достижению.

Иркут­ский тюрем­ный замок

Пре­пят­ствия на пути устра­ня­ют­ся без про­мед­ле­ния. Пер­вое пре­пят­ствие — появ­ле­ние в соста­ве самой адми­ни­стра­ции лиц непод­хо­дя­щих, могу­щих нару­шить един­ство; такие люди устра­ня­ют­ся сра­зу или выдав­ли­ва­ют­ся посте­пен­но, смот­ря по обстоятельствам.

Более посто­ян­ные пре­пят­ствия коре­нят­ся сре­ди тех, ради кого созда­на систе­ма — сре­ди заклю­чён­ных. И меж­ду ними могут быть выде­ле­ны лица и груп­пы (раз­ря­ды), лег­че или труд­нее под­да­ю­щи­е­ся воз­дей­ствию систе­мы; на вто­рых и обра­ща­ет­ся глав­ное вни­ма­ние. Уго­лов­ные жен­щи­ны — эле­мент наи­бо­лее покор­ный, и пото­му они менее удо­ста­и­ва­ют­ся вни­ма­ния вла­стей. Уго­лов­ные муж­чи­ны зани­ма­ют сред­нее место. А самый труд­но под­да­ю­щий­ся обра­бот­ке эле­мент — это поли­ти­че­ские. Поэто­му-то с момен­та при­бы­тия в тюрь­му каж­до­го ново­го поли­ти­че­ско­го все пред­ста­ви­те­ли адми­ни­стра­ции насто­ра­жи­ва­ют­ся: не внёс бы он дис­со­нан­са в дух тюрь­мы, дух при­ни­жен­но­го раб­ства и жал­ко­го безволия.

Низ­шие чины, стро­го выму­штро­ван­ные, как охот­ни­чьи соба­ки над зве­рем, почти инстинк­тив­но дела­ют стой­ку и ждут толь­ко малей­ше­го зна­ка началь­ства. И горе тому поли­ти­че­ско­му, кото­рый не суме­ет или не захо­чет успо­ко­ить насто­ро­жив­ших­ся: начи­на­ет­ся трав­ля, не зна­ю­щая удер­жу. Сиг­нал к ней даёт­ся «стар­шим» оди­ноч­но­го кор­пу­са, где обыч­но поме­ща­ют­ся поли­ти­че­ские. Его рас­по­ря­же­ние санк­ци­о­ни­ру­ет­ся Началь­ни­ком. На жен­ском отде­ле­нии не менее энер­гич­но ору­ду­ет свой «стар­ший» Васи­лий Пет­ро­вич и, оди­на­ко­во послуш­ный и ему и началь­ни­ку, Бар. Но душой и вдох­но­ви­те­лем все­го явля­ет­ся Логи­нов, пра­вая рука началь­ни­ка, стре­мя­щий­ся к заня­тию этой долж­но­сти и рабо­та­ю­щий с искус­ством и усер­ди­ем, достой­ным луч­шей участи.

Спа­се­ния ждать неот­ку­да: пись­ма под­вер­га­ют­ся стро­жай­шей двой­ной (тюрем­ной и жан­дарм­ской) цен­зу­ре. На сви­да­ни­ях (десять, а то и пять минут) за каж­дым Вашим сло­вом и жестом сле­дят четы­ре, а то и боль­ше, зор­кие гла­за. И сви­да­ния, и пра­во пере­пис­ки могут быть отня­ты по малей­ше­му пово­ду, това­рищ про­ку­ро­ра в слу­чае жало­бы «юри­ди­че­ски­ми» осно­ва­ни­я­ми оправ­ды­ва­ет меры адми­ни­стра­ции; так, когда поли­ти­че­ские заклю­чён­ные заяви­ли про­тест про­тив пере­оде­ва­ния их в аре­стант­ское пла­тье, то он нашел дей­ствия вла­стей совер­шен­но пра­виль­ны­ми; врач тюрем­ный, он же Сара­тов­ский вра­чеб­ный инспек­тор, лич­ность недо­стой­ная зва­ния вра­ча, кото­ро­му гораз­до более под­хо­дя­щее наиме­но­ва­ние тюрем­щик, в этой тюрь­ме суще­ству­ет толь­ко для ухуд­ше­ния уча­сти заклю­чён­ных, ибо на офи­ци­аль­ных осви­де­тель­ство­ва­ни­ях при­зна­ет боль­ных здо­ро­вы­ми, почти без осмот­ра, если это соот­вет­ству­ет видам вла­стей, а в слу­чае чего может най­ти и несу­ще­ству­ю­щую болезнь, объ­яс­ня­ю­щую «капри­зы» аре­стан­та, напри­мер, нев­ра­сте­нию, исте­рию и пр.; что же каса­ет­ся лече­ния аре­стан­тов… то он его все­це­ло предо­став­ля­ет фельд­ше­рам, сам нико­гда не нахо­дя на это вре­ме­ни, даже в серьёз­ных слу­ча­ях; фельд­ше­ра же име­ют стро­гую инструк­цию: толь­ко выда­ча лекарств и боль­ше ниче­го; и вот сода и кастор­ка лечат боль­ных от послед­ствий неудо­вле­тво­ри­тель­но­го пита­ния, хина и сали­цил­ка — от послед­ствий холо­да и сыро­сти в камерах.

Чины Архан­гель­ской тюрь­мы. Фото­гра­фия 1910 года

Не имея легаль­ных путей защи­ты, заклю­чён­ные лише­ны и неле­галь­ных; спо­со­бов сно­ше­ния с волей вовсе нет; дости­га­ет­ся это путём шпи­о­на­жа, широ­ко поощ­ря­е­мо­го и сре­ди чинов адми­ни­стра­ции, доно­ся­щих друг на дру­га ради повы­ше­ния, и сре­ди уго­лов­ных, ради уго­жде­ния над­зи­ра­те­лю. По той же при­чине нет вовсе воз­мож­но­сти сно­ше­ния с това­ри­ща­ми, что осо­бен­но тяже­ло дей­ству­ет на людей с недо­ста­точ­но силь­ной волей. Уго­лов­ных в тюрь­ме мно­го боль­ше, чем поли­ти­че­ских, и их каме­ры слу­жат вели­ко­леп­ной про­слой­кой для иде­аль­ной изо­ля­ции политических.

В прак­ти­ке боль­шин­ства наших тюрем есть обы­чай, очень неудоб­ный для рев­ност­ных сто­рон­ни­ков прин­ци­па уни­что­же­ния в аре­стан­те чув­ства чело­ве­че­ско­го досто­ин­ства, во что бы то ни ста­ло, обы­чай этот — неко­то­рое отгра­ни­че­ние поли­ти­че­ских от уго­лов­ных в смыс­ле избав­ле­ния пер­вых от наи­бо­лее уни­зи­тель­ных фор­маль­но­стей тюрем­но­го уста­ва. Началь­ник С[аратов]ской тюрь­мы Сте­па­нов и его достой­ные спо­движ­ни­ки, Логи­нов и Бар, одним из основ­ных усло­вий тюрем­но­го режи­ма поста­ви­ли пол­ное урав­не­ние в этом отно­ше­нии поли­ти­че­ских с уго­лов­ны­ми, за весь­ма немно­ги­ми исклю­че­ни­я­ми лиц, поче­му-либо име­ю­щих хоро­шую воз­мож­ность защи­ты (по обще­ствен­но­му поло­же­нию сво­е­му). Вер­ные обще­му нашей адми­ни­стра­ции обык­но­ве­нию дей­ство­вать не пря­мо, а с под­ход­цем, они вве­ли в тюрем­ный оби­ход такое поло­же­ние: адми­ни­стра­тив­ный поли­ти­че­ский не есть поли­ти­че­ский, это про­сто адми­ни­стра­тив­ный, т. е. обще­уго­лов­ный. Под эту же кате­го­рию они не сму­ща­ясь под­во­дят всех поли­ти­че­ских, кто не явля­ет­ся «кре­пост­ни­ком», т. е. отбы­ва­ю­щим срок заклю­че­ния в кре­по­сти по при­го­во­ру суда.

Под­ве­де­ние поли­ти­че­ских под обще­уго­лов­ный режим даёт себя чув­ство­вать очень серьёз­но: они под­вер­га­ют­ся ряду уни­же­ний, а в слу­чае про­те­ста ряду взыс­ка­ний. В ука­зан­ный в нача­ле ста­тьи пери­од вре­ме­ни ряд поли­ти­че­ских след­ствен­ных, нахо­див­ших­ся в веде­нии С[аратовского] жан­дарм­ско­го [у]правления под­верг­нут сле­ду­ю­ще­му обще­уго­лов­но­му режи­му: обра­ще­ние на ты, обя­за­тель­ность выкри­ки­ва­ния: «Здра­вия желаю, Ваше Бла­го­ро­дие, или Гос­по­дин Стар­ший», аре­стант­ская фор­мен­ная одежда.

Туль­ский тюрем­ный замок, груп­па аре­стан­тов на при­ну­ди­тель­ных рабо­тах под над­зо­ром тюрем­но­го над­зи­ра­те­ля. Фото­гра­фия 1902 года

Кро­ме обра­ще­ния на ты, они же под­вер­га­лись без вся­ко­го пово­да оскор­би­тель­ной руга­ни со сто­ро­ны над­зи­ра­те­лей, дело в том, что упо­треб­ле­ние адми­ни­стра­ци­ей по адре­су заклю­чён­ных без­об­раз­ных нецен­зур­ных руга­тельств явля­ет­ся одной из при­над­леж­но­стей обще­уго­лов­но­го режи­ма С[аратов]ской тюрь­мы, при­чём эта пло­щад­ная ругань не все­гда явля­ет­ся отве­том на какую-либо про­вин­ность: над­зи­ра­те­ли во вре­мя «опра­вок» систе­ма­ти­че­ски осы­па­ют заклю­чён­ных без­об­раз­ны­ми эпи­те­та­ми, про­сто ради соб­ствен­но­го удо­воль­ствия, ино­гда даже про­из­но­сят их спо­кой­ным тоном: «Ива­нов, отправ­ляйсь, да смот­ри …(без­об­раз­ная ругань) не рас­плёс­ки­вай воду» и так далее в этом роде.

Кста­ти об «оправ­ках»: в С[аратов]ской тюрь­ме про­ве­де­на недав­но кана­ли­за­ция, но она отра­зи­лась на аре­стан­тах толь­ко воз­ник­но­ве­ни­ем цело­го ряда про­цес­сов, с соот­вет­ству­ю­щи­ми нака­за­ни­я­ми, о нахож­де­нии в пара­ше кусоч­ка бумаж­ки, комоч­ка капу­сты из щей, пряд­ки волос и тому подоб­ных пред­ме­тов, буд­то бы могу­щих засо­рить тру­бы. Поль­зо­вать­ся же кло­зе­том или водо­про­во­дом заклю­чён­ным не при­хо­дит­ся. В каме­рах ни того, ни дру­го­го нет (излиш­няя рос­кошь!) два раза в сут­ки, не более, заклю­чён­ные выпус­ка­ют­ся по оче­ре­ди в убор­ные, но малей­шее, на 1–2 мину­ты, задер­жа­ние там вызы­ва­ет раз­дра­жён­ную ругань со сто­ро­ны наблю­да­ю­щих над­зи­ра­те­лей. Поэто­му аре­стан­ты моют­ся кипя­чё­ной водой из чай­ни­ка и поль­зу­ют­ся пара­ша­ми, кото­рые выли­ва­ют в клозет.

Пара­ши, конеч­но, рас­про­стра­ня­ют зло­во­ние. Что­бы при откры­тии камер изба­вить адми­ни­стра­цию от непри­ят­ных обо­ня­тель­ных ощу­ще­ний, напи­сан­ны­ми пра­ви­ла­ми тюрь­мы стро­го вос­пре­ща­ет­ся поль­зо­вать­ся пара­ша­ми с шести утра до семи вече­ра, т. е. меж­ду утрен­ней и вечер­ней повер­кой. Те, желу­док кото­рых не под­чи­нил­ся пра­ви­лу, для пер­во­го раза остав­ля­ют­ся без обе­да. Пара­ши каж­дую отправ­ку тща­тель­но обыс­ки­ва­ют­ся осо­бой пал­кой с крюч­ком и «пре­ступ­ле­ние никак не может остать­ся не обна­ру­жен­ным». Бла­го­да­ря налич­но­сти параш, воз­дух в тюрь­ме отвра­ти­тель­ный, осо­бен­но в часы опра­вок, во вре­мя кото­рых при­сту­пы рво­ты у заклю­чён­ных, осо­бен­но у жен­щин, не ред­кость, ведь зло­во­ние из кори­до­ров и убор­ных в осо­бые отвер­стия про­хо­дит в камеры.

Самар­ская губерн­ская тюрьма

Про­гул­ка про­дол­жа­ет­ся минут 15, а то и мень­ше, при­чём в дни сви­да­ний, бань, пере­дач и выпис­ки её вовсе не быва­ет, даже для тех, у кого нет сви­да­ний; боль­шин­ство след­ствен­ных и не име­ю­щих в горо­де близ­ких род­ствен­ни­ков и пере­дач — все поли­ти­че­ские, в том чис­ле и зло­по­луч­ные адми­ни­стра­тив­ные. Вес­ной 1915 года про­гу­лок не было во все дни отте­пе­ли, меж­ду про­чим две с лиш­ним неде­ли под­ряд на Страст­ной, Свя­той и Фоми­ной, при­чи­на офи­ци­аль­ная — на про­гу­лоч­ном дво­ре мок­ро, а дей­стви­тель­ная при­чи­на — над­зи­ра­те­ли по слу­чаю празд­ни­ка реши­ли изба­вить себя от лиш­ней возни.

На Рож­де­ство и поз­же никто из адми­ни­стра­ции не мог при­нять­ся очень дол­го за состав­ле­ние годо­во­го отчё­та по хозяй­ствен­ной части, и поэто­му заклю­чён­ные шесть недель сиде­ли без выпис­ки, не име­ю­щие пере­дач бук­валь­но голо­да­ли — казен­ный паёк состо­ит из очень сквер­но­го аре­стант­ско­го хле­ба, пор­ции сухой, часто холод­ной и при­го­ре­лой пшён­ной каши и супа или щей из про­тух­шей капу­сты, то и дру­гое совер­шен­но пустое, без мяса и жид­кое, как вода, на ужин выда­ва­лась жидень­кая каши­ца, вер­нее, похлёб­ка, из той же пшён­ной кру­пы, един­ствен­но упо­треб­ляв­шей­ся в тюрь­ме. Обыч­но выпис­ка быва­ет при­бли­зи­тель­но два раза в месяц, дале­ко не акку­рат­но, в лет­ний жар про­ви­зия в каме­рах пор­тит­ся в два дня.

Нель­зя не ска­зать и ещё об одном стра­да­нии заклю­чён­ных того же поряд­ка — это холод и сырость. В ряде камер тем­пе­ра­ту­ра даже в совсем неболь­шие моро­зы спус­ка­лась ниже 9, а то и 8 С°., так было в жен­ской боль­ни­це, где лежа­ли родиль­ни­цы с груд­ны­ми мла­ден­ца­ми. В общей пала­те это­го отде­ле­ния вслед­ствие сыро­сти вода капа­ла с потол­ка, а топи­ли здесь так: не боль­ше вось­ми полен раз в сут­ки в печь, согре­ва­ю­щую боль­шую пала­ту; жало­бы боль­ных не при­во­ди­ли ни к чему.

Внут­рен­ний кори­дор Мин­ско­го тюрем­но­го замка

Тяжё­лое мораль­ное состо­я­ние заклю­чён­ных, осо­бен­но поли­ти­че­ских, усу­губ­ля­лось боль­шой нуж­дой в кни­гах, очень ничтож­ная по раз­ме­рам тюрем­ная биб­лио­те­ка состо­ит из книг духов­но­го содер­жа­ния «для наро­да» и из «бел­ле­три­сти­ки» или, вер­нее, ста­рых раз­роз­нен­ных, рас­трё­пан­ных жур­на­лов и несколь­ких кни­жек рус­ских писа­те­лей с вырван­ны­ми листа­ми. Достав­ка книг с воли была обстав­ле­на мас­сой труд­но­стей, при­ме­ня­лась двой­ная цен­зу­ра, жан­дарм­ская и тюрем­ная, и в резуль­та­те в тюрь­му попа­да­ли не менее чем после месяч­но­го стран­ствия толь­ко бел­ле­три­сти­ка и учеб­ни­ки. Да и эти кни­ги попа­да­ли толь­ко к тем, у кого род­ствен­ни­ки обла­да­ли доста­точ­ной энер­ги­ей и настойчивостью.

Ужас­ной вещью были обыс­ки, про­из­во­див­ши­е­ся доволь­но-таки часто и систе­ма­ти­че­ски: тол­па над­зи­ра­те­лей во гла­ве со стар­шим вва­ли­ва­ет­ся в каме­ру поли­ти­че­ско­го, по коман­де он раз­де­ва­ет­ся дона­га и так сто­ит, руки по швам, пока началь­ство осмат­ри­ва­ет его каме­ру, одеж­ду и его само­го все­го вплоть до рта, куда один из над­зи­ра­те­лей засо­вы­ва­ет паль­цы. На жен­ском отде­ле­нии, в том чис­ле и в боль­ни­це, стар­ший пере­во­ра­чи­вал соб­ствен­но­руч­но посте­ли уго­лов­ных жен­щин и поли­ти­че­ских катор­жа­нок, сопро­вож­дая свою рабо­ту соот­вет­ствен­ной руга­нью, окри­ка­ми, толч­ка­ми и пин­ка­ми. Обыс­ки у жен­щин сопро­вож­да­лись все­гда исте­ри­че­ским пла­чем и рыданиями.

Сто­ит ска­зать ещё об одной харак­тер­ной чер­те тюрем­но­го режи­ма: заклю­чён­ным стро­го запре­ща­лось иметь в каме­ре иной раз самые необ­хо­ди­мые вещи. Что­бы полу­чить зуб­ную щёт­ку, нуж­но было уси­лен­но хло­по­тать через род­ных в тече­ние несколь­ких недель, то же с каж­дым лиш­ним носо­вым плат­ком, кото­рых пола­га­лось один на 10 дней. Заня­тие для жен­щин руко­де­ли­ем было страш­но затруд­не­но тем, что не раз­ре­ша­лось ни под каким видом иметь нож­ни­цы, какой бы то ни было крю­чок и т. д. Пись­мен­ные при­над­леж­но­сти выда­ва­лись после цело­го ряда настой­чи­вых хло­пот со сто­ро­ны род­ных во всех инстан­ци­ях, меся­ца через два, не рань­ше, с нача­ла заключения.

Туль­ский тюрем­ный замок, тюрем­ный над­зи­ра­тель с груп­пой аре­стан­тов-татар. Фото­гра­фия 1902 года

Таков нор­маль­ный уклад аре­стант­ской жиз­ни в Сара­тов­ской тюрь­ме. Прак­ти­ко­вав­ши­е­ся в изоби­лии нака­за­ния дела­ли его непе­ре­но­си­мым даже для самых тер­пе­ли­вых и вынос­ли­вых. Ред­кий заклю­чён­ный умуд­рял­ся про­си­деть там свой срок, не побы­вав в кар­це­ре. При оди­ноч­ном кор­пу­се Сара­тов­ской тюрь­мы име­ет­ся два кар­це­ра — тём­ный и свет­лый, в обо­их страш­ная сырость, холод, ужас­ная грязь. Насе­ко­мые так и кишат в дос­ках нар, кло­пы не выно­сят кар­цер­ной обста­нов­ки и не живут там, но зато дру­гие, менее тре­бо­ва­тель­ные, страш­но пло­до­ви­тые и отвра­ти­тель­ные пара­зи­ты раз­ве­де­ны в неве­ро­ят­ных раз­ме­рах, по выхо­де из кар­це­ра в тече­ние очень дол­го­го вре­ме­ни нет воз­мож­но­сти осво­бо­дить­ся от них. Они не выво­дят­ся в кар­це­рах наме­рен­но, так гово­рят надзиратели.

В тём­ном кар­це­ре устро­е­ны осо­бые отду­ши­ны нару­жу, в кото­рые про­хо­дит сквоз­ной ветер, само собой разу­ме­ет­ся, что взять с собой в кар­цер не толь­ко оде­я­ло или подуш­ку, но даже буш­лат не раз­ре­ша­ет­ся. Пища в кар­це­ре — хлеб и вода. По зако­ну нель­зя остав­лять аре­стан­та в кар­це­ре более семи суток, но на деле пра­ви­ло это сплошь и рядом обхо­дит­ся очень про­сто: воз­вра­ща­е­мый утром из кар­це­ра к вече­ру отправ­ля­ет­ся обрат­но и начи­на­ет новый семи­днев­ный срок, повод при жела­нии най­ти все­гда мож­но. Так один поли­ти­че­ский след­ствен­ный из трёх меся­цев, про­ве­дён­ных в тюрь­ме, 56 суток про­си­дел в кар­це­ре, дру­гой из трёх меся­цев про­был там 27 суток.

В кар­цер попа­да­ют по ничтож­ным пово­дам: на обыс­ке в каме­ре одно­го рабо­че­го поли­ти­че­ско­го была най­де­на на окне меж­ду рама­ми ста­рая короч­ка хле­ба, заклю­чён­ный, как и все­гда, очень сдер­жан­но и веж­ли­во объ­яс­нил, что он в этой каме­ре все­го вто­рой день, и кор­ка, совсем высох­шая, оче­вид­но, оста­лась от его пред­ше­ствен­ни­ка, так оно и было, тем не менее его отпра­ви­ли на трое суток в кар­цер. Вот ещё слу­чай с уго­лов­ным: на утрен­ней повер­ке про­ис­хо­дит сле­ду­ю­щий раз­го­вор: Стар­ший: «Ты, шар­ла­тан эта­кий, поче­му ночью буш­ла­том накры­вал­ся?» Аре­стант: «Мне, гос­по­дин Стар­ший, было очень холод­но: каме­ра холод­ная, меня лихо­ра­дит». Стар­ший: «А я вот тебя в кар­цер спу­щу для лече­ния». Над­зи­ра­те­ли уво­дят боль­но­го в кар­цер, по доро­ге он стонет.

Ниж­ние чины одной из тюрем. Фото­гра­фия 1903 года

По вече­рам до камер пер­во­го эта­жа оди­ноч­но­го кор­пу­са часто доле­та­ют глу­хие сто­ны, сдав­лен­ные кри­ки: то в под­валь­ном эта­же изби­ва­ют отправ­ля­е­мых в кар­цер. Поли­ти­че­ско­го, упо­мя­ну­то­го рань­ше, про­вед­ше­го в кар­це­ре 56 суток, били жесто­ко при каж­дом отправ­ле­нии в кар­цер. Били кула­ка­ми, топ­та­ли сапо­га­ми, пова­лив на зем­лю. При­чи­ной изби­е­ния были про­те­сты его про­тив непра­виль­ных дей­ствий адми­ни­стра­ции, напри­мер, по при­бы­тии в тюрь­му он отка­зал­ся надеть аре­стант­ское пла­тье, его изби­ли и поса­ди­ли в кар­цер на семь суток, изби­е­нию под­верг­лись и его това­ри­щи, не желав­шие доб­ро­воль­но одеть аре­стант­скую одеж­ду. Изби­тый в кар­це­ре поли­ти­че­ский обра­тил­ся с жало­бой к Логи­но­ву. «Жаль, что меня не было, я бы при­ба­вил», — отве­тил тот со сво­ей обыч­ной язви­тель­ной усмеш­кой. И заклю­чён­ные боят­ся жало­вать­ся: потом быва­ет еще хуже: мстят за строптивость.

Вот ещё повод для изби­е­ния и кар­це­ра: Логи­нов во вре­мя вечер­ней повер­ки, оста­но­вив­шись у две­рей каме­ры поли­ти­че­ско­го еврея, дела­ет ядо­ви­тое заме­ча­ние: «Фу, как жидом воня­ет». Сви­та хохо­чет. Раз­дра­жён­ный посто­ян­ны­ми изде­ва­тель­ства­ми адми­ни­стра­ции над сво­им «жидов­ством», заклю­чён­ный отве­тил: «А если воня­ет, так поню­хай». В резуль­та­те тяж­кие побои и карцер.

Руко­при­клад­ство вооб­ще в боль­шой моде не толь­ко на муж­ском отде­ле­нии, но и на жен­ском, к нему при­бе­га­ют не толь­ко над­зи­ра­те­ли, но и помощ­ни­ки. Осе­нью 1914 года был в жен­ской боль­ни­це такой слу­чай. Две жен­щи­ны уго­лов­ные поссо­ри­лись меж­ду собой. Над­зи­ра­тель­ни­ца пожа­ло­ва­лась помощ­ни­ку. Изящ­ный фран­то­ва­тый Вла­ди­мир Пет­ро­вич Бар явил­ся в ту же мину­ту на рас­пра­ву: выру­гав обе­их жен­щин непе­чат­ны­ми сло­ва­ми, он в заклю­че­ние дал звон­кую поще­чи­ну одной из них и уда­лил­ся очень доволь­ный бла­го­по­луч­ным и ско­рым завер­ше­ни­ем инци­ден­та. С осо­бен­ным удо­воль­стви­ем били евре­ев и воен­но­обя­зан­ных ино­стран­ных под­дан­ных, давая тем исход сво­е­му патриотизму.

Киев­ская губерн­ская тюрьма

В заклю­че­ние при­ве­ду два слу­чая, когда тюрем­ный режим отра­зил­ся на заклю­чён­ных тра­ги­че­ски, оба име­ли место в жен­ском отде­ле­нии, где режим лег­че. О подоб­ных же слу­ча­ях в оди­ноч­ном кор­пу­се, к сожа­ле­нию, не могу рас­ска­зать, так как не знаю дета­лей, а неточ­но­стей, по понят­ным при­чи­нам, допус­кать не нахо­жу возможным.

Поли­ти­че­ская, моло­дая девуш­ка, дол­го сиде­ла в тюрь­ме. И дол­го при­ду­мы­ва­ла спо­соб покон­чить с собой: верёв­ки не было, ножа или нож­ниц тоже, яда тем более. Нако­нец, при­ду­ма­ла: из тол­стых казен­ных ниток спле­ла верёв­ку. Ночью над­зи­ра­тель­ни­ца выну­ла её из пет­ли. Она была ещё жива, и слу­чай остал­ся в сте­нах тюрьмы.

Пожи­лая жен­щи­на, сель­ская учи­тель­ни­ца, невин­но окле­ве­тан­ная свя­щен­ни­ком, год сиде­ла в оди­ноч­ке, нако­нец, у неё нача­лись гал­лю­ци­на­ции. Над­зи­ра­тель­ни­ца доло­жи­ла началь­ни­ку. Он толь­ко спра­вил­ся: не буй­ству­ет ли она, и, полу­чив отри­ца­тель­ный ответ, успо­ко­ил­ся. Остав­лен­ная в сво­ей оди­ноч­ке боль­ная сошла с ума.

И мно­гое ещё мож­но бы рас­ска­зать о жиз­ни заклю­чён­ных Сара­тов­ской губерн­ской тюрь­мы, но и это­го достаточно.

Вынос­ка.

На вопрос род­ствен­ни­ка одной из заклю­чён­ных: «Неуже­ли Вы так бои­тесь само­убийств, что запре­ща­е­те даже крю­чок для вяза­ния», после­до­вал ответ от Сте­па­но­ва: «Ну, это­го-то мы не боим­ся, пусть устра­и­ва­ют само­убий­ства, мы за них не отве­ча­ем. Это дела­ет­ся для ограж­де­ния адми­ни­стра­ции от воз­мож­но­сти напа­де­ния со сто­ро­ны арестантов».

Доку­мент пуб­ли­ку­ет­ся по источ­ни­ку: ГАРФ (Госу­дар­ствен­ный архив Рос­сий­ской Феде­ра­ции). Ф. 102 (Депар­та­мент поли­ции Мини­стер­ства внут­рен­них дел). Оп. 253. Д. 133.

О том, как жили заклю­чён­ные в нача­ле XX века, рас­ска­зы­ва­ют дру­гие инте­рес­ные вос­по­ми­на­ния «Быт „госу­да­ре­вых дач­ни­ков“ в Шлис­сель­бург­ской кре­по­сти».

Алла Пугачёва. Из забытого

От
Семён Извеков
-

Алла Пуга­чё­ва — певи­ца, начав­шая свою карье­ру более полу­ве­ка назад и до сих пор сохра­нив­шая своё почёт­ное место на сцене — сего­дня отме­ча­ет своё 70-летие. Как скла­ды­вал­ся её твор­че­ский путь в про­шлом? Пред­ла­га­ем посмот­реть на ста­рые отрыв­ки из теле­ви­зи­он­ных пере­дач, кон­церт­ных запи­сей и кли­пов, где отме­ти­лась Пуга­чё­ва, в неболь­шом био­гра­фи­че­ском очер­ке от наше­го штат­но­го ретротелекритика.

Те, кто думал, что Алле Бори­совне 70 уже дав­но как — оши­ба­лись. Сего­дня с ней это слу­чи­лось. Вось­мой деся­ток. Каза­лось, что она нача­ла ещё при Ста­лине и что уже тыся­чу раз ухо­ди­ла со сце­ны, что­бы вер­нуть­ся. У неё такая насы­щен­ная жизнь, что уж точ­но ей под 90, а никак не 70. Но нет. Она леген­да и самый яркий дол­го­игра­ю­щий про­ект рус­ской музыки.

Её путь начал­ся ещё в 60‑х, в нём было всё: от болез­ни и аго­нии до три­ум­фов, обре­те­ния сча­стья и новых паде­ний, спле­тен и оскорб­ле­ний. Кажет­ся, что она попро­бо­ва­ла и сде­ла­ла всё, что мог­ла и не мог­ла. И вот дол­го­ждан­ный юби­лей, кото­рый сулит не осень жиз­ни, а, воз­мож­но, новые побе­ды и открытия.

Мы не будем касать­ся «жёл­тых» подроб­но­стей её жиз­ни, гря­зи и её муж­чин. Нам гораз­до инте­рес­нее напом­нить вам, доро­гие чита­те­ли, основ­ные вехи её пути, прой­ти с При­ма­дон­ной от нача­ла и до конца.

Интер­вью Листье­ву 1994 года:

Ещё в учи­ли­ще её, сту­дент­ку, заме­тил начи­на­ю­щий ком­по­зи­тор Шаин­ский, кото­рый напи­сал пер­вые пес­ни, при­нес­шие ей сла­ву на Радио СССР, а потом и на телевидении.

В этом пер­вом кли­пе (тогда это зва­лось «музы­каль­ным филь­мом») она испол­ня­ла клас­си­че­ские совет­ские пес­ни о войне, люб­ви и при­ро­де. Несмот­ря на пер­вый опыт, уме­ние дер­жать­ся в кад­ре оче­вид­но и весь­ма зна­ко­во. Голос чистый и высо­кий, она ещё не дума­ла делать его низ­ким, к кото­ро­му мы так привыкли.

Алла. Нача­ло (пес­ня нало­же­на на дру­гой фон, но в кад­ре моло­дая Пугачёва):

Даль­ше она высту­па­ла для тру­же­ни­ков неф­тян­ки и Севе­ра, было и труд­ное окон­ча­ние вуза со вто­рой попыт­ки. Где она толь­ко не рабо­та­ла: в музы­каль­ных шко­лах Липец­ка, кон­цер­ты по все­му Сою­зу вме­сте с пер­вым мужем. Жизнь была труд­ной, Алла бра­лась за любую рабо­ту, напри­мер пение в филь­мах за актёров.

Судь­бо­нос­ным ста­ло зна­ком­ство с поэтом Ильёй Рез­ни­ком, имен­но его пес­ни сде­ла­ли Пуга­чё­ву все­со­юз­ной звез­дой. В 1975 году слу­чил­ся звёзд­ный час. Для кон­кур­са пес­ни в Бол­га­рии Алла выби­ра­ет пес­ню «Арле­ки­но» бол­гар­ско­го ком­по­зи­то­ра Димит­ро­ва. Её выступ­ле­ние пора­жа­ет зал, Цен­траль­ное теле­ви­де­ние транс­ли­ру­ет его, а после пред­ла­га­ет выпу­стить пер­вый син­гл «Арле­ки­но» и тур по всем стра­нам Вар­шав­ско­го блока.

Пес­ню зна­ют все, но не все слы­ша­ли её в немец­ком исполнении:

Этот успех убе­дил её начать соль­ное пла­ва­ние. Ей быст­ро орга­ни­зо­ва­ли и гастро­ли, и выступ­ле­ния на ТВ. Всё-таки она уме­ла соби­рать вокруг себя талант­ли­вых людей. Лиде­ром про­ка­та 1978 года стал набор её кли­пов — музы­каль­ный фильм «Жен­щи­на, кото­рая поёт», где она и игра­ет саму себя. И надо ска­зать, игра­ет получ­ше мно­гих нынеш­них звёзд сериалов.

Этот фильм пока­зы­ва­ли даже в космосе:

Карье­ра в 1980‑е достиг­ла сво­е­го пика. Съём­ки, кон­цер­ты, интер­вью, филь­мы, новые твор­че­ские сою­зы и аль­ян­сы. Она ста­ла веду­щей ново­год­них балов на ЦТ СССР, боль­шей сла­вы и при­ду­мать труд­но в эпо­ху «застоя». Но оста­нав­ли­вать­ся не в её пра­ви­лах. Миро­вая сла­ва накры­ва­ет её, к ней с пред­ло­же­ни­ем сыг­рать в мюзик­ле при­ле­та­ет солист ABBA, но она отка­зы­ва­ет­ся, боясь про­блем в СССР.

Супер­хит об алых розах был попу­ля­рен во все­му Сою­зу и даже в Японии:

Она все­гда была в поис­ке новых идей и музы­ки, её окру­жа­ли луч­шие ком­по­зи­то­ры и поэты. Хиты вме­сте с Паул­сом, Нико­ла­е­вым, Кузь­ми­ным обо­га­ща­ли копил­ку новы­ми и новы­ми дости­же­ни­я­ми. И, добрав­шись до вер­шин, она ста­ра­лась и помо­гать дру­гим. Самое уди­ви­тель­ное, что, будучи звез­дой эст­ра­ды, она инте­ре­со­ва­лась и рок-дви­же­ни­ем, при­хо­ди­ла на кон­цер­ты рок-клу­ба, что­бы пооб­щать­ся с Цоем, Гре­бен­щи­ко­вым или Агу­за­ро­вой. Но осо­бен­но поко­ри­ли её роман­ти­ки-роке­ры из Сверд­лов­ска со стран­ным назва­ни­ем «Нау­ти­лус Пом­пи­ли­ус». Под впе­чат­ле­ни­ем от их кон­цер­та она орга­ни­зо­ва­ла для них запись аль­бо­ма и даже сама испол­ня­ла бэк-вокал.

Слы­ши­те Аллу в припеве?

Прак­ти­ка про­дю­си­ро­ва­ния, помощь моло­дым и непри­знан­ным про­дол­жи­лась. Её «Театр пес­ни» про­дви­нул целую пле­я­ду арти­стов: Чело­ба­нов, Прес­ня­ков, «А‑студио», Мелад­зе, Нико­ла­ев, Кир­ко­ров. Через её «Рож­де­ствен­ские встре­чи» про­шла вся эст­ра­да СССР и Рос­сии. Уни­каль­ный метод про­дю­си­ро­ва­ния в отсут­ствии рын­ка — при­гла­ше­ние на встре­чи в честь Рож­де­ства. Но ведь работало.

Госпел от Аллы Бори­сов­ной и банды:

1990‑е она встре­ти­ла как рок-певи­ца, в сти­ли­сти­ке эта­кой рус­ской Нины Хаген, ото­рвы и бун­тар­ки с Кузь­ми­ным и Чело­ба­но­вым. Но вско­ре всё-таки поп-жанр в ней побе­дил, она созда­ла свой стиль, кото­рый мы зна­ем и сей­час. Это меш­ко­ва­тое пла­тье до коле­на или выше, пыш­ные куд­ри и низ­кий голос.

Ах какой был Киркоров:

Кир­ко­ров, разу­ме­ет­ся, не стал бы коро­лём без женить­бы на Алле, она вве­ла нуво­ри­ша в перьях и блёст­ках в выс­шие кру­ги, где он оста­ет­ся и поныне. Весь их брак был шоу — Ана­то­лий Соб­чак рас­пи­сал их в загсе, вен­ча­лись под каме­ры в Иеру­са­ли­ме. Алла сни­ма­ет­ся в кли­пах мужа, и их тан­дем кажет­ся креп­ким. Она даже берёт «твор­че­ский отпуск» и почти не испол­ня­ет новых песен. Но в 1997 году При­ма­дон­на раду­ет нас новым хитом.

Про­вал на «Евро­ви­де­нии» 1997 года не сло­мал её, а толь­ко укре­пил. Зачем ей кон­курс, когда она и так звез­да? Вокруг неё все­гда ярчай­шие муж­чи­ны сво­е­го вре­ме­ни, талан­ты эпо­хи, она и лидер, и испол­ни­тель. Не оста­нав­ли­ва­лась, помо­га­ла себе и дру­гим, люби­ла и бро­са­ла, а вооб­ще жила и живёт. Поэто­му хотим поздра­вить её с юби­ле­ем и поже­лать здоровья!

Пер­вый фильм Пар­фё­но­ва о ней:

Чечня рубежа тысячелетий в чёрно-белом и цветном

От
Виктор Кириллов
-

В 1999 году воору­жён­ный кон­фликт на Север­ном Кав­ка­зе пере­шёл в ста­дию так назы­ва­е­мой Вто­рой чечен­ской вой­ны или Вто­рой чечен­ской кам­па­нии. Её офи­ци­аль­ное назва­ние было скром­нее — «кон­тр­тер­ро­ри­сти­че­ская опе­ра­ция». Актив­ные бое­вые дей­ствия про­дол­жа­лись недол­го, и уже вес­ной 2000 года в Гроз­ном была вос­ста­нов­ле­на феде­раль­ная власть. Тем не менее столк­но­ве­ния с сепа­ра­ти­ста­ми и тер­ро­ри­ста­ми про­дол­жа­лись ещё мно­го лет, и воен­ные на тер­ри­то­рии Чеч­ни ста­ли обыч­ным, повсе­днев­ным явлением.

Пуб­ли­ку­ем круп­ную под­бор­ку ред­ких фото­гра­фий кон­ца 1990‑х — нача­ла 2000‑х годов, на кото­рых мож­но уви­деть жизнь и быт рос­сий­ских воен­ных, слу­жив­ших в Чечне во вре­мя «вто­рой кампании».

Сда­ча стре­ля­ных артил­ле­рий­ских гильз. 2002 год
Свя­щен­ник Став­ро­поль­ской епар­хии отец Алек­сандр (Еме­лья­нов) чита­ет молит­ву у при­до­рож­но­го кре­ста. 2003 год
Бой­цы погра­нич­ной служ­бы во вре­мя раз­груз­ки гума­ни­тар­ной помо­щи, достав­лен­ной вер­то­лё­та­ми. Аргун­ское уще­лье. Фев­раль 2000 года*
* Здесь и далее — фото­гра­фии, отме­чен­ные звёз­доч­кой, выпол­не­ны кор­ре­спон­ден­том газе­ты «Став­ро­поль­ская прав­да» Миха­и­лом Колесниковым.
Часо­вой с авто­ма­том на посту у объ­ек­та феде­раль­ной погра­нич­ной служ­бы. Аргун­ское уще­лье. Фев­раль 2000 года*
Про­ве­де­ние инже­нер­ной раз­вед­ки доро­ги, уста­нов­ле­ние круп­но­ка­ли­бер­но­го пуле­ме­та для обес­пе­че­ния про­хо­да колон­ны. 2002 год
Коло­коль­ня. Послуш­ник май­ор Пав­лов бьёт в коло­ко­ла. 2003 год
Сол­да­ты на отды­хе. 2002 год
В укры­тии два бой­ца погра­нич­ной служ­бы с пуле­мё­том. Аргун­ское уще­лье. Фев­раль 2000 года*
Бой­цы погра­нич­ной служ­бы воз­ле коро­бок с гума­ни­тар­ной помо­щью, достав­лен­ной вер­то­лё­та­ми. Аргун­ское уще­лье. Фев­раль 2000 года*
Свя­щен­ник Став­ро­поль­ской епар­хии отец Алек­сандр (Еме­лья­нов) окроп­ля­ет сол­дат свя­той водой. 2003 год
Про­ве­де­ние инже­нер­ной раз­вед­ки доро­ги. Впе­ре­ди БМП идут двое воен­но­слу­жа­щих, обсле­ду­ю­щих место про­дви­же­ния колон­ны тех­ни­ки. 2002 год
Кре­ще­ние сол­дат Наур­ской комен­да­ту­ры. 2003 год
Уче­ния в сте­пи. 2003 год
Рас­по­ло­же­ние 247-го десант­но-штур­мо­во­го пол­ка. Село Цен­та­рой (Цен­то­рой). 2002 год
Инже­нер­ная раз­вед­ка доро­ги. 2002 год
Коман­до­ва­ние Став­ро­поль­ско­го раз­ве­ды­ва­тель­но­го бата­льо­на бесе­ду­ет со став­ро­поль­ской мис­си­о­нер­ской деле­га­ци­ей. На сним­ке — отец Алек­сандр (Еме­лья­нов). Октябрь 2003 года
Раз­ми­ни­ро­ва­ние доро­ги при помо­щи тан­ка Т‑72 с мин­ным тра­лом. Село Цен­та­рой (Цен­то­рой). 2002 год
Двое воен­но­слу­жа­щих на фоне поме­ще­ния мед­пунк­та. 2002 год
Про­ве­де­ние инже­нер­ной раз­вед­ки доро­ги. 2002 год
Сол­дат погра­нич­ной служ­бы с короб­ка­ми гума­ни­тар­ной помо­щи. Аргун­ское уще­лье. 2000 год*
Тер­ри­то­рия дис­ло­ка­ции погран­войск Рос­сий­ской Феде­ра­ции. На перед­нем плане воору­жён­ные дозор­ные в укры­ти­ях. Аргун­ское уще­лье. 2000 год*
Сол­да­ты-погра­нич­ни­ки, чита­ю­щие пись­мо, достав­лен­ное вме­сте с гума­ни­тар­ной помо­щью. Аргун­ское уще­лье. 2000 год*
Сол­да­ты, пере­да­ю­щие из рук в руки сна­ря­ды от бое­во­го ору­дия. Аргун­ское уще­лье. 2000 год*
Рос­сий­ский флаг, при­вя­зан­ный ките­лем к шесту. Аргун­ское уще­лье. 2000 год*
Бой­цы погран­войск пере­но­сят на носил­ках ране­но­го сол­да­та, достав­лен­но­го вер­то­лё­том. Аргун­ское уще­лье. 2000 год*
Два бой­ца погран­войск в дозо­ре у бое­во­го ору­дия на тер­ри­то­рии дис­ло­ка­ции погран­войск Рос­сий­ской Феде­ра­ции. Аргун­ское уще­лье. 2000 год*
Сол­да­ты погра­нич­ной служ­бы в палат­ке. Аргун­ское уще­лье. 2000 год*
«Гра­ни­ца на зам­ке». Аргун­ское уще­лье. 2000 год*
Миха­ил Колес­ни­ков, фото­кор­ре­спон­дент газе­ты «Став­ро­поль­ская прав­да» на тер­ри­то­рии дис­ло­ка­ции погран­войск Рос­сий­ской Феде­ра­ции в Аргун­ском уще­лье. 2000 год
Армей­ский каше­вар на поле­вой кухне. Аргун­ское уще­лье. 2000 год*
Двое воору­жён­ных часо­вых за ограж­де­ни­ем из колю­чей про­во­ло­ки на посту погра­нич­но­го кон­тро­ля. Аргун­ское уще­лье. 2000 год*
Сол­да­ты, заря­жа­ю­щие сна­ря­да­ми бло­ки НУРС/НАР. Аргун­ское уще­лье. 2000 год*
Сол­да­ты укреп­ля­ют кам­нем постав­лен­ную палат­ку. Аргун­ское уще­лье. 2000 год*
Воен­ные палат­ки за ограж­де­ни­ем из колю­чей про­во­ло­ки. Аргун­ское уще­лье. 2000 год*
Сол­дат с котел­ком у вхо­да в блин­даж. Аргун­ское уще­лье. Фев­раль 2000 года*
Сол­дат с тазом у вхо­да в армей­скую баню. Аргун­ское уще­лье. 2000 год*
Груп­па сол­дат, иду­щих по направ­ле­нию к пло­щад­ке с при­зем­лив­ши­ми­ся вер­то­лё­та­ми. Аргун­ское уще­лье. 2000 год*
Пано­рам­ный вид тер­ри­то­рии дис­ло­ка­ции погран­войск РФ в Аргун­ском уще­лье. 2000 год*
Кон­тр­тер­ро­ри­сти­че­ское обу­че­ние. Слу­жа­щие внут­рен­них войск МВД, в мас­ках, с авто­ма­та­ми сто­ят по пери­мет­ру око­ло зда­ния. 1999 год (?)
Свя­щен­ник перед слу­жа­щи­ми внут­рен­них войск МВД освя­ща­ет захо­ро­не­ние сол­дат. 1999 год (?)
Сотруд­ник Став­ро­поль­ско­го науч­но-иссле­до­ва­тель­ско­го про­ти­во­чум­но­го инсти­ту­та С. П. Кар­шин берёт про­бу воды для эпи­де­ми­че­ско­го кон­тро­ля. 1999 год
Слу­жа­щие ВДВ с цве­та­ми в руках участ­ву­ют в похо­ро­нах сво­их това­ри­щей. 1999 год (?)
Цен­тро­под­воз — цен­тра­ли­зо­ван­ный под­воз бое­при­па­сов, дров, угля, сна­ря­же­ния и дру­гих гру­зов. 2002 год
22‑я бри­га­да спец­на­за ГРУ. 2002 год

Ори­ги­на­лы фото­гра­фий из дан­ной под­бор­ки хра­нят­ся в Став­ро­поль­ском госу­дар­ствен­ном музее-запо­вед­ни­ке.

Смот­ри­те так­же фото­гра­фии из нашей под­бор­ки «Вой­на в Афгане. Фото».

Москва без телека. Как пожар в Останкино 2000 года повлиял на вещание

От
Семён Извеков
-

27 авгу­ста 2000 года пожар в глав­ной теле­башне стра­ны при­вёл к тому, что в тече­ние несколь­ких дней в Москве и Мос­ков­ской обла­сти пре­кра­ти­ли веща­ние феде­раль­ные кана­лы, не рабо­та­ли мобиль­ная связь и пей­джин­го­вые опе­ра­то­ры. Под шумок веща­тель­ной нераз­бе­ри­хи вышел зна­ме­ни­тый выпуск автор­ской про­грам­мы Дорен­ко о тра­ге­дии под­лод­ки «Курск», после кото­ро­го теле­ве­ду­щий был уво­лен. Об этих собы­ти­ях рас­ска­зы­ва­ет наш ретро­те­ле­кри­тик Семён Извеков. 

Пре­крас­но пом­ню тот день. Это было вос­кре­се­нье, я гулял с утра во дво­ре (ком­па в 10 лет у меня не было), потом обе­дал и сел смот­реть свои люби­мые муль­ти­ки по ОРТ в про­грам­ме «Дис­ней-клуб». Сна­ча­ла шёл мульт­фильм про Мик­ки Мау­са, затем про Алад­ди­на, а потом «Лаком­ка Вин­ни-Пух». Мед­ведь был в в крас­ном топе, кото­рый носят ско­рее девоч­ки. Вооб­ще всё это я любил. «Дис­ней» — рисо­ван­ный ещё, доб­рый и поучи­тель­ный, во всей кра­се. Имен­но на этом я рос и ниче­го тле­твор­но­го не впитал.


Свя­щен­ные момен­ты нача­ла «Дис­ней-клу­ба», ради кото­рых я бро­сал двор

Но неожи­дан­но муль­тик про Вин­ни пре­рвал­ся, кар­тин­ка, ста­ла серой, пошла рябь, как от ста­рой VHS-кас­се­ты, затем и вовсе всё про­па­ло. Да и по дру­гим кана­лам, кро­ме НТВ, ниче­го не было. Ну я, соб­ствен­но, выклю­чил ящик и пошёл помо­гать бабуш­ке. Толь­ко вече­ром род­ные ска­за­ли мне, что на теле­башне в Остан­ки­но пожар и веща­ние было прервано.

Боль­ше не пом­ню ниче­го, я был мал, что­бы ощу­тить мас­штаб собы­тия. Поэто­му от чер­то­гов памя­ти перей­ду к фактологии.


Ну куда без Лео­ни­да Геннадьевича

То, что в 1990‑е за инфра­струк­ту­рой свя­зи тол­ком не сле­ди­ли, не откры­тие. Види­мо, пола­га­ли, что всё как-то само чинит­ся, есть же про­фи­лак­ти­ка. Но 27 авгу­ста 2000 года про­фи­лак­ти­ка не помог­ла. На высо­те меж­ду 454 и 478 мет­ра­ми Остан­кин­ской баш­ни замкну­ли про­во­да фиде­ров — элек­три­че­ских цепей, с помо­щью кото­рых элек­тро­энер­гия под­во­дит­ся от радио­пе­ре­дат­чи­ка к антенне, осно­ва теле­сиг­на­ла. Это про­изо­шло пол­тре­тье­го дня. Спа­са­те­ли сра­зу эва­ку­и­ро­ва­ли людей из баш­ни и нача­ли тушить пожар. Погиб­ли три чело­ве­ка — спа­сав­ших и спа­са­е­мых. В 16:00 в ново­стях ген­ди­рек­тор ОРТ Кон­стан­тин Эрнст заявил, что теле­сиг­на­лу ниче­го не угрожает.

Но в 18:00 веща­ние окон­ча­тель­но отклю­чи­лось. Три дня ТВ про­сто не было в сто­ли­це и обла­сти, на реги­о­ны теле­ве­ща­ние шло с боль­ши­ми поме­ха­ми. Канал «Дет­ский про­ект» отдал свой пере­дат­чик в поль­зо­ва­ние кана­лу «Куль­ту­ра». Резерв­ных вари­ан­тов у ОРТ и РТР, НТВ не было, отклю­че­ны мобиль­ная связь, пей­дже­ры, систе­ма рабо­ты экс­трен­ных служб. В 23:30 транс­ля­ция в реги­о­ны была вос­ста­нов­ле­на по резерв­ным схе­мам, но толь­ко через два дня «Орби­та» при­шла в норму.

Москва и область смот­ре­ли сов­мест­ное веща­ние ОРТ, РТР и НТВ на кана­лах ТНТ и «Сто­ли­ца». Если есть антен­ны для деци­мет­ра, конеч­но. Тогда-то поль­за его ста­ла ясна. У боль­шин­ства не было ниче­го, пото­му слу­ша­ли радио «Эхо Моск­вы» или «Маяк».

Из-за кол­лап­са сото­вой свя­зи пани­ки не про­изо­шло — мобиль­ни­ки ещё не были повсе­мест­но рас­про­стра­не­ны. Мож­но было бы пред­ста­вить один день без теле­фо­на сей­час, сколь­ко нерв­ных при­пад­ков бы слу­чи­лось у мам и бабу­шек, детей и жён, началь­ни­ков и гендиров.


О поль­зе кабеля

30 авгу­ста, что­бы успо­ко­ить недо­воль­ных, было реши­ли запу­стить сов­мест­ное веща­ние ОРТ и РТР на резерв­ной часто­те послед­не­го. То же про­де­лы­ва­ли уже в октяб­ре 1993 года, когда «Остан­ки­но» было в оса­де. Что­бы успо­ко­ить насе­ле­ние, осо­бен­но пожи­лых людей, про­во­дя­щих боль­шую часть вре­ме­ни перед ТВ, кана­лы сде­ла­ли упор на сери­а­лы и совет­ское кино. Двой­ная доза бра­зиль­ских сери­а­лов, «Сан­та-Бар­ба­ры» и «Про­стых истин». Лого­тип кана­ла был нека­зист, но делал­ся все­го на три дня. Уже 3 сен­тяб­ря, на радость Шуфу­тин­ско­му, веща­ние кана­лов вер­ну­лось в нор­му и в пол­но­цен­ном объёме.

2 сен­тяб­ря, види­мо, из-за нераз­бе­ри­хи пожа­ра, в эфир вышел скан­даль­ный выпуск про­грам­мы Сер­гея Дорен­ко. Как это про­пу­сти­ли, вооб­ще непо­нят­но, сего­дня бы ото­рва­ли голо­ву всем при­част­ным к подоб­ным эска­па­дам. То ли руко­вод­ство было в запа­ре, то ли про­сто не при­да­ло зна­че­ния, но это был самый скан­даль­ный выпуск Пер­во­го кана­ла за все годы суще­ство­ва­ния. Пожа­луй, нико­гда преж­де и после ито­го­вая про­грам­ма не соче­та­ла в себе силы крас­но­ре­чия веду­ще­го и репор­та­жей, бес­по­щад­но­сти сло­ва жур­на­ли­ста, бичу­ю­ще­го власть за погиб­ших под­вод­ни­ков АПЛ «Курск». Нико­гда боль­ше «пер­вая кноп­ка» не поз­во­лит себе подоб­но­го отно­ше­ния к власти.

Этот выпуск вошёл уже в учеб­ни­ки жур­на­ли­сти­ки. В нём мно­го фраз, кото­рые сто­ит отлить и поме­стить в табличку.

«Пото­му что если у воен­ных было всё, то поче­му не сде­ла­ли ничего?»

«Оста­ва­лось ещё тече­ние при­лив­но­го харак­те­ра, но в силу посто­ян­ства при­ли­ва и отли­ва в послед­ние несколь­ко мил­ли­о­нов лет, этот фак­тор нель­зя назвать непредвиденным».

«Власть нас не ува­жа­ет и пото­му лжёт… пото­му что мы это позволяем».

Пора­жа­ет дра­ма­тур­гия этих 50 минут. Вы види­те ад жиз­ни про­фес­си­о­наль­ных воен­ных, тех, кто, несмот­ря на пре­зре­ние власть пре­дер­жа­щих, готов идти на смерть каж­дую секун­ду, тех, кто давал при­ся­гу и выше это­го уже нет ниче­го и не будет, кого не купишь и не про­дашь. Вы види­те насто­я­щих муж­чин, кото­рым мы не годим­ся и в под­мёт­ки их сапог, и их жён, кото­рые ещё силь­нее и их сыно­вей, буду­щих геро­ев. Из этих людей надо делать не гвоз­ди, а опо­ры мостов, фун­да­мен­ты зда­ний, им ста­вить памят­ни­ки. И этих геро­ев забы­ли, не спас­ли. Что­бы не пор­тить рей­тин­ги и сохра­нить лицо, мос­ков­ские поли­ти­ки с жир­ны­ми от фуа­г­ры губа­ми, поту­пив взор, что-то мычат. А там, в Видя­е­во, в неотап­ли­ва­е­мых квар­ти­рах живут они — сверх­лю­ди, скром­ные и силь­ные, супер­ге­рои без вся­ко­го марве­ла, те, на ком и дер­жит­ся ещё стра­на. И их тыся­чу раз бес­пар­дон­но пре­да­ли, бро­си­ли, не приехали.

Пере­да­ча Дорен­ко срод­ни «Рек­ви­е­му» Ахма­то­вой — про­кля­тие не лич­но Пути­ну, а вла­сти рус­ской, кото­рой пле­вать на народ, кото­рая при­ду­ма­ет оправ­да­ния, опять отку­пит­ся и вытрет ноги, пере­сту­пит и пой­дёт даль­ше, стро­ить замок в Ита­лии и шопить­ся в мод­ном мол­ле, пока нече­го жрать в воен­ных гар­ни­зо­нах. Дорен­ко, сын бое­во­го лёт­чи­ка, ему это зна­ко­мо и он пони­ма­ет, о чём гово­рит. Погиб­шие под­вод­ни­ки — это его папа. А Путин здесь лишь типич­ная власть, а не зло во пло­ти. Вот так мож­но пере­ска­зать выпуск автор­ской про­грам­мы Сер­гея Дорен­ко от 2 сен­тяб­ря 2000 года. Ну и смот­ри­те сами.

Уже 3 сен­тяб­ря веща­ние нала­ди­лось, а Дорен­ко был навсе­гда уво­лен с телевидения.

Смот­ри­те так­же «Выбо­ры в Госу­дар­ствен­ную думу 1999 года. Как это было». 

Сшитые одной нитью: история СССР в портретах на коврах

От
Алексей Беляков
-

Насто­я­щая эпо­ха попу­ляр­но­сти ков­ров нача­лась в СССР в 1960–70‑е годы и сов­па­ла с мас­со­вым стро­и­тель­ством хру­щё­вок. Сте­ны в них были настоль­ко тон­ки­ми, что людям при­хо­ди­лось сроч­но при­ду­мы­вать, как спа­сать­ся от шума. На помощь при­шли машин­ные ковры. 

Музей совре­мен­ной исто­рии Рос­сии про­вёл в Хаба­ров­ске необыч­ную выстав­ку «Соткан­ная исто­рия», где пред­ста­вил совет­скую импе­рию в лицах на ков­рах. Вме­сте с орга­ни­за­то­ра­ми VATNIKSTAN взгля­нул на недав­нее про­шлое, кото­рое ещё висит дома на сте­нах и выби­ва­ет­ся от пыли во дво­рах всё тех же хрущёвок.

В позд­нее совет­ское вре­мя хоро­ший руч­ной ковёр сто­ил от 500 руб­лей, а сред­няя зар­пла­та по стране состав­ля­ла око­ло 120–140 руб­лей, поэто­му на сте­нах квар­тир часто веша­ли его машин­ный ана­лог. Имен­но он и стал одним из сим­во­лов достат­ка хозя­ев — наря­ду с хру­сталь­ной вазой и теле­ви­зо­ром. Ков­ры про­да­ва­лись по запи­си, а тало­ны на их при­об­ре­те­ние выда­ва­ли проф­ко­мы и зав­ко­мы пред­при­я­тий. Сюже­та­ми ков­ров, гобе­ле­нов и пан­но были стра­ни­цы из новей­шей исто­рии Рос­сии, лич­но­сти, кото­рые вхо­ди­ли в круг пер­вых лиц государства.

Ленин в коврах

Этот ковёр высо­той почти в два мет­ра высо­той (189 на 151 см) был создан в 1926 году, в Ере­ване (тогда город назы­вал­ся Эривань).

Его сши­ли спе­ци­аль­но для Меж­ду­на­род­ной орга­ни­за­ции помо­щи бор­цам рево­лю­ции (МОПР), ком­му­ни­сти­че­ской бла­го­тво­ри­тель­ной орга­ни­за­ции, ана­ло­гич­ной Крас­но­му Кресту.

Зада­чи МОПР опре­де­ля­лись сле­ду­ю­щим обра­зом: юри­ди­че­ская, мораль­ная и мате­ри­аль­ная помощь заклю­чён­ным рево­лю­ции, их семьям и детям, а так­же семьям погиб­ших това­ри­щей. Извест­но, что уже в 1924 году орга­ни­за­ция име­ла сек­ции в 19 стра­нах, а в 1932 году — 70 наци­о­наль­ных сек­ций, это око­ло 14 мил­ли­о­на чело­век. В меж­ду­на­род­ном мас­шта­бе МОПР дей­ство­ва­ла до Вто­рой миро­вой вой­ны, а совет­ская сек­ция — аж до 1947 года. Через год после рас­па­да совет­ско­го МОПР ковёр был пере­дан в Музей рево­лю­ции, а шикар­ный «шер­стя­ной» Ленин обрёл совре­мен­ный дом.

Сталин и Ворошилов в Шамбале

Ковёр выткан в тра­ди­ци­он­ном для южно­го Азер­бай­джа­на сти­ле теб­риз­ско­го сюжет­но­го ков­ра, кото­рые появи­лись в искус­стве ков­ро­де­лия ещё в XV веке. Он был сшит не позд­нее 1938 года, а поз­же стал подар­ком Ста­ли­ну к 70-летию от Азер­бай­джан­ско­го госу­дар­ствен­но­го меди­цин­ско­го института.

Ком­по­зи­ция ков­ра выпол­не­на в попу­ляр­ном в пред­во­ен­ные годы сти­ле «репор­та­жа с места собы­тий» и посвя­ще­на дости­же­ни­ям СССР к сере­дине 1930‑х годов: кро­ме порт­ре­тов гене­раль­но­го сек­ре­та­ря ЦК ВКП(б) и нар­ко­ма обо­ро­ны в цен­тре, мож­но уви­деть Крас­ную пло­щадь, памят­ник Лени­ну в Баку, круп­ные метал­лур­ги­че­ские и маши­но­стро­и­тель­ные заво­ды, запу­щен­ные в годы вто­рой пятилетки.

Совет­ская кос­мо­ло­гия запе­чат­ле­на как сюжет для буд­дий­ских изоб­ра­же­ний мифи­че­ской Шам­ба­лы, где сме­ши­ва­ют­ся дей­ствия, гео­гра­фия и пер­со­ны. По кра­ям свя­щен­ной стра­ны буд­ди­стов все­гда изоб­ра­жа­лись гра­ни­цы, кото­рые укры­ва­ют госу­дар­ство от глаз невер­ных. Здесь, в ниж­ней части ков­ра, есть сюже­ты на тему охра­ны гра­ниц — мор­ской и сухопутной.

Хрущёв и космонавты

Нет, эта улыб­ка не напо­ми­на­ет зло­ве­щую ухмыл­ку зло­де­ев из «бон­ди­а­ны». На ков­ре изоб­ра­жен Хру­щёв и пер­вые совет­ские кос­мо­нав­ты — Гага­рин и Титов.

Ковер «Н. С. Хру­щёв с пер­вы­ми совет­ски­ми кос­мо­нав­та­ми Ю. А. Гага­ри­ным и Г. С. Тито­вым» был создан в Ашха­ба­де и точ­но извест­но, что завер­шён был до 3 мая 1962, сра­зу после пер­вых полё­тов чело­ве­ка в кос­мос. Это был три­умф Совет­ско­го Сою­за и лич­ная побе­да его руко­во­ди­те­ля, Ники­ты Сер­ге­е­ви­ча Хрущёва.

Дорогой Леонид Ильич!

Огром­ный гобе­лен с порт­ре­том гене­раль­но­го сек­ре­та­ря ЦК КПСС Лео­ни­да Ильи­ча Бреж­не­ва был создан в 1980 году, в бело­рус­ском Бори­со­ве, и стал подар­ком к 75-летию вождя.

В послед­ние годы прав­ле­ния поста­рев­ший ген­сек был прак­ти­че­ски не спо­со­бен к управ­ле­нию. Совет­ский лидер терял авто­ри­тет, его немощь нача­ла вызы­вать насмеш­ки. Но это не поме­ша­ло окру­же­нию, зна­ю­ще­му о люб­ви Бреж­не­ва к поче­стям и награ­дам, устро­ить ему празд­но­ва­ние сна­ча­ла 70-летия, а затем и 75-летия. И потя­ну­лись в Моск­ву опять, как и в ста­лин­ские вре­ме­на, рапор­ты, подар­ки, поздрав­ле­ния. Толь­ко теперь они начи­на­лись сло­ва­ми «Доро­гой Лео­нид Ильич!..».

Горбачёв крестиком

В 1991 году в Буря­тии было созда­но пан­но с порт­ре­том пер­во­го и послед­не­го пре­зи­ден­та СССР Миха­и­ла Сер­ге­е­ви­ча Гор­ба­чё­ва. Лич­ный пода­рок ген­се­ку вышит кре­стом и насти­лом, а высо­та его — чуть боль­ше мет­ра (130 на 110 сантиметров).

На Запа­де Миха­ил Сер­ге­е­вич явля­ет­ся одним из наи­бо­лее попу­ляр­ных рус­ских поли­ти­ков пери­о­да послед­них деся­ти­ле­тий ХХ века. Годы прав­ле­ния Гор­ба­чё­ва силь­но изме­ни­ли нашу стра­ну. Соглас­но мне­нию обще­ствен­но­сти, это одна из самых про­ти­во­ре­чи­вых фигур.

В Музее совре­мен­ной исто­рии Рос­сии отме­ти­ли, что почти все экс­по­на­ты выстав­ки «Соткан­ная исто­рия» были пока­за­ны толь­ко одна­жды, сра­зу после созда­ния, либо вооб­ще экс­по­ни­ру­ют­ся и пуб­ли­ку­ют­ся впервые.

Смот­ри­те также:

— Боль­ше­вист­ский фан-арт;

— Десять порт­ре­тов Лени­на: от соц­ре­а­ли­стов до Уор­хо­ла;

— Поли­ти­че­ские кари­ка­ту­ры вре­мён позд­не­го СССР;

— Куль­ту­ру — в мас­сы! Дизайн спи­чеч­ных коро­бок в СССР. 

Московское лето 1964-го

От
Климент Таралевич
-

Сего­дня в руб­ри­ке «На чуж­бине» хоте­ли бы предо­ста­вить вам воз­мож­ность попасть в тёп­лое мос­ков­ское лето 1964 года и посмот­реть на сто­ли­цу гла­за­ми заез­же­го моло­до­го рус­ско­го эми­гран­та Михай­ло Михай­ло­ва. Как мож­но дога­дать­ся по его име­ни, он при­е­хал с визи­том в стра­ну, кото­рый ныне нет, из дру­гой ныне несу­ще­ству­ю­щей дер­жа­вы — Юго­сла­вии. Тогдаш­ний совет­ский гла­ва Ники­та Сер­ге­е­вич пытал­ся повер­нуть вспять мно­гие реше­ния преж­не­го вождя и хотел при­ми­ре­ния с «мятеж­ной» Юго­сла­ви­ей. Михай­лов, обла­дав­ший необ­хо­ди­мой ква­ли­фи­ка­ци­ей и будучи рус­ским, был отправ­лен в СССР нала­жи­вать отно­ше­ния меж­ду дву­мя соцстранами.

Его замет­ки, соста­вив­шие кни­гу «Лето мос­ков­ское 1964» — это потря­са­ю­щая воз­мож­ность взгля­нуть на Моск­ву тех лет све­жи­ми и неза­мут­нён­ны­ми гла­за­ми рус­ско­го чело­ве­ка. Это уни­каль­нее мему­а­ров совет­ских граж­дан — для них Москва слиш­ком при­выч­на. Это уни­каль­нее мему­а­ров запад­ных гостей — для них Москва слиш­ком чуж­да, и все впе­чат­ле­ния сби­ва­ют­ся в одну кучу. Это уни­каль­нее мему­а­ров ста­рых бело­эми­гран­тов, посе­тив­ших Моск­ву — те погру­же­ны в посто­ян­ные срав­не­ния с прошлым.

Моло­дой Михай­ло Михай­лов, родив­ший­ся в 1933 году в Коро­лев­стве Юго­сла­вия и нико­гда до это­го не бывав­шей на родине пред­ков, но, разу­ме­ет­ся, слы­шав­ший и читав­ший про неё, смот­рит на Моск­ву све­жи­ми и дру­же­люб­ны­ми гла­за­ми, кото­рые бес­страст­но фик­си­ру­ют реаль­ность. Из целой кни­ги я выбрал отдель­ные тема­ти­че­ские гла­вы, свя­зан­ные с опи­са­ни­ем жиз­ни и быта совет­ской столицы.

Рай­он зав­траш­не­го дня. Юрий Пиме­нов, 1957 год

Преж­де все­го — ничто не похо­же на то, что ожи­да­ет и пред­став­ля­ет себе чело­век, чита­ю­щий и запад­ную и совет­скую печать.

На ули­цах сто­ят боль­шие цистер­ны, из кото­рых раз­ли­ва­ют рус­ский наци­о­наль­ный напи­ток — квас.

На каж­дом шагу — авто­ма­ты с гази­ро­ван­ной водой. Ста­кан чистой гази­ро­ван­ной воды — копей­ка, с мали­но­вым соком — три копейки.

На сте­нах домов рекла­мы и пла­ка­ты — высту­па­ет испол­ни­тель запад­ных мело­дий Эмиль Хоровец.

В каж­дом квар­та­ле — амбу­ла­то­рия для вытрезв­ле­ния пья­ных, вытрез­ви­тель. Вече­ром пья­ные встре­ча­ют­ся часто. Днём под­хо­дят трез­вые, про­сят заку­рить. Оче­вид­но здесь это при­ня­то, так как сига­ре­ты недо­ро­гие, хотя, как пра­ви­ло, пло­хие. Когда в табач­ные лав­ки посту­па­ют бол­гар­ские «Солн­це», люди ста­но­вят­ся в оче­редь и берут по несколь­ко десят­ков коробок.

На окра­и­нах горо­да ночью опас­но вый­ти на ули­цу, несмот­ря на мно­го­чис­лен­ные пат­ру­ли свое­об­раз­ной народ­ной охра­ны — дружинников.

Мет­ро не под­да­ёт­ся опи­са­нию. Через каж­дую мину­ту или пол­то­ры под­хо­дит поезд и всё дей­ству­ет безотказно.

На каж­дом углу — спра­воч­ный киоск. За две копей­ки вы узна­е­те о номе­рах авто­бу­сов, трол­лей­бу­сов, о линии мет­ро, кото­рые вас доста­вят к жела­е­мой цели.

Шам­пан­ское про­да­ют в раз­лив и мож­но пить у стой­ки. А Москва дей­стви­тель­но огром­на. По вели­чине сего­дня она зани­ма­ет пятое место в мире. После Нью-Йор­ка, Лон­до­на, Токио и Шанхая.

Но люди в отно­ше­ни­ях друг с дру­гом неве­ро­ят­но гру­бы. Сяде­те в ресто­ране за сво­бод­ный стол, а офи­ци­ант заорёт: «Раз­ве не види­те, что вон тот там не пол­но­стью занят, что вы, ослеп­ли!» То же самое в лав­ках, в авто­бу­сах, трам­ва­ях. Прав­да, не по отно­ше­нию к иностранцам.

В оте­ле на Кот­ля­рев­ской набе­реж­ной, в кото­рый я хотел пере­ехать, пото­му что он в самом цен­тре горо­да, несмот­ря на то, что я пока­зал офи­ци­аль­ную путёв­ку, слу­жа­щая в при­ём­ной даже не поже­ла­ла со мной объ­яс­нять­ся: «Гово­рю, нет места, чего ещё здесь сто­и­те?» Когда я вынул пас­порт, нача­ла извиняться:

— Про­сти­те, я поду­ма­ла, что вы русский.

И место нашлось.

Мно­го ли моск­ви­чи чита­ют? Я еже­днев­но, нахо­дясь в вагоне мет­ро по часу-пол­то­ра, счи­тал людей с кни­гой в руках. На 20–30 чело­век в вагоне чита­ют кни­ги трое-чет­ве­ро. Газе­ты — почти никто. Это и понят­но. Совет­ские газе­ты всё ещё не инте­рес­ны. Может быть, пото­му люди и чита­ют кни­ги, хотя кажет­ся, что и в дру­гих стра­нах, в боль­ших горо­дах, где при­хо­дит­ся бес­ко­неч­но сидеть в мет­ро, тот же про­цент читал бы кни­ги — при усло­вии, что газе­ты были бы похо­жи на совет­ские. В руках вид­на толь­ко «Вечер­няя Москва». В ней есть про­грам­ма кино, объ­яв­ле­ния о рас­тор­же­нии бра­ков, о защи­те дис­сер­та­ций и т. п.

Мет­ро­по­ли­тен име­ни Лени­на, Цен­траль­ная биб­лио­те­ка име­ни Лени­на и даже Мос­ков­ский Орде­на Лени­на — цирк! Чуд­нó, как люди не заме­ча­ют: то, что часто, слиш­ком часто повто­ря­ет­ся, теря­ет вся­кое значение…

В ресто­ра­нах, мага­зи­нах, авто­бу­сах, музе­ях, на желез­но­до­рож­ных стан­ци­ях и аэро­дро­мах, вез­де, вез­де — крас­ные дос­ки. На них — одна из двух над­пи­сей. Пер­вая: «Здесь рабо­та­ет бри­га­да ком­му­ни­сти­че­ско­го тру­да». Вто­рая: «Здесь рабо­та­ет бри­га­да, борю­ща­я­ся за зва­ние бри­га­ды ком­му­ни­сти­че­ско­го тру­да».

Одна­жды иду по ули­це Горь­ко­го и вижу жен­щин, тол­ка­ю­щих­ся в оче­ре­ди. Это про­да­ва­ли дам­ские зон­ти­ки. Литр вод­ки сто­ит столь­ко же, сколь­ко шесть боль­ших дол­го­игра­ю­щих пла­сти­нок, и я не пони­маю, отку­да столь­ко пья­ных. Вооб­ще элек­тро­при­бо­ры и фото­ап­па­ра­ты очень дёше­вы, а тек­стиль, обувь и вод­ка — непо­нят­но дороги.

Часто встре­ча­ют­ся «гомео­па­ти­че­ские» аптеки.

А перед мав­зо­ле­ем Лени­на на Крас­ной пло­ща­ди — огром­ная оче­редь, меж­ду про­чим, создан­ная искус­ствен­но. Дело в том, что мав­зо­лей открыт толь­ко с 11 до 14 часов, и то не каж­дый день. При­ни­мая во вни­ма­ние шести­мил­ли­он­ное насе­ле­ние Моск­вы и бес­ко­неч­ные деле­га­ции из про­вин­ции, неуди­ви­тель­но, что в тече­ние этих корот­ких часов скап­ли­ва­ет­ся боль­шая оче­редь. Внут­ри чело­век ощу­ща­ет какое-то стран­ное, если мож­но так выра­зить­ся, — мисти­че­ское чув­ство. Лежит под стек­лом не кто иной, как Ленин, вид­на щети­на на небри­тых щеках. Тор­же­ствен­ная тиши­на. И всё же чело­век не уве­рен — а может быть он из вос­ка. Оче­вид­но нет, вос­ко­вой выгля­дел бы более есте­ствен­но. В мав­зо­лее через каж­дые два шага сто­ят сол­да­ты и вни­ма­тель­но наблю­да­ют за рука­ми посе­ти­те­лей и сле­дят за каж­дым вашим дви­же­ни­ем. С собой нель­зя брать ника­ких вещей.

В Тре­тья­ков­ской гале­рее, в зале, где выстав­ле­ны про­из­ве­де­ния соци­а­ли­сти­че­ско­го реа­лиз­ма, слу­жа­щая гале­реи ска­за­ла мне: «Зна­е­те, на это здесь и я не смот­рю, но целы­ми ноча­ми не могу вый­ти из скла­дов — если бы вы зна­ли, какая кра­со­та! Вы ещё моло­ды, вы ещё уви­ди­те эти кар­ти­ны выстав­лен­ны­ми здесь». Нас пре­рва­ли и я так и не узнал, о каких имен­но кар­ти­нах шла речь.

Газе­ты ата­ко­ва­ли моло­до­го худож­ни­ка Гла­зу­но­ва, чьи кар­ти­ны как раз выстав­ля­лись в Москве. Я пытал­ся на неё попасть. Невоз­мож­но — оче­ре­ди как перед мав­зо­ле­ем. Осталь­ные выстав­ки — пусту­ют. И не зря.

На клад­би­ще Ново­де­ви­чье­го мона­сты­ря лежит поло­ви­на рус­ской исто­рии. Нашёл моги­лу Вла­ди­ми­ра Соло­вьё­ва. Кто-то забо­тит­ся о ней — на моги­ле цветы.

В Москве сего­дня 40 дей­ству­ю­щих церк­вей. Они пере­пол­не­ны, труд­но про­тол­кать­ся! Посе­ща­ют их глав­ным обра­зом пожи­лые муж­чи­ны и жен­щи­ны, есть и девушки.

Осо­бый аттрак­ци­он — так назы­ва­е­мые пар­ки куль­ту­ры и отды­ха, в осо­бен­но­сти Цен­траль­ный парк име­ни Горь­ко­го. Это гро­мад­ные озе­ле­нён­ные ком­плек­сы, напол­нен­ные раз­но­об­раз­ны­ми аттрак­ци­о­на­ми, что-то вро­де вен­ско­го «Пра­те­ра». На мно­го­чис­лен­ных откры­тых сце­нах еже­днев­но бес­плат­ные вокаль­ные и инстру­мен­таль­ные кон­цер­ты, народ­ный фольк­лор в испол­не­нии как раз­лич­ных люби­тель­ских обществ, так и извест­ных про­фес­си­о­на­лов. Кру­тят­ся кару­се­ли, тан­це­валь­ные оркест­ры игра­ют мело­дии, быв­шие у нас в моде 15 лет тому назад (игра­ли «Тико-Тико» и «Доми­но», и я вспом­нил моло­дость), девуш­ки тан­цу­ют пара­ми. И вооб­ще на каж­дом шагу замет­но, что в Совет­ском Сою­зе жен­щин гораз­до боль­ше, чем муж­чин. Сей­час жен­щин на 20% боль­ше, чем муж­чин, и про­цент этот всё уве­ли­чи­ва­ет­ся. К это­му сле­ду­ет при­ба­вить, что боль­шое коли­че­ство моло­дых людей — в армии и на раз­ных сибир­ских стройках.

По вече­рам в пар­ке име­ни Горь­ко­го часто устра­и­ва­ют фей­ер­вер­ки. Хле­ба и зре­лищ! Меж­ду тем более зажи­точ­ные моск­ви­чи про­во­дят досуг ина­че. Боль­шая часть «выс­ше­го обще­ства» всё лето про­во­дит в неболь­ших лес­ных посёл­ках, в дере­вян­ных домах, так назы­ва­е­мых дачах, невда­ле­ке от Моск­вы. Утром едут на рабо­ту, вече­ром элек­трич­кой воз­вра­ща­ют­ся на дачу.

МГУ

Мос­ков­ский госу­дар­ствен­ный университет…

Гран­ди­оз­ное зда­ние на Ленин­ских горах. На самом деле ника­ких гор нет. Мест­ность про­сто немно­го воз­вы­ша­ет­ся над цен­траль­ной частью Моск­вы. Уни­вер­си­тет — достой­ный памят­ник пери­о­ду «куль­та». В том же сти­ле, как и Дво­рец куль­ту­ры в Вар­ша­ве. Нефунк­ци­о­наль­ный мамонт — гро­ма­да со шпи­лем высо­той в 30 мет­ров и огром­ной звез­дой навер­ху. И на каж­дом углу — баш­ни, а на баш­нях, на гро­мад­ной высо­те — ста­туи. Глав­ное ощу­ще­ние при виде зда­ния — чув­ство бес­по­мощ­но­сти и соб­ствен­ной незна­чи­тель­но­сти. В Ита­лии я видел небо­скрё­бы и бóль­ших раз­ме­ров, но они не про­из­во­ди­ли тако­го зло­ве­ще­го впечатления.

Совет­ская открыт­ка нача­ла 1960‑х со зда­ни­ем Мос­ков­ско­го университета

В кры­льях зда­ния нахо­дят­ся сту­ден­че­ские обще­жи­тия. Сту­ден­ты ничем не отли­ча­ют­ся от юго­слав­ских. Раз­ни­ца лишь в том, что они рабо­та­ют не раз­нос­чи­ка­ми моло­ка, а коче­га­ра­ми и ноч­ны­ми сто­ро­жа­ми. Каж­дый изво­ра­чи­ва­ет­ся как зна­ет и уме­ет. Гово­рят, что про­цент абор­тов сре­ди сту­ден­ток очень велик. Встре­ча­ет­ся боль­шое коли­че­ство чёр­ных и ази­а­тов. Отно­ше­ния с чёр­ны­ми натя­ну­тые, в осо­бен­но­сти после негри­тян­ской демон­стра­ции на Крас­ной пло­ща­ди про­шлой зимой.

— К нам при­сла­ли одну бур­жу­а­зию, — ска­зал о чёр­ных сту­ден­тах мой офи­ци­аль­ный гид, сим­па­тич­ный сиби­ряк Олег Меркулов.

Сту­ден­ты — несмот­ря на то, что им посто­ян­но угро­жа­ют ссыл­кой на годик-дру­гой в так назы­ва­е­мые тру­до­вые лаге­ря, — почти ниче­го не боят­ся. Откры­то дис­ку­ти­ру­ют обо всём, без стра­ха кри­ти­ку­ют недо­стат­ки в сво­ей стране. Прав­да — ещё до сих пор суще­ству­ет неко­то­рая вза­им­ная подо­зри­тель­ность. Так, один сту­дент, с кото­рым я подру­жил­ся, пре­ду­пре­дил меня, что дру­гой, его кол­ле­га — «сту­кач», доносчик.

Через несколь­ко дней тот дру­гой сту­дент ска­зал мне то же самое о пер­вом! Но все они опти­ми­сты и все счи­та­ют, что жизнь в стране с каж­дым днём ста­но­вит­ся луч­ше и сво­бод­нее. Уди­ви­ло меня и то, что никто не обра­ща­ет вни­ма­ния на групп­ки, рас­пе­ва­ю­щие на сту­пе­нях лест­ниц во весь голос тюрем­ные и конц­ла­гер­ные пес­ни. Через ино­стран­ных сту­ден­тов — а их в МГУ око­ло тыся­чи, — посту­па­ют ино­стран­ная пери­о­ди­че­ская печать, кни­ги и пла­стин­ки, так что нет боль­ше преж­ней стро­гой изо­ля­ции. Необы­чай­но попу­ля­рен джаз всех видов, пла­стин­ки пере­про­да­ют по высо­ким ценам, пере­сни­ма­ют­ся маг­ни­то­фон­ные лен­ты — несмот­ря на то, что про­тив джа­за всё ещё ведёт­ся полу­офи­ци­аль­ная кам­па­ния (пла­стин­ки с тви­стом на совет­ской гра­ни­це у совет­ских граж­дан отби­ра­ют­ся). Меж­ду тем срав­ни­тель­но недав­но нача­ла рабо­тать радио­стан­ция «Юность», транс­ли­ру­ю­щая пере­да­чи для моло­дё­жи, кото­рая откры­то куль­ти­ви­ру­ет джа­зо­вую музы­ку. Сту­ден­ты, как все­гда и вез­де, явля­ют­ся аван­гар­дом все­го нового.

Я встре­тил моло­дых и неиз­вест­ных поэтов, обо­жа­ю­щих Андрея Бело­го, кото­рый до сих пор не пере­из­да­ёт­ся, почи­та­те­лей абстрак­ций Мале­ви­ча, гово­рил со сту­ден­та­ми, хоро­шо зна­ко­мы­ми с Каф­кой и даже видел люби­те­лей набо­ков­ской «Лоли­ты». Одно­го лишь я не встре­чал сре­ди сту­ден­тов МГУ — я не встре­тил ни одно­го после­до­ва­те­ля дог­ма­ти­че­ско­го соцреализма.

Фильмы

Муж Жир­мун­ской рас­ска­зал мне о насто­я­щем кавар­да­ке вокруг филь­ма «Заста­ва Ильи­ча» (так назы­ва­ет­ся одна из пло­ща­дей Моск­вы). Дело в том, что три года тому назад режис­сёр Мар­лен Хуци­ев снял по сце­на­рию Ген­на­дия Сто­ли­ко­ва фильм о кон­флик­те само­го моло­до­го совет­ско­го поко­ле­ния с отца­ми, фильм, о кото­ром все, кому уда­лось его про­смот­реть, гово­рят, что это — шедевр. Но пар­тий­ная комис­сия не выпу­сти­ла его на экра­ны по той при­чине, что «кон­флик­та отцов и детей у нас не суще­ству­ет». В осо­бен­но­сти был воз­му­щён Хру­щёв, глав­ным обра­зом завер­ши­тель­ной — несу­щей глав­ную идею филь­ма — сце­ной. Эта сце­на выгля­дит так: глав­ный герой филь­ма, совре­мен­ный совет­ский юно­ша, попал в труд­ную ситу­а­цию и ночью ему при­сни­лось, что он нахо­дит­ся в доте во вре­мя вой­ны и раз­го­ва­ри­ва­ет со сво­им отцом как раз в ту самую ночь перед ата­кой, во вре­мя кото­рой его отец пал. Юно­ша спра­ши­ва­ет отца: «Отец, что мне делать?», а отец отве­ча­ет вопро­сом: «Сколь­ко тебе лет, сын?» Сын: «Два­дцать три». Отец: «Так зачем ты меня спра­ши­ва­ешь, мне два­дцать один».

Сим­во­ли­ка ясна — каж­дый отве­ча­ет сам за себя и никто не может думать за дру­го­го и что бы то ни было за него решать.

Хру­щёв по пово­ду этой сце­ны воз­му­щен­но про­из­нес: «Даже живот­ные не остав­ля­ют сво­их детей на про­из­вол судь­бы, а в филь­ме это дела­ет совет­ский человек!»

Но фильм вско­ре вый­дет с незна­чи­тель­ны­ми изме­не­ни­я­ми, а завер­ши­тель­ная сце­на оста­нет­ся, как была.

В этом году боль­ше все­го вни­ма­ния при­вле­ка­ли филь­мы из совре­мен­ной жиз­ни — «Я шагаю по Москве» и «Чело­век идёт за солн­цем». В послед­нем осо­бен­но неожи­дан­ной была пре­крас­ная элек­трон­ная аван­гар­дист­ская музы­ка моло­до­го киев­ско­го ком­по­зи­то­ра. И, конеч­но, как раз за музы­ку фильм и критиковали.

Но наи­выс­шую похва­лу пуб­ли­ки и моло­дых кри­ти­ков заслу­жил новый кино­фильм — «Гам­лет» в поста­нов­ке ленин­град­ско­го режис­сё­ра Козин­це­ва. Я думаю, что моло­дой артист Смок­ту­нов­ский испол­нил роль Гам­ле­та не хуже Лоурен­са Оли­вье. Смок­ту­нов­ско­го счи­та­ют типом «арти­ста-интел­лек­ту­а­ла». Дей­стви­тель­но, силь­ное, неза­бы­ва­е­мое впе­чат­ле­ние Смок­ту­нов­ский про­из­во­дит тем, что мини­маль­ны­ми, едва замет­ны­ми оттен­ка­ми в голо­се, в выра­же­нии лица вно­сит новую жизнь в дра­му Гам­ле­та. Там, где дру­гой артист играл бы «кре­щен­до», Смок­ту­нов­ский мик­ро­ско­пи­че­ски­ми, «гомео­па­ти­че­ски­ми» доза­ми выра­зи­тель­ных средств созда­ёт потря­са­ю­щую реаль­ность тра­ге­дии. Боль­шое впе­чат­ле­ние про­из­во­дит музы­ка, напи­сан­ная Шоста­ко­ви­чем. Роль Офе­лии сыг­ра­ла дочь извест­ною рус­ско­го поэта и шан­со­нье Вер­тин­ско­го, кото­рый в 1943 году по лич­но­му раз­ре­ше­нию Ста­ли­на вер­нул­ся из эми­гра­ции. Почти все сту­ден­ты, с кото­ры­ми я гово­рил, в вос­тор­ге от «Гам­ле­та». Свет­ла­на Сару­ха­но­ва — сек­ре­тарь ком­со­моль­ской орга­ни­за­ции Ленин­град­ско­го уни­вер­си­те­та, кото­рая мне пока­зы­ва­ла Ленин­град, — узнав, что я не видел филь­ма, при­шла в ужас и наста­и­ва­ла на том, что­бы я непре­мен­но его посмот­рел. Она виде­ла его три­жды и несколь­ко раз повторила:

— Это фильм как раз о нас, да, да, о молодёжи!

Кста­ти, здесь в Ленин­гра­де я хотел наве­стить зна­ме­ни­то­го Чер­ка­со­ва — испол­ни­те­ля ролей Ива­на Гроз­но­го и Алек­сандра Нев­ско­го из филь­мов Эйзен­штей­на, полу­чив­ше­го в этом году Ленин­скую пре­мию. Но мне уда­лось пого­во­рить с ним толь­ко по теле­фо­ну. Он как раз уез­жал на дачу, а я на сле­ду­ю­щий день уле­тал назад в Моск­ву. Чер­ка­сов сей­час гото­вит­ся к роли Каре­ни­на в новом кино­филь­ме «Анна Каренина».

В мос­ков­ских кине­ма­то­гра­фах — их более вось­ми­де­ся­ти — пока­зы­ва­ют и запад­ные филь­мы. «Раз­вод по-ита­льян­ски» — в два­дца­ти девя­ти теат­рах. Затем «Тай­ны горо­да Пари­жа», «Фан­фан — ля ля» с Жера­ром Филип­пом и мно­гие дру­гие. Труд­нее все­го — из-за тол­чеи — попасть на аме­ри­кан­ский ков­бой­ский фильм с Джю­лем Брюн­не­ром — «Семе­ро прославленных».

Так­же очень попу­ляр­ны корот­ко­мет­раж­ные сати­ри­че­ские полу­до­ку­мен­таль­ные филь­мы на зло­бу дня. Выхо­дят они под общим назва­ни­ем «Фитиль» и нуме­ру­ют­ся поряд­ко­вы­ми номерами.

Театры

Из 30 мос­ков­ских теат­ров в июне рабо­та­ла толь­ко поло­ви­на. В осталь­ных гости­ли ансам­бли из провинции.

Мои дру­зья, сту­ден­ты ГИТИ­Са (Госу­дар­ствен­но­го инсти­ту­та теат­раль­но­го искус­ства), с кото­ры­ми я позна­ко­мил­ся на Загреб­ском фести­ва­ле сту­ден­че­ских теат­ров в 1963 году (свет неве­лик!), теат­раль­ные энту­зи­а­сты и фана­ти­ки, без сомне­ния были наи­бо­лее ком­пе­тент­ны­ми совет­ни­ка­ми по части того, что мож­но выбрать из сот­ни раз­лич­ных про­грамм в теат­рах столицы.

Сце­на из спек­так­ля Кон­стан­ти­на Симо­но­ва «Чет­вёр­тый». Сле­ва напра­во: Олег Ефре­мов, Вла­ди­мир Заман­ский, Игорь Ква­ша, Пётр Щер­ба­ков. Театр «Совре­мен­ник», 1 янва­ря 1961 года

К сожа­ле­нию, все сошлись на том, что этот сезон был чрез­вы­чай­но скуд­ным на инте­рес­ные поста­нов­ки и что есть толь­ко два-три спек­так­ля, кото­рые сле­ду­ет посмот­реть. Во-пер­вых — и это во что бы то ни ста­ло, — на любое пред­став­ле­ние теат­ра «Совре­мен­ник». Кое-как мне уда­лось про­ник­нуть в этот театр на пред­став­ле­ние «Сира­но де Бер­же­рак» Роста­на. Сам по себе спек­такль, несмот­ря на пре­крас­ных актё­ров, не при­влёк бы тако­го вни­ма­ния моск­ви­чей, если бы театр «Совре­мен­ник» не про­из­во­дил попы­ток модер­ни­зи­ро­вать зако­сте­не­лую тра­ди­цию рус­ской сце­ны, кото­рая ни на йоту не изме­ни­лась со вре­ме­ни «Про­гул­ки в Рос­сию» Крле­жи (Миро­слав Крле­жа — круп­ный юго­слав­ский писа­тель и лите­ра­ту­ро­вед. — Ред.) и раз­ру­шить мно­го­лет­ний шаб­лон «реа­лиз­ма по Ста­ни­слав­ско­му». Имен­но поэто­му спек­такль «Сира­но де Бер­жа­рак» вызы­вал бур­ное вооду­шев­ле­ние пуб­ли­ки. У актё­ров были раз­но­цвет­ные боро­ды и воло­сы (зелё­ные, фио­ле­то­вые, синие, крас­ные, оран­же­вые); оформ­ле­ние сце­ны было едва замет­но, едва обо­зна­че­но и сти­ли­зо­ван­но, а дей­ствие про­ис­хо­ди­ло ино­гда в самом зале, сре­ди зрителей.

Через день в Худо­же­ствен­ном теат­ре (МХАТ) я смот­рел пье­су пло­до­ви­то­го, но не очень даро­ви­то­го писа­те­ля Дани­и­ла Гра­ни­на «Иду на гро­зу», пье­су, кото­рая поль­зо­ва­лась почти самым боль­шим успе­хом в про­шлом сезоне. Про­сто неве­ро­ят­но, что «худож­ни­ки» могут ста­вить столь глу­пые и скуч­ные спек­так­ли, а пуб­ли­ка смот­реть и не сви­стеть. Это так назы­ва­е­мая «про­из­вод­ствен­ная» дра­ма, где основ­ной кон­фликт меж­ду геро­я­ми про­ис­хо­дит в плане борь­бы за стро­и­тель­ство или изоб­ре­те­ние или пере­вы­пол­не­ние пла­на. Но в то вре­мя как Дудин­це­ву в его романе кон­фликт инже­не­ра Лoпат­ки­на с тех­ни­че­ской бюро­кра­ти­ей слу­жил сред­ством для изоб­ра­же­ния более глу­бо­кой экзи­стен­ци­о­наль­ной тра­ге­дии геро­и­че­ско­го оди­ноч­ки в тота­ли­зи­ро­ван­ном обще­стве, — в про­из­ве­де­ни­ях Гра­ни­на и бес­ко­неч­но­го чис­ла ему подоб­ных, под тон­кой поверх­но­стью натя­ну­то­го и пси­хо­ло­ги­че­ски необос­но­ван­но­го кон­флик­та, скры­ва­ет­ся одна пусто­та. И тщет­ны были ста­ра­ния мха­тов­цев запол­нить эту пусто­ту, и веро­ят­но имен­но для запол­не­ния ваку­у­ма режис­сёр при­бег ко всем воз­мож­ным сце­ни­че­ским эффек­там — зри­тель даже видит в полё­те само­лёт, в кото­ром про­ис­хо­дят неко­то­рые сце­ны (вот, дей­стви­тель­но, вели­кое мастер­ство!), гре­мят гро­мы, бле­щут мол­нии — и всё похо­же на очень, очень пло­хой фильм.

В Мос­ков­ском теат­ре сати­ры я смот­рел коме­дию в двух дей­стви­ях Афа­на­сия Салын­ско­го «Ложь для узко­го кру­га», о кото­рой совет­ская печать мно­го писа­ла, а один кри­тик даже назвал её совет­ским «Тар­тю­фом». Одна жен­щи­на, узнав, что чело­век, за кото­ро­го она когда-то долж­на была вый­ти замуж и кото­рый погиб на фрон­те, недав­но объ­яв­лен геро­ем, — заяв­ля­ет, что отец её неза­кон­но­рож­дён­ной доче­ри имен­но этот герой. Посколь­ку эта жен­щи­на одно­вре­мен­но руко­во­ди­тель обла­сти — она наде­ет­ся извлечь для себя поли­ти­че­скую выго­ду. В это вре­мя появ­ля­ет­ся какой-то тип, кото­рый утвер­жда­ет, что покой­ный не был геро­ем, а был пре­да­те­лем. Геро­и­ня пуга­ет­ся и заби­ра­ет назад заяв­ле­ние об отцов­стве героя. Ката­стро­фа насту­па­ет в тот момент, когда одно из поло­жи­тель­ных дей­ству­ю­щих лиц — сотруд­ник госу­дар­ствен­но­го архи­ва и быв­ший энка­ве­дист (это под­чёрк­ну­то) раз­об­ла­ча­ет кле­вет­ни­ка и спа­са­ет честь мёрт­во­го героя. Всё это очень убо­го, натя­ну­то, а сати­ра до такой сте­пе­ни мяг­кая, что не хле­щет, а поглаживает.

Чет­вёр­тый спек­такль — дра­ма Иго­ря Голо­сов­ско­го «Хочу верить», кото­рую я смот­рел в поста­нов­ке Ленин­град­ско­го теат­ра име­ни Лен­со­ве­та, пока­зал­ся мне немно­го более инте­рес­ным. Прав­да, фабу­ла близ­ка к кри­ми­наль­но-пси­хо­ло­ги­че­ской дра­ме; дело идёт о вос­ста­нов­ле­нии репу­та­ции жен­щи­ны, обви­нён­ной в том, что она во вре­мя вой­ны сотруд­ни­ча­ла с окку­пан­та­ми. Но глав­ная мысль вещи — то, что, несмот­ря на все­воз­мож­ные фак­ты и мате­ри­аль­ные дока­за­тель­ства, наи­бо­лее вер­ным мери­лом всё же оста­ют­ся ощу­ще­ние и инту­и­ция, — в какие-то момен­ты при­да­ва­ла дра­ма­ти­че­ско­му кон­флик­ту силу и глубину.

Но самым инте­рес­ным пере­жи­ва­ни­ем была без сомне­ния, дра­ма Саму­и­ла Алё­ши­на «Пала­та» в мос­ков­ском Малом теат­ре, дра­ма, кото­рая в 1963 году была постав­ле­на на 44 сце­нах стра­ны 1320 раз и заня­ла чет­вёр­тое место в спис­ке спек­так­лей, наи­бо­лее часто сыг­ран­ных в сезоне (соглас­но утвер­жде­нию жур­на­ла «Театр» № 7 за 1964 год, стр. 23).

Дей­ствие дра­мы про­ис­хо­дит в боль­ни­це, где в одной пала­те лежат три чело­ве­ка, кото­рых, кро­ме вра­ча, ино­гда наве­ща­ют род­ствен­ни­ки. Дей­ству­ю­щих лиц очень мало, но и на них отра­жа­ет­ся тяжё­лое насле­дие куль­та Ста­ли­на. Про­ис­хо­дит кон­фликт меж­ду дву­мя боль­ны­ми — ответ­ствен­ным руко­во­ди­те­лем Про­зо­ро­вым и писа­те­лем Нови­ко­вым. Раз­го­вор про­ис­хо­дит без сви­де­те­лей и поэто­му он пол­но­стью откро­ве­нен. На упрёк писа­те­ля Нови­ко­ва в «руко­во­ди­тель­ской занос­чи­во­сти» Про­зо­ров откры­ва­ет своё лицо:

«Про­зо­ров: А то, что гово­рил Ста­лин, вы, конеч­но, уже забыли?
Нови­ков: К сожа­ле­нию, я пом­ню это очень хорошо.
Про­зо­ров: А вы, веро­ят­но, из этих… Вы не были в заключении?
Нови­ков: А вы кто?
Про­зо­ров: А я из тех, кто счи­та­ет, что неко­то­рых не сле­до­ва­ло выпус­кать на сво­бо­ду. В осо­бен­но­сти таких, как вы, писа­те­лей. Возят­ся с вами, сове­ту­ют­ся, убеж­да­ют, выслу­ши­ва­ют ваше мне­ние. А вы рас­пу­сти­ли язы­ки. Пре­пи­ра­е­тесь, рас­суж­да­е­те, лезе­те со сво­и­ми сове­та­ми. Пока­за­ли бы вам до 1953 года. Вас бы… (пока­зы­ва­ет рукой: зажа­ли бы)».

Облик ста­лин­ца в этой дра­ме изоб­ра­жён неми­ло­серд­ной кистью. Про­зо­ров отвра­ти­те­лен, он дохо­дит до того, что цинич­но бро­са­ет Нови­ко­ву, гото­вя­ще­му­ся к тяжё­лой сер­деч­ной операции:

— А вы отсю­да не вый­де­те. Умрё­те под ножом. Я это слы­хал в пере­вя­зоч­ной. Сдохнете!

В дра­ме ниче­го не ска­за­но об исхо­де опе­ра­ции Нови­ко­ва, но в ней пока­за­но нечто дру­гое: выздо­ро­вев­ший Про­зо­ров упа­ко­вы­ва­ет свои чемо­да­ны и отправ­ля­ет­ся домой. Успех дра­мы пока­зы­ва­ет, что театр может суще­ство­вать толь­ко в том слу­чае, если он актив­но участ­ву­ет в реше­нии живо­тре­пе­щу­щих про­блем обще­ства и личности.

Но теат­ры пере­пол­не­ны даже тогда, когда идут «про­из­вод­ствен­ные» спек­так­ли, скуч­ные и сте­рео­тип­ные. Этот факт очень труд­но объ­яс­нить. Ни в Юго­сла­вии, ни в Запад­ной Евро­пе такие пред­став­ле­ния не собра­ли бы пуб­ли­ку даже на вто­рое пред­став­ле­ние. Они, я думаю, дру­го­го не заслу­жи­ва­ют. А вот совет­ские теат­ры пере­пол­не­ны. Как буд­то у совет­ской пуб­ли­ки суще­ству­ет какое-то непре­одо­ли­мое стрем­ле­ние к жиз­ни, к пере­ме­нам, к чему-то необыч­но­му — и отсю­да стрем­ле­ние в театр вне зави­си­мо­сти от каче­ства репер­ту­а­ра. Ничем дру­гим невоз­мож­но объ­яс­нить эти веч­но пере­пол­нен­ные залы (сле­ду­ет учесть и тот факт, что боль­шин­ство теат­ров даёт два пред­став­ле­ния ежедневно!).

И, несмот­ря на это, совет­ские теат­ры сего­дня — за ред­ки­ми исклю­че­ни­я­ми — музеи. Как раз попу­ляр­ность «Совре­мен­ни­ка», сме­ло вво­дя­ще­го новое (конеч­но, это выра­же­ние дей­стви­тель­но здесь толь­ко в отно­ше­нии к совет­ской сцене), пыта­ю­ще­го­ся сце­ни­че­ским путём реа­би­ли­ти­ро­вать Мей­ер­холь­да и Таи­ро­ва, пока­зы­ва­ет, что совет­ская сце­на неми­ну­е­мо долж­на пере­жить теат­раль­ную революцию.

Мос­ков­ские сту­ден­ты несколь­ко лет тому назад пыта­лись ста­вить Ионе­ско, а сего­дня доби­ва­ют­ся боль­ших успе­хов, ста­вя Брех­та, кото­рый для совет­ско­го теат­ра «черес­чур нова­тор». Верю, что через несколь­ко лет на совет­скую сце­ну бур­но ворвут­ся фран­цуз­ские аван­гар­ди­сты. Имен­но там они необ­хо­ди­мы более, чем где-либо, — они раз­ру­шат все сце­ни­че­ские музеи.

Загорск

В семи­де­ся­ти кило­мет­рах от Моск­вы нахо­дит­ся горо­док Загорск, в кото­ром нахо­дит­ся зна­ме­ни­тая Тро­и­це-Сер­ги­ев­ская лав­ра — ком­плекс церк­вей и мона­сты­рей XIII века. Несмот­ря на то, что ино­стран­цы не име­ют пра­ва без раз­ре­ше­ния отъ­ез­жать от Моск­вы даль­ше, чем на 30 кило­мет­ров, мой офи­ци­аль­ный гид мне раз­ре­шил съез­дить в Загорск. Сам он в это вре­мя был занят.

Общий вид архи­тек­тур­но­го ансам­бля «Тро­и­це-Сер­ги­е­ва лав­ра», 1970‑е годы. Из ком­плек­та откры­ток «Загор­ский музей-запо­вед­ник» из серии «Памят­ные места СССР» изда­тель­ства «Пла­не­та», 1981 год

Сре­ди живо­пис­ной и буй­ной зеле­ни неболь­шо­го город­ка (в кото­ром, кста­ти ска­зать, чело­век нигде не име­ет воз­мож­но­сти при­сесть, что­бы напи­сать открыт­ку или отдох­нуть, так как по совет­ско­му обы­чаю ника­ких буфе­тов или ресто­ра­нов не суще­ству­ет — люди не при­вык­ли «терять вре­мя»), на воз­вы­ше­нии, окру­жён­ная ста­рин­ной кре­пост­ной сте­ной лав­ра — деся­ток цер­ков­ных купо­лов. Внут­ри самой лав­ры несколь­ко зда­ний зани­ма­ет Госу­дар­ствен­ный анти­ре­ли­ги­оз­ный музей. В лав­ру при­хо­дят люди за несколь­ко сот кило­мет­ров, и её церк­ви все­гда пере­пол­не­ны. При­ез­жа­ют сюда и ино­стран­цы. И имен­но анти­ре­ли­ги­оз­ный музей в гнез­де церк­вей сим­во­ли­зи­ру­ет отно­ше­ние вла­сти к религии.

Конеч­но, суще­ство­ва­ние музея — демон­стра­тив­но бро­са­ю­ще­го­ся в гла­за в атмо­сфе­ре лав­ры — ни в коем слу­чае не спо­соб­ству­ет обра­ще­нию непро­све­щён­ных веру­ю­щих в ате­и­стов. Наобо­рот. Музей при­во­дит в недо­уме­ние, вызы­ва­ет воз­му­ще­ние и чело­ве­ку хочет­ся перед ним пуб­лич­но пере­кре­стить­ся, пусть даже в пер­вый раз в жиз­ни. Он в лав­ре — хваст­ли­вый пред­ста­ви­тель вла­сти, и толь­ко содей­ству­ет повы­ше­нию авто­ри­те­та «слу­жи­те­лей куль­та», кото­рые вынуж­де­ны сто раз в день про­хо­дить мимо него. Такое отно­ше­ние вла­сти к рели­гии, то есть отказ от предо­став­ле­ния чело­ве­ку пра­ва само­му сво­бод­но опре­де­лять, где исти­на, а где заблуж­де­ние, попра­ние сво­бо­ды сове­сти — уси­ли­ва­ет и под­дер­жи­ва­ет все­воз­мож­ные рели­ги­оз­ные секты.

Совет­ские газе­ты пол­ны анти­ре­ли­ги­оз­ных ста­тей, пам­фле­тов, воз­зва­ний. В этом году ЦК КПСС уже соби­рал два сове­ща­ния, посвя­щён­ные борь­бе с рели­ги­ей. Бап­ти­сты мно­жат­ся и еже­днев­но откры­ва­ют­ся новые оча­ги сек­ты, при­чём глав­ным обра­зом в рабо­чей сре­де. Конеч­но, в подоб­ных ситу­а­ци­ях любое наси­лие толь­ко уси­ли­ва­ет сек­ты. Это и про­ис­хо­дит в СССР, где труд­но понять, кто бóль­шие фана­ти­ки: рели­ги­оз­ные сек­тан­ты или те «ате­и­сты», кото­рые про­тив сек­тан­тов борют­ся. Пото­му что — это заме­тил уже Андре Жид и, конеч­но, Нико­лай Бер­дя­ев, — ника­ко­го ате­из­ма в Совет­ском Сою­зе нико­гда и не было. Ате­изм — пол­ное рав­но­ду­шие к рели­ги­оз­но­му фено­ме­ну. А эта непре­кра­ща­ю­ща­я­ся фана­тич­ная анти­ре­ли­ги­оз­ная борь­ба в СССР явля­ет­ся дока­за­тель­ством чего-то дру­го­го; а имен­но, что у совет­ской вла­сти дело идёт не об ате­из­ме, а об анти­те­из­ме. И борь­ба ведёт­ся кро­ва­вая. Несколь­ко лет тому назад вве­дён поис­ти­не иезу­ит­ский метод борь­бы, так назы­ва­е­мая «инди­ви­ду­аль­ная обра­бот­ка» людей, о кото­рых ста­но­вит­ся извест­ным, что они веру­ю­щие. К этим людям «при­креп­ля­ют­ся» один или два чело­ве­ка, в чью обя­зан­ность вхо­дит бес­пре­рыв­ное «про­све­ще­ние» сво­е­го под­опеч­но­го — на рабо­те, в клу­бе и даже на дому. Пси­хи­че­ские истя­за­ния, таким обра­зом, дости­га­ют кульминации.

Ильи­чёв (Лео­нид Ильи­чёв, совет­ский пар­тий­ный дея­тель, глав­ный идео­лог анти­ре­ли­ги­оз­ной кам­па­нии при Хру­щё­ве. — Ред.) в этом смыс­ле пере­ще­го­лял Ста­ли­на. Во вре­мя Вто­рой миро­вой вой­ны Ста­лин был вынуж­ден допу­стить неко­то­рую духов­ную сво­бо­ду. На сред­ства, выру­чен­ные от про­да­жи в США цер­ков­ных цен­но­стей, были при­об­ре­те­ны тан­ки для двух диви­зий, и до 1944 года — когда Ста­лин уже пол­но­стью был уве­рен в побе­де и у него не было боль­ше необ­хо­ди­мо­сти кокет­ни­чать с рели­ги­оз­ны­ми чув­ства­ми воен­но­слу­жа­щих Крас­ной армии, — на фрон­тах Вто­рой миро­вой вой­ны дви­га­лись колон­ны тан­ков с белы­ми кре­ста­ми, вхо­дя­щих в состав двух диви­зий — диви­зии Алек­сандра Нев­ско­го и диви­зии Дмит­рия Донского.

После вой­ны анти­ре­ли­ги­оз­ное дви­же­ние при­ня­ло ещё боль­шие раз­ме­ры, чем меж­ду дву­мя вой­на­ми. Как извест­но, послед­ние два года жиз­ни Ста­ли­на были самы­ми мучи­тель­ны­ми в жиз­ни Совет­ско­го Сою­за. А меж­ду тем даже и Ста­лин не дога­дал­ся вве­сти «инди­ви­ду­аль­ную обра­бот­ку» веру­ю­щих. Это изоб­ре­те­ние послед­них лет. Вес­ной это­го года пле­нум ЦК КПСС при­нял пред­ло­же­ние Ильи­чё­ва о вве­де­нии во всех сред­них шко­лах и на всех факуль­те­тах обя­за­тель­но­го пред­ме­та — ате­из­ма. И тогда впер­вые — до это­го вре­ме­ни вер­ный пар­тии — вид­ный фран­цуз­ский марк­сист Роже Гаро­ди изме­нил Москве и от име­ни фран­цуз­ской ком­пар­тии высту­пил про­тив Ильи­чё­ва. «Като­ли­цизм с обрат­ным зна­ком» «свя­той мате­ри мос­ков­ской марк­сист­ской церк­ви» — нали­цо. Что всё это не име­ет ника­кой свя­зи с рели­ги­ей, а что дело идёт о попыт­ке (к сча­стью, неудач­ной) уни­что­же­ния послед­них остат­ков сво­бо­ды при­ня­тия реше­ния чело­ве­ком — дока­зы­ва­ет­ся как раз мето­да­ми борь­бы с религией.

Совет­ские киос­ки пере­пол­не­ны самой вуль­гар­ной «ате­и­сти­че­ской» лите­ра­ту­рой. «Забав­ное еван­ге­лие», «Забав­ная биб­лия». Жур­нал «Нау­ка и рели­гия» печа­та­ет самые дурац­кие изде­ва­тель­ства по пово­ду самой воз­мож­но­сти суще­ство­ва­ния сво­бо­ды рели­ги­оз­ной сове­сти в чело­ве­ке: «Есть ли бог?», «Этот лжец — Иисус Хри­стос», «За сте­на­ми духов­ной ака­де­мии» и т. д. Всё это, во-пер­вых, глу­по. Во-вто­рых, — напол­не­но непри­кры­той нена­ви­стью. И, разу­ме­ет­ся, резуль­тат полу­ча­ет­ся обрат­ный жела­е­мо­му. В про­шлом году «Ком­со­моль­ская прав­да» сооб­ща­ла о бег­стве в мона­стырь из одной мос­ков­ской шко­лы груп­пы деву­шек из девя­ти чело­век. У бед­ных деву­шек, навер­ное, ста­ро­стой клас­са или пре­по­да­ва­те­лем был какой-нибудь фана­тич­ный «ате­ист-бого­бо­рец». Когда чело­век видит все эти глу­по­сти, то ему и само­му хочет­ся (назло) уйти в мона­стырь. Насиль­но с чело­ве­ком ниче­го и нико­гда нель­зя сде­лать. К сча­стью! Как гово­рит Нико­лай Бердяев:

«Исти­на дела­ет чело­ве­ка сво­бод­ным, но чело­век дол­жен сво­бод­но при­нять исти­ну, он не может быть насиль­но, путем при­нуж­де­ния при­ве­ден к ней. Насиль­ствен­ное доб­ро боль­ше не доб­ро, оно пре­вра­ща­ет­ся в зло».

Антисемитизм

Без сомне­ния, в СССР суще­ству­ет силь­ное дав­ле­ние анти­се­мит­ских сил. Рос­сия в этом посто­ян­но была впе­ре­ди, хотя этот факт почти все­гда замал­чи­ва­ет­ся, что, конеч­но, ни в коем слу­чае не изле­чи­ва­ет болез­ни. Когда в нача­ле это­го года запад­но­ев­ро­пей­ская печать гро­мо­глас­но сооб­щи­ла о появ­ле­нии типич­но анти­се­мит­ской бро­шю­ры Тро­фи­ма Кич­ко «Иуда­изм без при­крас» (Киев, 1963 год), в Совет­ском Сою­зе мно­гих людей это очень уди­ви­ло. Извест­но, что в Октябрь­ской рево­лю­ции при­ни­ма­ло уча­стие боль­шое коли­че­ство евре­ев, из кото­рых самы­ми выда­ю­щи­ми­ся были Троц­кий, Каме­нев, Зино­вьев, Радек, Сверд­лов и дру­гие. Фашист­ская про­па­ган­да все­гда ото­жеств­ля­ла «боль­ше­ви­ков» и «жидов».

Бро­шю­ра «Иуда­изм без при­крас». Киев. 1963 год

Поэто­му появ­ле­ние анти­се­мит­ской бро­шю­ры в самой круп­ной соци­а­ли­сти­че­ской стране пока­за­лось непо­свя­щён­ным людям невероятным.

Меж­ду тем мало изве­стен факт, что Ста­лин, как и Гит­лер, уни­что­жал евре­ев, хотя нико­гда это­го не делал открыто.

Извест­но, что мно­гие евреи — ком­му­ни­сты, эми­гри­ро­вав­шие из Гер­ма­нии в СССР после при­хо­да к вла­сти наци­стов, в 1939 году, после заклю­че­ния совет­ско-гер­ман­ско­го пак­та о нена­па­де­нии, были пере­да­ны геста­по. Во вре­мя чисток в дово­ен­ные годы боль­шое коли­че­ство евре­ев исчез­ло в сибир­ских конц­ла­ге­рях по обви­не­нию в так назы­ва­е­мом сио­низ­ме. Одно­вре­мен­но был закрыт извест­ный еврей­ский театр в Москве, лик­ви­ди­ро­ва­на еврей­ская типо­гра­фия и пре­кра­ще­на круп­ная изда­тель­ская дея­тель­ность на идиш.

Мало извест­но отно­ше­ние ста­лин­ско­го бюро­кра­ти­че­ско­го аппа­ра­та к евре­ям во вре­мя Вто­рой миро­вой вой­ны. Во вре­мя эва­ку­а­ции зани­ма­е­мых нем­ца­ми тер­ри­то­рий евре­ям пла­но­мер­но не выда­ва­ли раз­ре­ше­ния на отход с Крас­ной арми­ей. А каж­до­го, кто бежал от нем­цев без раз­ре­ше­ния на эва­ку­а­цию, рас­стре­ли­ва­ли. Таким обра­зом рус­ские евреи очу­ти­лись меж­ду двух огней. Как сооб­ща­ет Гри­го­рий Кли­мов в сво­ей — пере­ве­дён­ной у нас с деся­ток лет тому назад — кни­ге «Бер­лин­ский Кремль», в 1941 году таким обра­зом погиб­ло несколь­ко десят­ков тысяч евре­ев, во вре­мя под­хо­да тан­ков Гуде­ри­а­на к самой Москве, когда нача­лась все­об­щая эва­ку­а­ция столицы.

За послед­ние два-три года перед смер­тью Ста­ли­на анти­се­ми­тизм всё уси­ли­вал­ся, и толь­ко бла­го­да­ря исчез­но­ве­нию «муд­ро­го вождя» при­бли­зи­тель­но у 20 мос­ков­ских вра­чей-евре­ев оста­лись голо­вы на пле­чах. Дело в том, что их обви­ни­ли в «попыт­ке отрав­ле­ния» совет­ских руко­во­ди­те­лей. Они живут сей­час в Москве. Один из выда­ю­щих­ся мос­ков­ских куль­тур­ных дея­те­лей рас­ска­зал мне: несмот­ря на то, что он окон­чил сред­нюю шко­лу с золо­той меда­лью в 1952 году, из-за сво­е­го еврей­ско­го про­ис­хож­де­ния он не смог посту­пить в Мос­ков­ский уни­вер­си­тет, а вынуж­ден был ехать учить­ся в провинцию.

— Самая боль­шая наша тра­ге­дия в том, — ска­зал он мне, — что мы чув­ству­ем себя русскими.

Сего­дня подоб­ный слу­чай не смог бы повто­рить­ся, хотя на каж­дом шагу встре­ча­ют­ся «еврей­ские анек­до­ты», в кото­рых обыч­но в кон­фликт вхо­дят «ком­му­нист и еврей», — для при­выч­ных поня­тий нело­гич­ное столкновение.

В пер­вый же день мое­го пре­бы­ва­ния в СССР мне при­шлось испы­тать на соб­ствен­ной шку­ре нали­чие анти­се­мит­ских настро­е­ний. Когда в Чопе — совет­ской погра­нич­ной стан­ции — бел­град­ский вагон при­це­пи­ли к совет­ско­му поез­ду, я несколь­ко раз про­шёл­ся по все­му соста­ву, рас­смат­ри­вал ваго­ны и пас­са­жи­ров. Когда я про­хо­дил через вагон-ресто­ран, один из сидя­щих за сто­лом пас­са­жи­ров что-то гром­ко про­из­нёс, но толь­ко когда я про­шел во вто­рой раз, я понял, что это отно­сит­ся ко мне. Под­вы­пив­ший муж­чи­на сред­них лет заме­тил мне вслед: «Вишь, жидок шля­ет­ся». Я был настоль­ко пора­жён, что чуть было не подо­шел к нему и не начал объ­яс­нять, что я не еврей, что мой дед — кабар­ди­нец, а роди­те­ли — вран­ге­лев­ские бело­эми­гран­ты. К сча­стью, я это­го не сделал.

Читай­те так­же «Рус­ские эми­гран­ты в Евро­пе. Сер­бия». 

1...188189190...212Страница 189 из 212

Новости

15 февраля в «Пивотеке 465» состоится презентация книги Сергея Воробьёва «Товарищ Сталин, спящий в чужой...

Редакция VATNIKSTAN - 0
Сюрреалистический сборник прозы и поэзии о приключениях Сталина и его друзей из ЦК.

C 16 февраля начнётся показ документального фильма о Науме Клеймане

Редакция VATNIKSTAN - 0
Кинопоказы пройдут в 15 городах России, включая Москву и Петербург. 

13 февраля НЛО и Des Esseintes Library проведут лекцию об истории женского смеха

Редакция VATNIKSTAN - 0
13 февраля в Москве стартует совместный проект «НЛО» и Des Esseintes Library — «Фрагменты повседневности». Это цикл бесед о книгах, посвящённых истории повседневности: от...
Telegram VKontakte Yandex Youtube
© 2024, VATNIKSTAN
Познавательный журнал о русскоязычной цивилизации