Пред­став­ля­ем гла­ву «Явка с повин­ной» из науч­но-попу­ляр­ной кни­ги Сер­гея Пет­ро­ва «Баку­нин. Пер­вый панк Евро­пы», вышед­шей в изда­тель­стве «Пятый Рим». Гла­ва повест­ву­ет об испо­ве­ди Миха­и­ла Баку­ни­на, одно­го из осно­во­по­лож­ни­ков анар­хиз­ма и вид­но­го рево­лю­ци­о­не­ра сере­ди­ны XIX века. В 1851 году Баку­нин был выслан австрий­ски­ми вла­стя­ми в Рос­сию, где он был вынуж­ден напи­сать пока­я­ние импе­ра­то­ру Нико­лаю I. Это доволь­но обшир­ный текст, к кото­ро­му остав­лял ком­мен­та­рии сам импе­ра­тор. Что это было — под­лин­ная испо­ведь или вынуж­ден­ная мани­пу­ля­ция рево­лю­ци­о­не­ра, кото­ро­му гро­зи­ла смерт­ная казнь?

***

Напрас­но австрий­ские и рус­ские чинов­ни­ки вол­но­ва­лись. Баку­нин о само­убий­стве и не помыш­лял. Спу­стя девять лет после эта­пи­ро­ва­ния из австрий­ской тюрь­мы, он при­зна­ёт­ся Гер­це­ну, что, когда уви­дал рус­ский кон­вой, им овла­дел при­ступ восторга.

Ребя­та! Наши! Сла­ва Богу! Домой!

Поче­му про­изо­шла такая с ним пере­ме­на? Ведь рань­ше он раз­мыш­лял совсем по-дру­го­му, пер­спек­ти­ва воз­вра­ще­ния в Рос­сию при­во­ди­ла его в пани­че­ский ужас. Навер­ное, аван­тю­рист почу­ял нача­ло новой игры, смысл всей его жиз­ни имен­но в этом и заклю­чал­ся — играть, рискуя, ста­вя на кон всё. За послед­ние 45 лет, исклю­чая дет­ство-отро­че­ство и часть юно­сти, Баку­нин дол­жен был выпить цистер­ну шам­пан­ско­го, не меньше.

«Ребя­та» отнес­лись к его лико­ва­нию сдер­жан­но. Хотя, пре­про­вож­дая его к Алек­се­ев­ско­му раве­ли­ну, и погля­ды­ва­ли на него с интересом.

«…явил­ся ко мне граф Орлов, — писал поз­же Гер­це­ну Мишель, — от име­ни госу­да­ря: «Госу­дарь при­слал меня к вам и при казал вам ска­зать: „ска­жи ему, чтоб он напи­сал мне, как духов­ный сын пишет к духов­но­му отцу. Хоти­те вы писать?“ Я поду­мал немно­го и раз­мыс­лил, что перед juri („жюри“, суд при­сяж­ных), при откры­том судо­про­из­вод­стве я дол­жен бы был выдер­жать роль до кон­ца, но что в четы­рёх сте­нах, во вла­сти мед­ве­дя, я мог без сты­да смяг­чить фор­мы, и пото­му потре­бо­вал месяц вре­ме­ни, согла­сил­ся и напи­сал в самом деле род испо­ве­ди, нечто вро­де Dichtung
und Wahrheit (вымы­сел и правда)».

…Широ­кие мас­сы об «Испо­ве­ди» узна­ли зна­чи­тель­но поз­же, почти через 70 лет, когда кто-то из сол­дат рево­лю­ции вскрыл один из сек­рет­ных сей­фов охран­ки и обна­ру­жил сре­ди про­чих эту инте­рес­ную папоч­ку. Обна­ро­до­ван­ное содер­жа­ние не толь­ко ото­зва­лось острой болью в серд­цах баку­нин­ской паст­вы, оно и у ней­траль­но отно­ся­щих­ся к его лич­но­сти, вызва­ло ост­рый шок.

Вяче­сла­ва Полон­ско­го, авто­ра несколь­ких тру­дов о Баку­нине, одно­го из пер­вых глав­ных редак­то­ров «Ново­го мира», кри­ти­ка и лите­ра­то­ра, «Испо­ведь» удив­ля­ет «не столь­ко сво­им низ­мен­ным тоном… сколь­ко глу­бо­ким и искрен­ним осуж­де­ни­ем былой дея­тель­но­сти авто­ра». «Безу­мие», «гре­хи», «пре­ступ­ле­ния» — иных слов не нахо­дит он (Баку­нин) для её оцен­ки. Он даже бла­го­да­рит бога за то, что тот поме­шал под­нять ему рево­лю­цию в Рос­сии: этим бог изба­вил его от несча­стья сде­лать­ся «извер­гом и пала­чом» сооте­че­ствен­ни­ков. Он ста­вит крест над сво­им про­шлым, и его раду­ет созна­ние, что «гибель­ные пред­при­я­тия про­тив госу­да­ря и роди­ны оста­лись неосуществленными».

Ори­ги­нал «Испо­ве­ди» хра­нит­ся в Архи­ве рево­лю­ции в Москве, там же лежит её копия, пере­пи­сан­ная крайне раз­бор­чи­во, спе­ци­аль­но для царя (почерк у само­го Мише­ля был отвра­ти­тель­ным). Ори­ги­нал содер­жит 96 стра­ниц, каж­дая из них испи­са­на с обе­их сторон.

Нача­ло выгля­дит так:

«Ваше импе­ра­тор­ское вели­че­ство, все­ми­ло­сти­вей­ший государь!

Когда меня вез­ли из Австрии в Рос­сию, зная стро­гость рус­ских зако­нов, зная Вашу непре­обо­ри­мую нена­висть ко все­му, что толь­ко похо­же на непо­слу­ша­ние, не гово­ря уже о явном бун­те про­тив воли Ваше­го импе­ра­тор­ско­го вели­че­ства, зная так­же всю тяжесть моих пре­ступ­ле­ний, кото­рых не имел ни надеж­ды, ни даже наме­ре­ния ута­ить или ума­лить перед судом, я ска­зал себе, что мне оста­ёт­ся толь­ко одно — тер­петь до кон­ца, и про­сил у бога Силы для того.
Что­бы выпить достой­но и без под­лой сла­бо­сти горь­кую чашу, мною же самим уго­то­ван­ную. Я знал, что, лишен­ный дво­рян­ства тому назад несколь­ко лет при­го­во­ром пра­ви­тель­ству­ю­ще­го сена­та и ука­зом Ваше­го импе­ра­тор­ско­го вели­че­ства, я мог быть закон­но под­вер­жен телес­но­му нака­за­нию, и, ожи­дая худ­ше­го, наде­ял­ся толь­ко на одну смерть как на ско­рую изба­ви­тель­ни­цу от всех мук и от всех испытаний.

Не могу выра­зить, госу­дарь, как я был пора­жён, глу­бо­ко тро­нут бла­го­род­ным, чело­ве­че­ским, снис­хо­ди­тель­ным обхож­де­ни­ем, встре­тив­шим меня при самом моём въез­де на рус­скую гра­ни­цу! Я ожи­дал дру­гой встре­чи. Что я уви­дел, услы­шал, всё, что испы­тал в про­дол­же­ние целой доро­ги от Цар­ства Поль­ско­го до Пет­ро­пав­лов­ской кре­по­сти, было так про­тив­но моим бояз­нен­ным ожи­да­ни­ям, сто­я­ло в таком про­ти­во­ре­чии со всем тем, что я сам по слу­хам и думал, и гово­рил, и писал о жесто­ко­сти рус­ско­го пра­ви­тель­ства, что я, в пер­вый раз усум­нив­шись в истине преж­них поня­тий, спро­сил себя с изум­ле­ньем: не кле­ве­тал ли я? Двух­ме­сяч­ное пре­бы­ва­ние в Пет­ро­пав­лов­ской кре­по­сти окон­ча­тель­но убе­ди­ло меня в совер­шен­ной неосно­ва­тель­но­сти мно­гих ста­рых предубеждений.

(Отчёрк­ну­то каран­да­шом на полях)

Не поду­май­те впро­чем, госу­дарь, что­бы я, поощ­ря­ясь тако­вым чело­ве­ко­лю­би­вым обхож­де­ни­ем, возы­мел какую-нибудь лож­ную или сует­ную надеж­ду. Я очень хоро­шо пони­маю, что стро­гость зако­нов не исклю­ча­ет чело­ве­ко­лю­бия точ­но так же, как и обрат­но, что чело­ве­ко­лю­бие не исклю­ча­ет стро­го­го испол­не­ния зако­нов. Я знаю, сколь вели­ки мои пре­ступ­ле­ния, и, поте­ряв пра­во наде­ять­ся, …не наде­юсь, и, ска­зать ли Вам прав­ду, госу­дарь, так поста­рел и отя­же­лел душою в послед­ние годы, что даже почти ниче­го не желаю.

Граф Орлов объ­явил мне от име­ни Ваше­го импе­ра­тор­ско­го вели­че­ства, что Вы жела­е­те, госу­дарь, чтоб я Вам напи­сал пол­ную испо­ведь всех сво­их пре­гре­ше­ний. Госу­дарь! Я не заслу­жил такой мило­сти и крас­нею, вспом­нив все, что дер­зал гово­рить и писать о неумо­ли­мой стро­го­сти Ваше­го импе­ра­тор­ско­го величества.

Как же я буду писать? Что ска­жу я страш­но­му рус­ско­му царю, гроз­но­му блю­сти­те­лю и рев­ни­те­лю зако­нов? Испо­ведь моя Вам как мое­му госу­да­рю заклю­ча­лась бы в сле­ду­ю­щих немно­гих сло­вах: госу­дарь! я кру­гом вино­ват перед Вашим импе­ра­тор­ским вели­че­ством и перед зако­на­ми оте­че­ства. Вы зна­е­те мои пре­ступ­ле­ния, и то, что Вам извест­но, доста­точ­но для осуж­де­ния меня по зако­нам на тяг­чай­шую казнь, суще­ству­ю­щую в Рос­сии. Я был в явном бун­те про­тив Вас, госу­дарь, и про­тив Ваше­го пра­ви­тель­ства; дер­зал про­ти­во­стать Вам как враг, писал, гово­рил, воз­му­щал умы про­тив Вас, где и сколь­ко мог. Чего же более? Вели­те судить и каз­нить меня, госу­дарь; и суд Ваш и казнь Ваша будут закон­ны и спра­вед­ли­вы. Что же более мог бы я напи­сать сво­е­му государю?»

И дей­стви­тель­но, что же? Для нача­ла Мишель про­сит раз­ре­шить царю крат­ко опи­сать свою моло­дость, дать понять, с чего всё начи­на­лась. И с пер­вых строк заяв­лен­ной темы бро­са­ет камень в жен­ский ого­род, а затем «искренне» рас­ка­и­ва­ет­ся перед сво­им батюшкой.

«…Я учил­ся три года в Артил­ле­рий­ском учи­ли­ще, был про­из­ве­дён в офи­це­ры в 19‑м году от рож­де­нья, а в кон­це чет­вёр­то­го [года] сво­е­го уче­нья, быв­ши в пер­вом офи­цер­ском клас­се, влю­бил­ся, сбил­ся с тол­ку, пере­стал учить­ся, выдер­жал экза­мен самым постыд­ным обра­зом или, луч­ше ска­зать, совсем не выдер­жал его, а за это был отправ­лен слу­жить в Лит­ву с опре­де­ле­ни­ем, что­бы в про­дол­же­ние трех лет меня обхо­ди­ли чином и до под­по­ру­чи­чье­го чина ни в отстав­ку, ни в отпуск не отпус­ка­ли. Таким обра­зом, моя слу­жеб­ная карье­ра испор­ти­лась в самом нача­ле моею соб­ствен­ною виною и, несмот­ря на истин­но оте­че­ское попе­че­ние обо мне Миха­и­ла Михай­ло­ви­ча Ковань­ки, быв­ше­го тогда коман­ди­ром Артил­ле­рий­ско­го училища.

Про­слу­жив один год в Лит­ве, я вышел с боль­шим тру­дом в отстав­ку совер­шен­но про­тив жела­ния отца мое­го. Оста­вив же воен­ную служ­бу, выучил­ся по-немец­ки и бро­сил­ся с жад­но­стью на изу­че­ние гер­ман­ской фило­со­фии, от кото­рой ждал све­та и спа­се­ния. Ода­рен­ный пыл­ким вооб­ра­же­ньем и, как гово­рят фран­цу­зы, d’une grande dose d’exaltation (Зна­чи­тель­ною дозою экзаль­та­ции), — про­сти­те, госу­дарь, не нахо­жу рус­ско­го выра­же­ния, — я при­чи­нил мно­го горя сво­е­му ста­ри­ку-отцу, в чем теперь от всей души, хотя и позд­но, каюсь. Толь­ко одно могу ска­зать в своё оправ­да­ние: мои тогдаш­ние глу­по­сти, а так­же и позд­ней­шие гре­хи и пре­ступ­ле­ния были чуж­ды всем низ­ким, свое­ко­рыст­ным побуж­де­ни­ям; про­ис­хо­ди­ли же боль­шею частью от лож­ных поня­тий, но ещё более от силь­ной и ни когда не удо­вле­тво­рён­ной потреб­но­сти зна­ния, жиз­ни и действия.

В 1840 году, в два­дцать же седь­мом от рож­де­ния, я с тру­дом выпро­сил­ся у сво­е­го отца за гра­ни­цу, для того что­бы слу­шать курс наук в Бер­лин­ском университете».

Полон­ский спра­вед­ли­во упо­ми­на­ет о лите­ра­тур­ном даре Баку­ни­на. Напи­са­на эта мно­го­стра­нич­ная «явка с повин­ной» склад­но, текст совер­шен­но не отпус­ка­ет, лишь ино­гда Баку­нин буд­то бы забы­ва­ет о под­дер­жа­нии необ­хо­ди­мо­го рит­ма и начи­на­ет зануд­ство­вать, но это зануд­ство с лих­вой ком­пен­си­ру­ет­ся «пока­ян­ны­ми» местами.

И все же «Испо­ведь» — не про­сто обра­зец каю­щей­ся про­зы. Это обра­зец дости­же­ния Мише­лем оче­ред­но­го уров­ня вли­я­ния, уров­ня манипуляции.

Через свои стро­ки он не толь­ко пыта­ет­ся погру­зить импе­ра­то­ра в атмо­сфе­ру сво­е­го «рас­ка­я­ния», он при­зы­ва­ет его к диа­ло­гу. Бес­ко­неч­ное само­уни­же­ние сме­ня­ет­ся вдруг очень пра­виль­ны­ми нажив­ка­ми в рас­чё­те на пре­зри­тель­ное отно­ше­ние вели­ко­дер­жав­но­го шови­ни­ста Нико­лая к Евро­пе и вся­ко­го рода «евро­пей­ской заразе».

«…позна­ко­мив­шись побли­же с мета­фи­зи­че­ски­ми вопро­са­ми, я доволь­но ско­ро убе­дил­ся в ничтож­но­сти и сует­но­сти вся­кой метафизики».

Даль­ше — более кон­крет­но, но образно:

«…что может быть уже, жаль­че, смеш­нее немец­ко­го про­фес­со­ра, да и немец­ко­го чело­ве­ка вообще!»

Нико­лай клю­ет! Если изна­чаль­но он про­сто отчер­ки­ва­ет заин­те­ре­со­вав­шие его места крас­ным каран­да­шом, то затем уже начи­на­ет ком­мен­ти­ро­вать. «Испо­ведь» пре­вра­ща­ет­ся не про­сто в роман «нон-фикшн». Это сво­е­го рода роман-диа­ло­гия, имен­но в таком виде он хра­нит­ся в под­лин­ни­ке и копи­ях и издан в печа­ти точ­но так.

Мишель пишет:

«Обще­ствен­ный поря­док, обще­ствен­ное устрой­ство сгни­ли на Запа­де и едва дер­жат­ся болез­нен­ным уси­ли­ем, сим одним могут объ­яс­нить­ся и та неве­ро­ят­ная сла­бость и тот пани­че­ский страх, кото­рые в 1848 году постиг­ли все госу­дар­ства на Запа­де, исклю­чая Англии; но и ту, кажет­ся, постиг­нет в ско­ром вре­ме­ни та же
самая участь».

Импе­ра­тор согла­ша­ет­ся: «Рази­тель­ная истина!»

Мишель:

«…Плод про­те­стан­тиз­ма и всей поли­ти­че­ской исто­рии Гер­ма­нии, анар­хия есть основ­ная чер­та немец­ко­го ума, немец­ко­го харак­те­ра и немец­кой жиз­ни: анар­хия меж­ду про­вин­ци­я­ми; анар­хия меж­ду горо­да­ми и сёла­ми; анар­хия меж­ду жите­ля­ми одно­го и того же места, меж­ду посе­ти­те­ля­ми одно­го и того же круж­ка; анар­хия нако­нец в каж­дом нем­це, взя­том осо­бен­но, меж­ду его мыс­лью, серд­цем и волею».

«Неоспо­ри­мая исти­на!!!» — мыс­лен­но вос­кли­ца­ет Николай.

Мишель:

«Ком­му­низм, по край­ней мере, столь­ко же про­изо­шёл и про исхо­дит свер­ху, сколь­ко и сни­зу; вни­зу, в народ­ных мас­сах, он рас­тёт и живёт как потреб­ность не ясная, но энер­ги­че­ская, как инстинкт воз­вы­ше­ния; в верх­них же клас­сах как раз­врат, как эго­изм, как инстинкт угро­жа­ю­щей заслу­жен­ной беды, так не опре­де­лён­ный и бес­по­мощ­ный страх, след­ствие дрях­ло­сти и нечи­стой сове­сти; и страх сей и бес­пре­стан­ный крик про­тив ком­му­низ­ма чуть ли не более спо­соб­ство­ва­ли к рас­про­стра­не­нию послед­не­го, чем самая про­па­ган­да коммунистов…»

Нико­лай под­твер­жда­ет: «Прав­да».

В каких-то местах Баку­нин наг­ле­ет, теря­ет в попыт­ках вли­я­ния на царя, что назы­ва­ет­ся, бере­га и чуть ли не пыта­ет­ся свер­нуть импе­ра­то­ра на свою борозду.

«Если бы Вы, госу­дарь, — взры­ва­ет­ся одна­жды Мишель, — захо­те­ли тогда под­нять сла­вян­ское зна­мя, то они (сла­вяне Евро­пы. — прим. авто­ра) без усло­вий, без пере­го­во­ров, но сле­по пре­да­вая себя Вашей воле, они и все, что толь­ко гово­рит по-сла­вян­ски в австрий­ских и прус­ских вла­де­ни­ях, с радо­стью, с фана­тиз­мом бро­си­лись бы под широ­кие кры­лья рос­сий­ско­го орла и устре­ми­лись бы с яро­стью не толь­ко про­тив нена­вист­ных нем­цев, но и на всю Запад­ную Европу…»

Но не такой уж тупой чело­век Нико­лай I, не такой уж фельд­фе­бель в пого­нах, каким его пыта­лись пода­вать нам совет­ские исто­ри­ки. Это чело­век умный и ковар­ный, с хоро­шим чув­ством юмо­ра чело­век. Нажив­ку он не про­гла­ты­ва­ет. Акку­рат­но сняв с крюч­ка, он вни­ма­тель­но рас­смат­ри­ва­ет её и, посме­яв­шись, отбра­сы­ва­ет в сторону.

«Не сомне­ва­юсь, — отве­ча­ет он, — то есть я бы стал в голо­ву рево­лю­ции сла­вян­ским Маза­ни­ел­ло, спасибо!»

Посме­и­ва­ет­ся он и над дру­ги­ми откро­вен­ны­ми пас­са­жа­ми Мишеля.

«Перед поезд­кою в Пра­гу я поль­зо­вал­ся меж­ду бре­слав­ски­ми демо­кра­та­ми боль­шим почё­том, но всё моё вли­я­ние утра­ти­лось и обра­ти­лось в ничто, когда по воз­вра­ще­нии я стал защи­щать в демо­кра­ти­че­ском клу­бе пра­во сла­вян; на меня все вдруг закри­ча­ли и дого­во­рить даже не дали…»

Ответ: «Пора было!»

«Тогда во мне роди­лась стран­ная мысль. Я взду­мал вдруг писать к Вам, госу­дарь, и начал было пись­мо; оно так­же содер­жа­ло род испо­ве­ди, более само­лю­би­вой, фра­зи­стой, чем та, кото­рую теперь пишу… Пись­мо было мно­го­слож­ное и длин­ное, фан­та­сти­че­ское, необ­ду­ман­ное, но напи­сан­ное с жаром и от души; оно заклю­ча­ло в себе мно­го смеш­но­го, нелепого…»

«Жаль, что не при­слал», — сно­ва улы­ба­ет­ся государь.

В целом же «Испо­ведь» пред­став­ля­ет собой эмо­ци­о­наль­ный отчёт о пре­бы­ва­нии в Евро­пе и уча­стии в рево­лю­ци­ях. Он раз­би­ва­ет­ся теми самы­ми эмо­ци­о­наль­ны­ми бло­ка­ми в виде при­гла­ше­ния к диа­ло­гу и роб­ких при­зы­вов если не раз­де­лить, то понять его взгля­ды, а так­же дру­гим неболь­шим бло­ком, назо­ву его любов­ным, вот он:

«Когда я был юнке­ром в Артил­ле­рий­ском учи­ли­ще, я, так же как и все това­ри­щи, страст­но любил Вас. Быва­ло, когда Вы при­е­де­те в лагерь, одно сло­во „госу­дарь едет“ при­во­ди­ло всех в невы­ра­зи­мый вос­торг, и все стре­ми­лись к Вам на встре­чу. В Вашем при­сут­ствии мы не зна­ли бояз­ни; напро­тив, во зле Вас и под Вашим покро­ви­тель­ством иска­ли при­бе­жи­ща от началь­ства; оно не сме­ло идти за нами в Алек­сан­дрию. Я пом­ню, это было во вре­мя холе­ры. Вы были груст­ны, госу­дарь, мы мол­ча окру­жа­ли Вас, смот­ре­ли на Вас с тре­пет­ным бла­го­го­ве­ни­ем, и каж­дый чув­ство­вал в душе сво­ей Вашу вели­кую грусть…»

Да, мастер­ство не про­пьёшь. Мани­пу­ля­тив­ный опыт пись­мен­но­го вли­я­ния на сестёр и бра­тьев, дру­зей и зна­ко­мых исполь­зу­ет­ся по пол­ной про­грам­ме. Баку­нин пыта­ет­ся вли­ять на душу само­го глав­но­го чело­ве­ка в Рос­сии, чело­ве­ка, кото­ро­го искренне счи­тал тира­ном и угне­та­те­лем! Этим же он опро­вер­га­ет неле­пое обви­не­ние в гото­вя­щем­ся поку­ше­нии на него, Николая.

«Потом, мно­го лет спу­стя, за гра­ни­цей, когда я сде­лал­ся уже отча­ян­ным демо­кра­том, я стал счи­тать себя обя­зан­ным нена­ви­деть импе­ра­то­ра Нико­лая; но нена­висть моя была в вооб­ра­же­нии, в мыс­лях, не в серд­це: я нена­ви­дел отвле­чён­ное поли­ти­че­ское лицо, оли­це­тво­ре­ние само­дер­жав­ной вла­сти в Рос­сии, при­тес­ни­те­ля Поль­ши, а не то живое вели­че­ствен­ное лицо, кото­рое пора­зи­ло меня в самом нача­ле жиз­ни, и запе­чат­ле­лось в юном серд­це моём. Впе­чат­ле­ния юно­сти нелег­ко изгла­жи­ва­ют­ся, государь!»

Оце­нив любов­но-пока­ян­ные бло­ки Мише­ля, Нико­лай лишь в одном месте сде­ла­ет вывод не про­сто чита­те­ля, но царя, пома­зан­ни­ка божье­го. Пусть этот вывод про­ме­жу­точ­ный, так как сде­лан толь­ко в сере­дине, но он уже окон­ча­те­лен, и это очевидно.

«Повин­ную голо­ву меч не сечет, про­сти ему бог», — напи­шет государь.

Уже на этих стра­ни­цах Нико­лай реша­ет, что Мишель не будет казнен.

…Кри­ти­куя и защи­щая «Испо­ведь», иссле­до­ва­те­ли еди­ны в одном — Баку­нин нико­го «не сдал». А от него это­го жда­ли: режим очень инте­ре­со­вал­ся, что там поде­лы­ва­ют за гра­ни­цей наши, чем они дышат? Мишель, пред­ви­дя этот вопрос, а может, и полу­чив его от Орло­ва, тре­пет­но про­сит: не застав­ляй­те меня гово­рить о рус­ских! Я нико­го не хочу ком­про­ме­ти­ро­вать и за всё желаю отве­чать сам, и вооб­ще я жил в Евро­пе сам по себе.

«Нико­лай, по-види­мо­му, читал руко­пись доволь­но вни­ма­тель­но, — отме­ча­ет глав­ный совет­ский био­граф Баку­ни­на Юрий Стек­лов, — об этом сви­де­тель­ству­ет мно­же­ство поме­ток, кото­ры­ми испещ­рен пере­пи­сан­ный для него экзем­пляр… Эти помет­ки пока­зы­ва­ют, что несмот­ря на удо­воль­ствие, достав­лен­ное ему пока­ян­ным тоном Баку­ни на и биче­ва­ни­ем „гни­ло­го“ Запа­да, испо­ведь его не удо­вле­тво­ри­ла, ибо не дала ему того глав­но­го, чего он от неё ожи­дал, то есть выда­чи имён и фак­тов, отно­ся­щих­ся к рус­ско­му оппо­зи­ци­он­но­му движению».

Так уж ли не удо­вле­тво­ри­ла? В части имен­но рус­ских свя­зей Мише­ля — пожа­луй. Выго­ра­жи­вая сво­их друж­ков, он явно переусердствовал.

Гер­це­на, на кото­ро­го у цар­ско­го режи­ма были если не тон­ны, то кило­грам­мы ком­про­ма­та отно­си­тель­но его бур­жу­аз­но-рево­лю­ци­он­ных идей, Баку­нин выстав­ля­ет едва не ангелом.

«…Он — чело­век доб­рый, бла­го­род­ный, живой, ост­ро­ум­ный, несколь­ко бол­тун и эпи­ку­ре­ец… Я видел его в Пари­же летом в 1847 году; тогда он не думал ещё эми­гри­ро­вать и более всех дру­гих сме­ял­ся над моим поли­ти­че­ским направ­ле­ни­ем, сам же зани­мал­ся все­воз­мож­ны­ми вопро­са­ми и пред­ме­та­ми, осо­бен­но лите­ра­ту­рою… Один раз он мне толь­ко при­слал денег через Рейхеля…»

Ста­ро­го же дру­га Гер­це­на — пуб­ли­ци­ста Нико­лая Сазо­но­ва он и вовсе выстав­ля­ет едва не пособ­ни­ком режима.

«…Нико­лай Сазо­нов, — докла­ды­ва­ет Мишель, — чело­век умный, зна­ю­щий, даро­ви­тый, но само­лю­би­вый и себя­лю­би­вый до край­но­сти. Сна­ча­ла он был мне вра­гом за то, что я не мог убе­дить­ся в само­сто­я­тель­но­сти рус­ской ари­сто­кра­тии, кото­рой он счи­тал себя тогда не послед­ним пред­ста­ви­те­лем; потом стал назы­вать меня сво­им дру­гом. Я в друж­бу его не верил, но видел его доволь­но часто, нахо­дя удо­воль­ствие в его умной и любез­ной бесе­де. По воз­вра­ще­нии моем из Бель­гии я встре­тил его несколь­ко раз у Гер­ве­га; он на меня дул­ся и, как я потом услы­шал, пер­вый стал рас­про­стра­нять слух о моей мни­мой зави­си­мо­сти от Ледрю-Ролена».

Таким обра­зом, по рус­ским това­ри­щам дей­стви­тель­но — кукиш. «Я не могу ском­про­ме­ти­ро­вать их более, чем они сами ском­про­ме­ти­ро­ва­ли себя». Но поми­мо искон­но рус­ских пер­со­на­лий, Мишель общал­ся с рос­сий­ски­ми под­дан­ны­ми, а имен­но — с поля­ка­ми. И вот что он пишет о них:

«В эми­гра­ци­ях долж­но раз­ли­чать две вещи: тол­пу шумя­щую и тай­ные обще­ства, все­гда состо­я­щие из немно­гих пред­при­им­чи­вых людей, кото­рые ведут тол­пу неви­ди­мою рукою и гото­вят пред­при­я­тия в тай­ных засе­да­ни­ях… В это вре­мя в Пари­же суще­ство­ва­ло толь­ко два серьёз­ных поль­ских обще­ства: обще­ство Чарто­риж­ско­го и обще­ство демократов».

Адам Ежи Чарто­риж­ский (в иной тран­скрип­ции — Чарто­рый­ский) — участ­ник поль­ско­го вос­ста­ния 1830 года, пред­се­да­тель пра­ви­тель­ства вос­став­ших, после подав­ле­ния убрал­ся в Париж и воз­гла­вил кон­сер­ва­тив­ное кры­ло поль­ской эми­гра­ции — «Монар­хи­че­ское това­ри­ще­ство Тре­тье­го Мая». «Обще­ство демо­кра­тов» име­но­ва­ло себя Централизацией.

Если Мише­лю было извест­но о пре­тен­зи­ях цар­ско­го пра­ви­тель­ства к Гер­це­ну, то об осве­дом­лён­но­сти царя отно­си­тель­но двух поль­ских цен­тров сопро­тив­ле­ния он мог толь­ко дога­ды­вать­ся. Поэто­му Баку­нин либо впер­вые довел до режи­ма эти дан­ные, либо под­твер­дил уже име­ю­щу­ю­ся инфор­ма­цию, что так­же немаловажно.

Нико­лай вновь отме­ча­ет эти места красным.

«Я хотел им пред­ло­жить сово­куп­ное дей­ствие на рус­ских, обре­тав­ших­ся в Цар­стве Поль­ском, в Лит­ве и в Подо­лии, пред­по­ла­гая, что они име­ют в сих про­вин­ци­ях свя­зи доста­точ­ные для дея­тель­ной и успеш­ной пропаганды».

Резуль­тат про­па­ган­ды — нулевой.

«Я видел­ся с поль­ски­ми демо­кра­та­ми несколь­ко раз, но не мог с ними сой­тить­ся: во-пер­вых, вслед­ствие раз­но­гла­сия в наших наци­о­наль­ных поня­ти­ях и чув­ствах: они мне пока­за­лись тес­ны, огра­ни­че­ны, исклю­чи­тель­ны, ниче­го не виде­ли кро­ме Польши».

Этот абзац Нико­лай ком­мен­ти­ру­ет дву­мя бук­ва­ми — NB.

NB — это nota bene, «обра­ти­те внимание».

Поми­мо само­го Нико­лая, чита­те­ля­ми явля­лись наслед­ник, граф Орлов и его заме­сти­тель Дубельт. Двое послед­них мог­ли читать и до Нико­лая, но после про­чте­ния руко­пи­си царём было бур­ное её обсуж­де­ние, и навер­ня­ка перед этим обсуж­де­ни­ем им было веле­но перечитать.

На что импе­ра­тор про­сит обра­тить вни­ма­ние? Цен­тра­ли­за­ция име­ет силь­ные аген­тур­ные воз­мож­но­сти не толь­ко в Цар­стве Поль­ском, но в Лит­ве и Подо­лии. К этим двум реги­о­нам сле­ду­ет при­смот­реть­ся вни­ма­тель­нее. Не про­сто «дер­жать в узде», но и про­ана­ли­зи­ро­вать настро­е­ния, сори­ен­ти­ро­вать жан­дар­мов, уси­лить аген­тур­ную работу.

Это важ­но как для раз­вед­ки, так и для буду­ще­го руко­во­ди­те­ля госу­дар­ства. Более того, один из экзем­пля­ров «Испо­ве­ди» направ­ля­ет­ся по ука­за­нию Нико­лая Намест­ни­ку Цар­ства Поль­ско­го — Паскевичу.

Отмет­ку NB Нико­лай ста­вит в месте, где Баку­нин упо­ми­на­ет о Марк­се и гово­рит о кон­флик­те с ним.

«Д‑р Маркс, один из пред­во­ди­те­лей немец­ких ком­му­ни­стов в Брюс­се­ле, воз­не­на­ви­дев­ший меня более дру­гих за то, что я не за хотел быть при­нуж­дён­ным посе­ти­те­лем их обществ и собра­ний, был в это вре­мя редак­то­ром Rheinische Zeitung („[Новая] Рейн­ская газе­та“), выхо­див­шей в Кельне. Он пер­вый напе­ча­тал кор­ре­спон­ден­цию из Пари­жа, в кото­рой меня упре­ка­ли, что буд­то бы я сво­и­ми доно­са­ми погу­бил мно­го поля­ков; а так как Rheinische Zeitung была люби­мым чте­ни­ем немец­ких демо­кра­тов, то все вдруг и вез­де и уже гром­ко гово­ри­ли о моём мни­мом предательстве…»

О смыс­ле этой отмет­ки пого­во­рим ниже. А пока все­го лишь пред­по­ло­жу, что этот неболь­шой абзац стал клю­че­вым в даль­ней­шем зна­че­нии Мише­ля для рус­ских вла­стей. На несколь­ких стра­ни­цах Баку­нин при­во­дит свои воз­зре­ния на поло­же­ние дел в Богемии.

«Огром­ная ошиб­ка немец­ких да сна­ча­ла так­же и фран­цуз­ских демо­кра­тов состо­я­ла, по мое­му мне­нию, в том, — изла­га­ет Мишель, — что про­па­ган­да их огра­ни­чи­ва­лась горо­да­ми, не про­ни­ка­ла в сёла; горо­да, как бы ска­зать, ста­ли ари­сто­кра­та­ми, и вслед­ствие того села не толь­ко оста­лись рав­но­душ­ны­ми зри­те­ля­ми рево­лю­ции, но во мно­гих местах нача­ли даже являть про­тив неё враж­деб­ное рас­по­ло­же­ние. А ниче­го, каза­лось, не было лег­че, как воз­бу­дить рево­лю­ци­о­нер­ный дух в зем­ле­дель­че­ском классе…»

Есть что под­ска­зать австрий­ским кол­ле­гам, не прав­да ли? На тот момент Авст­ро-Вен­гер­ская и Рос­сий­ская импе­рии были вполне себе друзья.

Свою «Испо­ведь» Миха­ил Баку­нин закан­чи­ва­ет так:

«Госу­дарь! Я — пре­ступ­ник вели­кий и не заслу­жи­ва­ю­щий поми­ло­ва­ния! Я это знаю, если бы мне была суж­де­на смерт­ная казнь, я при­нял бы её как нака­за­ние достой­ное, при­нял бы почти с радо­стью: она изба­ви­ла бы меня от суще­ство­ва­ния неснос­но­го и нестер­пи­мо­го. Но граф Орлов ска­зал мне от име­ни Ваше­го импе­ра­тор­ско­го вели­че­ства, что смерт­ная казнь не суще­ству­ет в Рос­сии. Молю же Вас, госу­дарь, если по зако­нам воз­мож­но и если прось­ба пре­ступ­ни­ка может тро­нуть серд­це Ваше­го императорского
вели­че­ства, госу­дарь, не вели­те мне гнить в веч­ном кре­пост­ном заклю­че­нии! Не нака­зы­вай­те меня за немец­кие гре­хи немец­ким нака­за­ни­ем. Пусть каторж­ная рабо­та самая тяж­кая будет моим жре­би­ем, я при­му её с бла­го­дар­но­стью, как милость, чем тяже­лей рабо­та, тем лег­че я в ней поза­бу­дусь! В уеди­нен­ном же заклю­че­нии всё пом­нишь и пом­нишь без поль­зы; и мысль и память ста­но­вят­ся невы­ра­зи­мым муче­ни­ем, и живёшь дол­го, живёшь про­тив воли и, нико­гда не уми­рая, вся­кий день уми­ра­ешь в без­дей­ствии и в тос­ке. Нигде не было мне так хоро­шо, ни в кре­по­сти Кенигштейн,
ни в Австрии, как здесь в Пет­ро­пав­лов­ской кре­по­сти, и дай бог вся­ко­му сво­бод­но­му чело­ве­ку най­ти тако­го доб­ро­го, тако­го чело­ве­ко­лю­би­во­го началь­ни­ка, како­го я нашёл здесь, к сво­е­му вели­чай­ше­му сча­стью! И, несмот­ря на то, если бы мне дали выбрать, мне кажет­ся, что я веч­но­му заклю­че­нию в кре­по­сти пред­по­чёл бы не толь­ко смерть, но даже телес­ное наказание.

Дру­гая же прось­ба, госу­дарь! Поз­воль­те мне один и в послед­ний раз уви­деть­ся и про­стить­ся с семей­ством; если не со всем, то, по край­ней мере, со ста­рым отцом, с мате­рью и с одною люби­мою сест­рою, про кото­рую я даже не знаю, жива ли она (Татья­на Александровна).

Ока­жи­те мне сии две вели­чай­шие мило­сти, все­ми­ло­сти­вей­ший госу­дарь, и я бла­го­слов­лю про­ви­де­ние, осво­бо­див­шее меня из рук нем­цев, для того что­бы пре­дать меня в оте­че­ские руки Ваше­го импе­ра­тор­ско­го величества.

Поте­ряв пра­во назы­вать себя вер­но­под­дан­ным Ваше­го импе­ра­тор­ско­го вели­че­ства, под­пи­сы­ва­юсь oт искрен­не­го сердца.

Каю­щий­ся греш­ник Миха­ил Бакунин».

Читай­те также:

— Баку­нин про­тив Марк­са. Бит­ва за Интер­на­ци­о­нал;

— «Баку­нин был поря­доч­ным чело­ве­ком». Интер­вью с Сер­ге­ем Пет­ро­вым, авто­ром кни­ги «Баку­нин. Пер­вый панк Евро­пы».