Про­дол­жа­ем пуб­ли­ко­вать рас­ска­зы писа­те­ля Сер­гея Пет­ро­ва о Вели­кой рус­ской рево­лю­ции на Дону. При­шла пора позна­ко­мить­ся бли­же с рево­лю­ци­он­ным каза­че­ством. Несо­мнен­но, одним из наи­бо­лее ярких его пред­ста­ви­те­лей был вой­ско­вой стар­ши­на Нико­лай Мат­ве­е­вич Голу­бов. В про­шлом рас­ска­зе он отли­чил­ся тем, что лич­но желал аре­сто­вать Вой­ско­во­го Ата­ма­на Алек­сея Кале­ди­на, поспеш­но обви­нён­но­го Керен­ским в мятеже.

1

…— Вес­ной, на одном из митин­гов, Вы сорва­ли с себя пого­ны еса­у­ла! Вы топ­та­ли их! А сей­час сиди­те перед нами в пого­нах вой­ско­во­го стар­ши­ны. И ухмы­ля­е­тесь. Не стыдно?

В поме­ще­нии Город­ско­го клу­ба было душ­но. Вой­ско­вой Круг пых­тел и хри­пел, свер­лил Голу­бо­ва нена­ви­дя­щи­ми гла­за­ми. Они виде­ли толь­ко его ухмыл­ку и не виде­ли души. А в душе сия­ли изумруды.

— Где вы, Голубов?

Голу­бов сто­ит на при­гор­ке в клу­бах тума­на, шаш­ка в руке. Поль­ша. Пас­мур­ное утро. По низ­ко­му небу, под­тал­ки­вая друг дру­га, плы­вут тучи. Вда­ли, в око­пах, вид­не­ют­ся коч­ки австрий­ских касок. Голу­бов под­ни­ма­ет шаш­ку. Каза­ки-бата­рей­цы наво­дят на пози­ции про­тив­ни­ка гау­би­цы. Он гром­ко коман­ду­ет: «Огонь!», и кли­нок рас­се­ка­ет туман. Но не слыш­но поче­му-то гро­хо­та ору­дий, под­ни­ма­ет­ся солн­це: огром­ный зал ресто­ра­на пред­ста­ёт перед ним, про­стор­ный стол, он и его ста­рин­ный при­я­тель — Павел, умные ост­ро­но­сые люди в цивиль­ном, по бокам. Киев.

— Я и Нико­лай, — рас­ска­зы­ва­ет умным людям Павел, — учи­лись в Том­ском Тех­но­ло­ги­че­ском инсти­ту­те. И он и я пости­га­ли инже­нер­ное и взрыв­ное дело. Нико­лаю эти зна­ния были необ­хо­ди­мы для постро­е­ния бле­стя­щей офи­цер­ской карье­ры. Ну, а мне…

— …а тебе? — под­хва­ты­ва­ет неожи­дан­но рыже­во­ло­сый тип в выши­ван­ке, един­ствен­ный, пожа­луй, у кого был нос картошкой.

Рыжий сидит напро­тив. На вил­ку нани­зан плот­ный бело-розо­вый квад­ра­тик сала. Он дер­жит вил­ку на уровне голо­вы, как зонтик.

— Два года, — рыжий под­ни­ма­ет два паль­ца вверх, — Павел Нико­ла­е­вич сто­ял во гла­ве киев­ской бое­вой груп­пы. И ни одной гром­кой, поис­ти­не, взр-р-рыв­ной акции…

Павел рав­но­душ­но машет в сто­ро­ну рыже­во­ло­со­го рукой.

— Помол­чи, Бог­дан! Я дав­но уже занял­ся аги­та­ци­он­ной рабо­той, все это зна­ют, и не обо мне сей­час речь, — о Нико­лае! Он толь­ко что с фронта.

Ехал в Ново­чер­касск, доле­чи­вать­ся и… напле­вал на пред­пи­са­ния! Решил задер­жать­ся на пару дней в Кие­ве, наве­стить ста­ро­го дру­га… Не стес­няй­тесь его, това­ри­щи. Нико­лай — ещё со сту­ден­че­ских вре­мён революционер…

Заяв­ляя о дав­ней при­вер­жен­но­сти дру­га иде­а­лам рево­лю­ции, Павел лука­вит, не договаривает.

…В 1908‑м, будучи про­шед­шим Рус­ско-япон­скую вой­ну офи­це­ром, Голу­бов счи­тал себя мыс­ля­щим пат­ри­о­том. Мно­го стар­ше сво­их сокурс­ни­ков, он успел позна­ко­мить­ся лич­но и с без­дар­но­стью гене­ра­лов, и с воро­ва­то­стью чинов­ни­ков. Он пре­зи­рал и тех и дру­гих, но при этом, как пре­дан­ный сол­дат царя, был уве­рен: рево­лю­ция в такой ситу­а­ции — не ина­че, как пре­да­тель­ство Рос­сии, игра на руку врагам.

В 1910‑м Нико­лай при­мкнул к ака­де­ми­че­ской кор­по­ра­ции сту­ден­тов. «Ака­де­ми­сты» под­дер­жи­ва­ли монар­хию и высту­па­ли про­тив рас­про­стра­не­ния рево­лю­ци­он­ной мыс­ли в инсти­тут­ской сре­де. Слу­ча­лось, на их собра­ния наве­ды­ва­лись чер­но­со­тен­цы. Голу­бо­ву они не нра­ви­лись, раз­дра­жа­ли. «Пустые и сквер­ные субъ­ек­ты, — думал он о них, — ква­ше­ная капу­ста в боро­дах, сума­сшед­шие набож­ные болтуны».

Павел появил­ся в его жиз­ни толь­ко в 1912‑м, судь­ба их све­ла в читаль­ном зале инсти­тут­ской биб­лио­те­ки. Кра­си­вый киев­ский интел­лек­ту­ал сидел в углу, в мяг­ком и глу­бо­ком кожа­ном крес­ле, читал пье­су Горь­ко­го «На Дне».

— Пога­ная книж­ка, — недо­воль­но бурк­нул Голу­бов, усев­шись за стол, рядом.

Заспо­ри­ли. Моло­до­му каза­чье­му офи­це­ру быст­ро ста­ло понят­но, что лите­ра­тур­ная схват­ка — не руко­паш­ный и не сабель­ный бой. Не нахо­дя иных аргу­мен­тов, кро­ме «пога­ная», Голу­бов играл жел­ва­ка­ми, крас­нел и позор­но проигрывал.

На сле­ду­ю­щий день его, ози­ра­ю­ще­го­ся по сто­ро­нам, уже мож­но было наблю­дать выхо­див­шим из поко­сив­ше­го доми­ка на ули­це Ефре­мов­ской, где квар­ти­ро­вал Павел и про­хо­ди­ли кон­спи­ра­тив­ные встре­чи социалистов-революционеров.

…Про­шло пять лет. Он сно­ва сидел в рево­лю­ци­он­ной ком­па­нии. Киев­ские эсе­ры были таки­ми уже умны­ми, как и том­ские, вели себя, прав­да, более
рас­ко­ван­но. Гром­кие сло­ва о гря­ду­щей рево­лю­ции, послед­них днях монар­хии и ничто­же­стве Нико­лая II сотря­са­ли ресторан.

— Рево­лю­ции — быть! — потря­сая кула­ком, тем­пе­ра­мент­но гре­мел седо­вла­сый эсер с акку­рат­ной бород­кой. — Но свер­же­ние монар­хии не долж­но озна­чать капи­ту­ля­ции в войне, как при­зы­ва­ют боль­ше­ви­ки! Мы долж­ны добить гер­ман­ский импе­ри­а­лизм! Ина­че он добьёт нашу рево­лю­цию! Пра­виль­но же, това­ри­щи? Пра­виль­но, това­рищ офицер?

Голу­бов под­нял­ся из-за сто­ла. Миро­лю­би­во огля­дев пуб­ли­ку, он намек­нул, что, сидя здесь, в мир­ном Кие­ве, труд­но оце­нить настро­е­ния, царя­щие в око­пах. Гене­ра­лам нуж­но одно, каза­кам — дру­гое, а в листов­ках раз­лич­ных пар­тий напи­са­но тре­тье, чет­вёр­тое, пятое…

— Дема­го­гия…

Чуть подав­шись впе­рёд, он уви­дел худень­кую чер­но­во­ло­сую девуш­ку лет два­дца­ти пяти с пора­зи­тель­ной кра­со­ты боль­ши­ми гла­за­ми. Девуш­ка сиде­ла в дру­гом кон­це стола.

— Народ устал от вой­ны, — мяг­ко, но уве­рен­но про­из­нес­ла она, — вой­на долж­на быть закончена…

На мгно­ве­ние ком­па­ни­ей овла­де­ло мол­ча­ние. Павел лег­ко уда­рил вил­кой о пуза­тый графин.

— Сре­ди нас — большевик?

Его под­дер­жал эсер с бородкой:

— Один? Това­ри­щи! Кто больше?

Голу­бов поста­вил рюм­ку на стол.

— Два! — гром­ко объ­явил он.

…Её зва­ли Мари­ей. Она рабо­та­ла в газе­те «Киев­ля­нин», насквозь монар­хи­че­ской. Одна из немно­гих пишу­щих в редак­ции жен­щин, Маша осве­ща­ла теат­раль­ные и лите­ра­тур­ные собы­тия. Она не люби­ла царизм, она сошлась с эсе­ра­ми, но и там обна­ру­жи­ла для себя ску­ку. В ско­ром вре­ме­ни киев­ским собра­ни­ям, как и жур­на­ли­сти­ке, дол­жен был прий­ти конец.

«Мы ско­ро пере­ез­жа­ем в Пет­ро­град, — при­зна­лась она Голу­бо­ву, — мой папа — про­фес­сор фило­ло­гии. Ему обе­ща­ют дать кафед­ру в уни­вер­си­те­те. Ты не пред­став­ля­ешь, как я хочу уехать из это­го города…».

Нико­лай остал­ся в Кие­ве на неде­лю. И все семь дней он горел пла­ме­нем люб­ви и тре­во­ги. С ним слу­чи­лось немыс­ли­мое. Неко­гда весё­лый холо­стяк, люби­мец жен­щин, коим поте­рян был счёт, Голу­бов пре­вра­тил­ся вдруг в нере­ши­тель­но­го гим­на­зи­ста. В маль­чиш­ку, кото­рым нико­гда не был.

«Чудо есть на зем­ле, — открыл он для себя стран­ную исти­ну, — каж­дый день может быть напол­нен чудом. Но сколь не был бы долог тот день, он сго­ра­ет мгно­вен­но, как бро­шен­ная в костёр газета».

Голу­бов не мог ото­рвать глаз от неё. Тон­кая талия, чёл­ка чёр­ных волос, укры­ва­ю­щая лоб, взгляд — то лас­ко­вый, то серьёз­ный, она каза­лось ему пер­сид­ской княж­ной, сошед­шей со стра­ниц ска­зоч­ной кни­ги. Порой дума­лось — тро­нешь, сожмёшь в объ­я­ти­ях креп­че обыч­но­го, и всё — сказ­ка растает.

О чём гово­ри­ли ее гла­за? Он терял­ся в сиг­на­лах. Они про­си­ли, а быть может, тре­бо­ва­ли: ска­жи же, то глав­ное, что хочешь ска­зать. В гор­ле пере­сы­ха­ло. Думал: обмол­вись сей­час — «поедем со мной, про­па­ди про­па­дом Пет­ро­град и Киев», неде­ля их люб­ви обо­рвёт­ся, не дотя­нув до семи­днев­ной отмет­ки. И тогда гово­ри­ла она: «Мы встре­тим­ся. Я при­еду к тебе. Нам бы толь­ко обу­стро­ить­ся в Пет­ро­гра­де, и я приеду».

Вре­ме­на­ми он в эти сло­ва не верил. «В Пет­ро­гра­де, — буб­нил про себя Нико­лай, — есть пар­тии и получ­ше». Но толь­ко сто­и­ло поду­мать такое, как новая дерз­кая мысль прон­за­ла острой стре­лой серд­це: «Я при­еду раньше!»

…Он оста­вил её в гости­ни­це под утро, на ули­цах ста­ро­го горо­да нашёп­ты­ва­ла свои пес­ни тихая метель, и было тем­но. Он ушёл, не про­лив и мало­го из чаши её люб­ви. Навсе­гда запом­ни­лись её боль­шие гла­за, тон­кие паль­цы в его каш­та­но­вых воло­сах, кра­си­вое, род­ное лицо в тём­ном гости­нич­ном окне. Окно осве­ща­лось све­чою. И конеч­но же запом­ни­лись сло­ва Марии. Запом­ни­лись и ста­ли факе­ла­ми, вырвав­ши­ми сво­и­ми огня­ми из кро­меш­ной тьмы еле раз­ли­чи­мые когда-то тропы.

2

… — Ответь­те же нам, Голу­бов, — ради каких иде­а­лов вы митин­го­ва­ли в кон­це авгу­ста в Росто­ве, устро­и­ли пого­ню за Алек­се­ем Мак­си­мо­ви­чем Кале­ди­ным и раз­ло­жи­ли 39‑й Дон­ской каза­чий полк?

Голу­бов рав­но­душ­но смот­рел на Бога­ев­ско­го. Тот, лег­ко бара­ба­ня паль­ца­ми по сто­лу, при­выч­но сидел в пре­зи­ди­у­ме, сре­ди дру­гих това­ри­щей Вой­ско­во­го Ата­ма­на: Пав­ла Михай­ло­ви­ча Аге­е­ва и Нико­лая Михай­ло­ви­ча Мель­ни­ко­ва. Послед­ний — председательствовал.

На утрен­нем засе­да­нии Кру­га, пару часов назад, пред­ска­зу­е­мо, глад­ко, как по мас­лу, про­шёл «суд» над Кале­ди­ным. Вой­ско­во­го Ата­ма­на оправ­да­ли по всем пунк­там обви­не­ния, выра­зи­ли пол­ней­шее дове­рие, под­твер­ди­ли статус.

Утро сме­нил день, и при­сту­пи­ли к суду над вой­ско­вым стар­ши­ной Голу­бо­вым. Это­го суди­ли по-насто­я­ще­му. Ни мно­го, ни мало, рас­смат­ри­вал­ся вопрос об исклю­че­нии его из каза­чье­го сосло­вия, его — каза­ка потом­ствен­но­го, извест­но­го лихо­стью и отвагой.

Огром­ных уси­лий сто­и­ло вой­ско­во­му стар­шине выдав­ли­вать из себя цинич­ную ухмыл­ку. Он сидел, раз­ва­лив­шись на скри­пу­чем сту­ле, впол­обо­ро­та к пре­зи­ди­у­му, нога забро­ше­на на ногу, отсве­чи­вал крас­ный лам­пас. Сидеть так дол­го было неудоб­но — тяну­ло спи­ну, но он сидел имен­но так, демон­стри­руя вальяж­ность и спокойствие.

«Иде­а­лы, — зло поду­мал Голу­бов, — и ты, Мит­ро­фан, и я горим Дон­ским иде­а­лом. Но у каж­до­го из нас он свой».

Он сно­ва вспом­нил киев­ские вече­ра, точ­нее один из вече­ров, тихую улоч­ку, мяг­ко пада­ю­щий снег из звёзд­но­го неба. Маша шла, при­жав­шись к нему, довер­чи­во сжи­мая его руку.

«Меня все­гда удив­ля­ло, — зве­не­ли в ушах её сло­ва, — что наши това­ри­щи недо­оце­ни­ва­ют рево­лю­ци­он­ной зна­чи­мо­сти каза­че­ства. Раз­ве Дон, с его тра­ди­ци­я­ми воль­но­сти, не име­ет пра­во на созда­ние Пер­вой рево­лю­ци­он­ной рес­пуб­ли­ки, пре­крас­ной Дон­ской Утопии?».

Они часто воз­вра­ща­лись к это­му раз­го­во­ру. Будь с ними каран­да­ши и бума­га, они бы напи­са­ли целую кон­сти­ту­цию этой самой рес­пуб­ли­ки. Но не оста­ва­лось вре­ме­ни для писа­ни­ны, кон­сти­ту­ция жила в их серд­цах и мыс­лях, и основ­ной её пункт был таков: «Дон — вода воль­ная. Дон — для всех, для каза­ков и „нека­за­ков“, и каж­дый здесь спо­со­бен обре­сти сво­бо­ду. В этом было и есть его исто­ри­че­ское предназначение».
«Ска­зать тебе об этом, Мит­ро­фан? Вот, мол, мои иде­а­лы? Почти как твои, но мно­го демократичнее?».

Голу­бов был не готов к это­му. Он пони­мал: на коне сей­час Бога­ев­ский. Сим­па­тии Кру­га — его. Опять нач­нёт­ся голу­би­ное вор­ко­ва­ние, высме­и­ва­ние, про­по­ведь об ува­же­нии к ата­ма­ну, бред­ни о боль­ше­виз­ме и гер­ман­ских мар­ках. Нет уж. Его пыта­ют­ся бить сухи­ми фак­та­ми, иде­а­лы здесь — худой щит. Нуж­но отве­чать тем же.

— Алек­сея Мак­си­мо­ви­ча тре­бо­ва­ло аре­сто­вать Вре­мен­ное пра­ви­тель­ство, обви­нив в мяте­же, — спо­кой­но отве­тил Голу­бов, — имен­но этим объ­яс­ня­ет­ся и мое выступ­ле­ние в Росто­ве и поезд­ка в 39‑й полк. Я испол­нял при­каз выше­сто­я­ще­го началь­ства. Раз­ве это преступление?

Бога­ев­ский нахму­рил­ся. Сверк­ну­ли в лучах солн­ца стек­ла пенсне.

— Вы при­зы­ва­ли каза­ков 39-го пол­ка не под­чи­нять­ся при­ка­зам офи­це­ров. А ваш при­я­тель Авто­но­мов назы­вал их: «вора­ми», «мор­до­бо­я­ми» и «раз­врат­ни­ка­ми»…

— Я не раз­ла­гал полк. Там дав­но воз­ник­ла тре­щи­на меж­ду каза­ка­ми и офи­це­ра­ми… Офи­це­ры зло­упо­треб­ля­ют сво­и­ми пол­но­мо­чи­я­ми… Я гово­рил каза­кам: под­чи­няй­тесь офи­це­рам, но не тем, кото­рые сто­ят за Корнилова…

В зале заше­ве­ли­лись, заскри­пе­ли сапо­га­ми и пор­ту­пе­я­ми, ста­ли вор­чать: «Како­во?», «Раз­ве это не раз­ло­же­ние?», «Тоже мне — сарынь на кичку!».

— Гос­по­да, про­шу вни­ма­ния! — доб­ро­душ­но оса­дил зал Бога­ев­ский. — Обра­щаю ваше вни­ма­ние на то, что гос­по­дин… изви­ни­те, това­рищ Голу­бов любит объ­яс­нять свои дикие выход­ки ува­же­ни­ем к ново­му рево­лю­ци­он­но­му строю. А давай­те раз­бе­рём­ся: сам-то он… рево­лю­ци­о­нен? За того ли он себя выда­ет? Может, он и не рево­лю­ци­о­нер вовсе…

Перед Мит­ро­фа­ном Пет­ро­ви­чем лежал ворох бумаг. Воро­ва­то улыб­нув­шись, он, с таин­ствен­ным видом, извлёк одну из них и зачем-то про­де­мон­стри­ро­вал залу.

— В 1905 году… в Том­ске, где учил­ся Голу­бов, — ёрни­че­ски и с рас­ста­нов­кой про­из­нёс «дон­ской зла­то­уст», — про­хо­ди­ли кро­ва­вые еврей­ские погромы…

Бога­ев­ский выдер­жал теат­раль­ную пау­зу и иско­са посмот­рел на подсудимого.

«Видишь, — чита­лось в гла­зах Бога­ев­ско­го, — я под­го­то­вил­ся, я собрал фак­ты, я обыс­кал твоё прошлое».

Тот, одна­ко, про­дол­жал сидеть, как сидел. Невозмутимо.

«Ну-ну», — усмех­нул­ся про себя Богаевский.

Он свер­нул бума­гу в трубочку.

— …так вот. Непо­сред­ствен­но от кула­ков наше­го… хм… героя, — Мит­ро­фан Пет­ро­вич ука­зал «тру­боч­кой» в сто­ро­ну под­су­ди­мо­го, — …постра­дал ува­жа­е­мый том­ский жур­на­лист, еврей…

После неко­то­рой пау­зы поме­ще­ние чуть не взо­рва­лось от кри­ков — него­ду­ю­щих и изде­ва­тель­ски-насмеш­ли­вых одновременно:

— Хорош гусь!

— И это офи­це­ры-то — мордобои?!

— Дума­ли, Голу­бов — за Троц­ко­го-Брон­штей­на, а он у нас — черносотенец …

Чело­век пять­де­сят каза­ков-фрон­то­ви­ков, сто­рон­ни­ков Голу­бо­ва, потря­сён­но молчали.
Сия­ю­щий и доволь­ный собой, Бога­ев­ский тор­же­ство­вал. Он раз­де­лил бума­ги на несколь­ко акку­рат­ных сто­по­чек. Поверх одной из них лёг бланк теле­грам­мы, дру­гую накры­ла газета.

«Всё, — решил он, — ему конец. Насто­я­щее уни­что­жит его, как каза­ка. Про­шлое рас­топ­чет, как революционера».

…— Вы кое-что перепутали…

Шум в зале вне­зап­но стих.

«Что, — поду­мал Бога­ев­ский рас­се­ян­но, — я мог пере­пу­тать?». Он сжал кон­чи­ка­ми ука­за­тель­но­го и боль­шо­го паль­цев край теле­грам­мы, рас­ска­зы­ва­ю­щей о «подви­гах» под­су­ди­мо­го в Том­ске, и осто­рож­но при­тя­нул к себе.

— Когда в Том­ске были погро­мы, — изде­ва­тель­ски «под­ска­зал» Голу­бов, — я гро­мил не евре­ев, а япон­цев… В Том­ске же я появил­ся в 1908‑м … Там, каюсь, побил одно­го редак­то­ра. К несча­стью, он ока­зал­ся евре­ем. Про­изо­шло это в 1912‑м…

Голу­бов по-преж­не­му не менял позы. Он гово­рил всё это тихим, бар­хат­ным голо­сом, откро­вен­но Бого­ев­ско­го паро­ди­руя. Но не в этом была беда. Мит­ро­фан Пет­ро­вич гля­дел в теле­грам­му и не верил гла­зам. Да, теле­грам­ма гово­ри­ла о собы­тии: «побилъ», но когда слу­чи­лось это «побилъ»… не сообщала.

«Иди­от ты, а не сле­до­ва­тель, — при­знал­ся себе он, — ты знал, что Голу­бов учил­ся в Том­ске и состо­ял в монар­хи­че­ской орга­ни­за­ции. Ты знал, что в 1905‑м там были погро­мы. Ты сде­лал запрос: не участ­во­вал ли Голу­бов в погро­мах? И ухва­тил­ся за ответ — „побилъ редак­то­ра-еврея“, не удо­су­жив­шись спро­сить: а в какие годы учил­ся Голу­бов, при каких обсто­я­тель­ствах был побит этот редак­тор, когда… Кретин!».

Послы­ша­лись смеш­ки. Заулы­ба­лись сто­рон­ни­ки и про­тив­ни­ки под­су­ди­мо­го. Даже Мель­ни­ков, что вёл засе­да­ния Кру­га крайне серьёз­но, при­крыл рот ладонью.

— …В газе­те, — про­дол­жал тем вре­ме­нем Голу­бов, — было напе­ча­та­но оскор­би­тель­ное сти­хо­тво­ре­ние под назва­ни­ем «Дон­ской инсти­тут бла­го­род­ных девиц». В этом инсти­ту­те у меня учи­лись две сест­ры, и я явил­ся тре­бо­вать объ­яс­не­ний. Редак­тор мне отка­зал, я уда­рил его по голо­ве пал­кой… Про­верь­те, Мит­ро­фан Пет­ро­вич, уточ­ни­те, направь­те телеграмму…

Бога­ев­ский снял с пере­но­си­цы пенсне.

— Берё­тесь утвер­ждать, что вы не были монархистом?

— Был. Но в погро­мах я не участ­во­вал. К тому же, в 1912 году я перековался.

— Пере­ко­ва­лись? В 12‑м?!

Взор Мит­ро­фа­на Пет­ро­ви­ча заго­рел­ся новой, истин­но про­ку­рор­ской надеждой.

— В 1914 году в Ново­чер­касск при­ез­жал Нико­лай Вто­рой, — зата­ра­то­рил он, потря­сая газе­той, — Вас пред­став­лял ему тогдаш­ний Наказ­ной Ата­ман Пока­ти­ло, как луч­ше­го сво­е­го каза­ка! Вы подо­бра­ли, бро­шен­ный царём оку­рок, Голу­бов, помни­те? Поце­ло­ва­ли его и береж­но поло­жи­ли в кар­ман, к серд­цу… Тут написано…

Шум не ути­хал. «Кудес­ник! Врун!», — донес­лось из фрак­ции фрон­то­ви­ков. Загре­мел коло­коль­чи­ком Мель­ни­ков: «Тише, гос­по­да-каза­ки! Тише, ста­нич­ни­ки!» Бога­ев­ский при­нял­ся отча­ян­но про­ти­рать плат­ком стёк­ла пенсне.

— Я думал, — под­миг­нул залу Голу­бов, — ува­жа­е­мый Това­рищ Вой­ско­во­го Ата­ма­на — исто­рик. А он, полу­ча­ет­ся, сред­ней руки газет­чик, соби­ра­тель спле­тен… Какие ещё окур­ки, гос­по­дин Бога­ев­ский? Вы это виде­ли? Видел ли это кто-то из сидя­щих здесь?

Фрак­ция фрон­то­ви­ков раз­ра­зи­лась апло­дис­мен­та­ми. Хлоп­ки ста­ли раз­да­вать­ся и в дру­гих частях зала. «Не виде­ли! — закри­чал кто-то. — Брех­ня!» Бога­ев­ско­му хоте­лось про­ва­лить­ся, кануть вслед за арма­дой собран­но­го ком­про­ма­та, зали­ва­е­мой вол­на­ми негодования.

Мель­ни­ков реши­тель­но уда­рил кула­ком по столу.

— Доволь­но кри­ков! Тиши­на, гос­по­да!… Мит­ро­фан Пет­ро­вич! Вам есть ещё что сказать?

Сму­щён­ный и рас­крас­нев­ший­ся, Бога­ев­ский заго­во­рил было о том, что Голу­бов — «оско­лок про­шло­го каза­че­ства» и что такой оско­лок в совре­мен­ном обще­стве неуме­стен, но его уже не слу­ша­ли. Он вовре­мя вспом­нил, что эти­ми сло­ва­ми начи­на­лась его обви­ни­тель­ная речь, и ниче­го не нашёл ино­го, как пред­ло­жить «рас­смот­реть вопрос позже».

Мель­ни­ков объ­явил засе­да­ние закры­тым. Каза­ки загре­ме­ли сту­лья­ми и потя­ну­лись на выход.

Про­хо­дя мимо под­су­ди­мо­го, Бога­ев­ский прошипел:

— На сле­ду­ю­щем засе­да­нии я раз­дав­лю вас. Може­те сре­зать каза­чьи лампасы.
Голу­бов не ответил.

Сто­яв­шие в кон­це зала фрон­то­ви­ки смот­ре­ли на него пре­дан­но, десят­ки вос­тор­жен­ных взгля­дов. И в какой-то момент ему пока­за­лось, что сре­ди них он уви­дел пора­зи­тель­ной кра­со­ты боль­шие гла­за с кари­ми зрачками.

Читай­те так­же ещё один рас­сказ Сер­гея Пет­ро­ва «Кра­жа Дон­ской революции».