Учё­ный Дмит­рий Пика­лов родил­ся в Махач­ка­ле и застал в Даге­стане эпо­ху боль­ших пере­мен. В кон­це 1980‑х в рес­пуб­ли­ке совет­ский интер­на­ци­о­на­лизм транс­фор­ми­ро­вал­ся в раз­де­ле­ние по наци­о­наль­но­стям, кото­рых в рес­пуб­ли­ке несколь­ко десят­ков, быв­шие пио­не­ры и ком­со­моль­цы ста­ли смот­реть в сто­ро­ну кри­ми­наль­ных авто­ри­те­тов, а интел­ли­ген­ция уез­жа­ла в более без­опас­ные реги­о­ны. В 1992 году Пика­лов поки­нул род­ной город, но ино­гда наве­ды­ва­ет­ся в него, носталь­ги­руя по далё­ко­му дет­ству и наблю­дая пози­тив­ные и не очень сдвиги.

Мы пого­во­ри­ли с Дмит­ри­ем Пика­ло­вым о том, как изме­ня­лось мест­ное обще­ство после пере­строй­ки, рас­па­да СССР и 90‑х годов, были ли в Махач­ка­ле нефор­ма­лы и поче­му в рес­пуб­ли­ке про­ва­лил­ся про­ект вах­ха­бит­ско­го интернационала.

— Кем ты рабо­та­ешь? Какие у тебя основ­ные направ­ле­ния деятельности?

— Почти всю жизнь я пре­по­даю: куль­ту­ро­ло­гию, исто­рию, миро­вую худо­же­ствен­ную куль­ту­ру, рели­гио­ве­де­ние — в общем, ком­плекс соци­аль­но-гума­ни­тар­ных дис­ци­плин. В какой-то пери­од даже вёл кон­флик­то­ло­гию и политологию.

Одна­жды мне даже дове­лось пре­по­да­вать дис­ци­пли­ну, кото­рая назы­ва­лась «Выступ­ле­ние на опер­ном спек­так­ле». Пом­ню, тогда я поду­мал: «Где я, и где выступ­ле­ние на опер­ном спек­так­ле?» Но мне ска­за­ли: «Не пере­жи­вай, про­сто поси­ди в угол­ке, кон­церт­мей­стер всё сде­ла­ет». Так что мож­но ска­зать, что и к опер­но­му искус­ству я тоже имею неко­то­рое отношение.

— Рабо­та с опе­рой была как-то свя­за­на с «Обще­ством спек­так­ля» Ги Дебора?

— Нет, но несколь­ко лет назад я орга­ни­зо­вал про­ект, кото­рый назы­ва­ет­ся «Театр экс­пе­ри­мен­таль­ной каз­а­дра­мы». Лет восемь назад мы сиде­ли с дру­зья­ми и дол­го обсуж­да­ли, что всё наше обра­зо­ва­ние — оно про про­шлое. У нас появи­лась мысль: как сде­лать обра­зо­ва­ние для будущего?

С буду­щим основ­ная про­бле­ма в том, что никто не зна­ет, каким оно будет. Поэто­му мы при­ду­ма­ли игру, кото­рая учит чело­ве­ка дей­ство­вать в усло­ви­ях тоталь­ной неопре­де­лён­но­сти — что­бы под­го­то­вить его к тому, что будет с ним в будущем.

Напри­мер, когда я посту­пал в инсти­тут на исто­ри­че­ский факуль­тет в 1991 году, это ещё был Совет­ский Союз. Я все­рьёз думал, что ста­ну пар­тий­ным функ­ци­о­не­ром. Бук­валь­но через месяц СССР накрыл­ся, и я, как и мно­гие, ока­зал­ся в состо­я­нии тоталь­ной неопре­де­лён­но­сти — не зная, что будет дальше.

— Давай как раз пере­не­сём­ся в это вре­мя, в про­шлое, к бере­гам Кас­пий­ско­го моря. Как ты «стал» дагестанцем?

— Я им не стал — я им родил­ся. Одни мои пред­ки ока­за­лись в Махач­ка­ле из-за репрес­сий, дру­гих напра­ви­ли туда раз­ви­вать эко­но­ми­ку рес­пуб­ли­ки. Там их пути пере­сек­лись, и в резуль­та­те я появил­ся на свет — меж­ду морем и горами.

— У тебя есть даге­стан­ские корни?

— У меня наме­ша­но мно­го все­го. По мате­рин­ской линии — обру­сев­шие тата­ры из-под Каза­ни и армяне, кото­рые бежа­ли из Тур­ции от гено­ци­да. По отцов­ской — тер­ские каза­ки и пер­вая кумык­ская интел­ли­ген­ция. В общем, я — насто­я­щий сим­би­оз совет­ско­го строя. Раз­ве что при­бал­тов в роду нет. Но при этом я иден­ти­фи­ци­рую себя как рус­ский человек.

— Какие у тебя вос­по­ми­на­ния о дет­стве? Как ты дума­ешь, в то вре­мя оно силь­но отли­ча­лось от того, что было у детей в цен­траль­ной России?

— Я про­вёл дет­ство в двух горо­дах. Махач­ка­лин­скую жару я пло­хо пере­но­сил, поэто­му роди­те­ли меня часто отправ­ля­ли побли­же к горам, в Хаса­вюрт, там кли­мат мягче.

О том вре­ме­ни у меня хоро­шие вос­по­ми­на­ния. Наши роди­те­ли даже не зна­ли, где мы нахо­дим­ся и чем зани­ма­ем­ся. Когда ты при­хо­дил в какое-то место и видел незна­ко­мых паца­нов, тебе никто ниче­го не объ­яс­нял, тебе про­сто пред­ла­га­ли вклю­чать­ся в игру, и всё.

Мы бега­ли вез­де, игра­ли в вой­нуш­ку, по строй­кам лази­ли. Нас какие-то пчё­лы посто­ян­но куса­ли, мы себе ноги про­ка­лы­ва­ли, пада­ли с гара­жей, чего толь­ко не было. В общем, это было счаст­ли­вое вре­мя. Насто­я­щее дет­ство, кото­рое не в гаджетах.

— Совет­ская Махач­ка­ла — что это был за город?

— Это был пре­крас­ный мно­го­на­ци­о­наль­ный горо­док с пар­ка­ми и цвет­ни­ка­ми, насе­лён­ный пре­иму­ще­ствен­но интел­ли­ген­ци­ей. Пото­му что, давай чест­но гово­рить, в совет­ские вре­ме­на суще­ство­ва­ла доста­точ­но жёст­кая мигра­ци­он­ная поли­ти­ка. В горо­дах ста­ра­лись селить толь­ко тех, у кого было хотя бы сред­нее спе­ци­аль­ное обра­зо­ва­ние. Дру­гих в город про­сто не пус­ка­ли — пото­му что это уже дру­гой уро­вень куль­ту­ры, дру­гой мен­та­ли­тет. Город нуж­но заслужить.

— А что в шко­ле происходило?

— В шко­ле было нор­маль­но, ника­ких про­блем. Но, навер­ное, уже с 1985 года уро­вень обра­зо­ва­ния начал про­се­дать. Да, были хоро­шие учи­те­ля, но осо­бо­го рве­ния у них уже не наблюдалось.

Всё-таки шко­ла — это не толь­ко пред­ме­ты, кото­рые там пре­по­да­ют, это ещё и, ска­жем так, какая-то дру­гая жизнь. До это­го была вся эта пио­нер­ская роман­ти­ка, дви­жу­ха. Но потом вся вос­пи­та­тель­ная рабо­та в шко­ле ста­ла формальностью.

Меня в пио­не­ры при­ня­ли доста­точ­но рано, пото­му что я был отлич­ник. Сна­ча­ла это было при­коль­но, но со вре­ме­нем всё ста­ло напо­ми­нать какую-то потём­кин­скую деревню.

В девя­том клас­се я уже отка­зал­ся всту­пать в ком­со­мол, хотя меня зва­ли. Ска­зал: «Изви­ни­те, ребя­та, а зачем мне это нуж­но? Что­бы про­сто ходить на собра­ния и слу­шать вся­кую пустую бол­тов­ню?» Всё посы­па­лось, пере­ста­ло быть кому-то инте­рес­ным, и сама учё­ба пре­вра­ти­лась в доста­точ­но фор­маль­ный процесс.

— Какие изме­не­ния про­ис­хо­ди­ли во вре­мя перестройки?

— В 87‑м году нас отпра­ви­ли на пио­нер­ский слёт в Чехо­сло­ва­кию, как аль­пи­ни­стов. Види­мо, где-то поду­ма­ли, что раз мы из Даге­ста­на, то, зна­чит, при­рож­дён­ные ска­ло­ла­зы. По доро­ге была оста­нов­ка в Москве. Мы вышли погу­лять по горо­ду — нас было трое рус­ских пар­ней. К нам подо­шли какие-то люди, мы раз­го­во­ри­лись. Когда они узна­ли, что мы из Даге­ста­на, сра­зу назва­ли нас чурками…

Мне это пока­за­лось очень стран­ным. Тогда в Даге­стане не было тако­го жёст­ко­го деле­ния на этно­сы. В прин­ци­пе, где-то до 1988 года никто осо­бо не инте­ре­со­вал­ся, кто какой наци­о­наль­но­сти, но потом это понес­лось по всей стране.

Пред­ста­ви­те­ли даге­стан­ских этно­сов тоже ста­ли объ­еди­нять­ся в груп­пы по наци­о­наль­но­му при­зна­ку. Про­цесс дошёл до апо­гея к 1991 году. Имен­но тогда в рес­пуб­ли­ке ста­ло фор­ми­ро­вать­ся мне­ние, что во всём вино­ва­ты рус­ские. Рус­ское насе­ле­ние, напри­мер, обви­ня­ли в том, что даге­стан­цы не живут, как в «сво­бод­ном мире» — в США и Европе.

Есте­ствен­но, у мест­ных наци­о­на­ли­стов и меж­ду собой нача­лись тре­ния — друг дру­га они тоже не осо­бо люби­ли. Кста­ти, имен­но этот момент впо­след­ствии при­вёл к тому, что в Даге­стане в 1990‑е про­ва­лил­ся про­ект по созда­нию вах­ха­бит­ско­го интер­на­ци­о­на­ла. В первую оче­редь каж­дый чело­век счи­тал себя авар­цем или дар­гин­цем, а уже во вто­рую — мусуль­ма­ни­ном. Это, в прин­ци­пе, тогда и спас­ло Дагестан.

— Были ли в Махач­ка­ле неформалы?

— Нефор­ма­лы, конеч­но, были, но толь­ко глу­бо­ко внут­ри себя. В Махач­ка­ле, вый­дя на ули­цу в косу­хе, мож­но было сра­зу выхва­тить. Это было смер­ти подоб­но. Хотя тяжё­лый рок, вро­де Iron Maiden и Metallica, слу­ша­ли мно­гие, а Цоя — так прак­ти­че­ски все.

В 1990 году в Махач­ка­ле на ста­ди­оне «Дина­мо» три дня под­ряд про­хо­ди­ли кон­цер­ты Иэна Гил­ла­на. Я ходил на каж­дый. Все три дня весь ста­ди­он бес­но­вал­ся, попёр­ло всё нефор­маль­ное, что было у людей в душе. Ни у кого не было кожа­ных косух, напульс­ни­ков и длин­ных волос, но тряс­ли чем было. Народ отры­вал­ся по пол­ной программе.

— Как изме­ни­лась жизнь в 90‑е годы?

— В совет­ское вре­мя в Махач­ка­ле самым боль­шим домом был дом поэта Расу­ла Гам­за­то­ва. Это было боль­шое трёх­этаж­ное зда­ние почти в цен­тре горо­да, кото­рое сво­им видом слу­жи­ло при­ме­ром: мол, стре­ми­тесь к тако­му образ­цу — и будет вам почёт и уважение.
В кон­це 80‑х — нача­ле 90‑х такие же дома нача­ли стро­ить вся­кие бан­дю­ки. При­чём даже кру­че: ста­ви­ли перед дома­ми каких-то позо­ло­чен­ных львов, скульп­ту­ры разные.

Люди, встре­ча­ясь на ули­це, уже не обсуж­да­ли житей­ские про­бле­мы — обсуж­да­ли «воров в законе». И, конеч­но, моло­дёжь ста­ла усва­и­вать дру­гие жиз­нен­ные ориентиры.

— Поче­му тогда так близ­ка мно­гим ока­за­лась кри­ми­наль­ная романтика?

— Это было свя­за­но с общим сни­же­ни­ем уров­ня обра­зо­ва­ния и куль­ту­ры. В горо­да при­е­ха­ли сель­ские жите­ли, и вме­сте с ним при­шли про­стые поня­тия: кто силь­нее — тот и прав, у кого бан­да — тот и хозяин.

Феде­раль­ная власть тогда силь­но ослаб­ла, а реги­о­наль­ные вла­сти заиг­ры­ва­ли с мест­ны­ми наци­о­наль­ны­ми эли­та­ми, пыта­ясь удо­вле­тво­рить их запро­сы и полу­чить за это какие-то плюшки.

Мно­гие люди ста­ли вос­при­ни­мать сво­бо­ду не как воз­мож­ность для раз­ви­тия и твор­че­ства, а как избав­ле­ние от всех мораль­ных норм и запре­тов. Вот к чему при­шли в кон­це 80‑х: люди полу­чи­ли сво­бо­ду от все­го, но не для чего-то.

— Поче­му рус­ские не ста­ли объ­еди­нять­ся по наци­о­наль­но­му при­зна­ку, как осталь­ные народы?

— Даже в Махач­ка­ле не было доми­ни­ро­ва­ния рус­ско­го насе­ле­ния. Мы все­гда были мень­шин­ством. В 80‑х годах рус­ские уже нача­ли уез­жать. Поз­же даге­стан­цы тоже ста­ли уез­жать — те, кого тогда назы­ва­ли мест­ной интел­ли­ген­ци­ей. Люди про­сто поки­да­ли место, где им ста­ло неуютно.

Ну и плюс рус­ские, в отли­чие от мест­ных, уже тогда были доволь­но поля­ри­зо­ван­ным наро­дом. У даге­стан­ских этно­сов оста­ва­лись силь­ные наци­о­наль­ные и род­ствен­ные связи.

— Инте­рес­ный момент: интел­ли­ген­ция в совет­ское вре­мя была в при­ви­ле­ги­ро­ван­ном поло­же­нии, но стре­ми­лась раз­ру­шить СССР…

— Это веч­ная про­бле­ма интел­ли­ген­ции, кото­рая всё вре­мя мечет­ся. Ска­жем так, наци­о­наль­ная интел­ли­ген­ция хоте­ла сво­бо­ды. То же самое про­ис­хо­ди­ло не толь­ко в Даге­стане, но и по все­му СССР — вез­де она была дви­га­те­лем пере­стро­еч­ных процессов.

Думаю, это было свя­за­но с жела­ни­ем пред­ста­ви­те­лей интел­ли­ген­ции гово­рить мно­го — и при этом, что­бы им за это ниче­го не было.

Да, этим людям уда­лось побе­дить, но в дол­го­сроч­ной пер­спек­ти­ве интел­ли­ген­ция, по боль­шо­му счё­ту, про­иг­ра­ла. В совет­ское вре­мя она всё-таки была сове­стью нации, в 90‑е все эти люди ста­ли никем. Вла­сти­те­ля­ми дум они мог­ли быть толь­ко в СССР — в той систе­ме, кото­рую сами же и раз­ру­ши­ли. В новое вре­мя интел­ли­ген­ция про­сто не впи­са­лась в рынок.

— Сей­час раз­лич­ные исто­ри­ки из соц­се­тей про­дви­га­ют идею о том, что рус­ские в Даге­стане высту­па­ли в роли коло­ни­за­то­ров. Стал­ки­вал­ся ли ты с про­яв­ле­ни­я­ми колониализма?

— Я недав­но читал учеб­ни­ки Таджи­ки­ста­на, Узбе­ки­ста­на и Казах­ста­на на рус­ском язы­ке. Там гово­рит­ся, что Рос­сий­ская импе­рия, СССР и совре­мен­ная Рос­сия — это колонизаторы.

Но если мы возь­мём тра­ди­ци­он­ную модель коло­ни­за­ции, то при ней мет­ро­по­лия не вкла­ды­ва­ет в под­кон­троль­ные тер­ри­то­рии огром­ные сред­ства: не стро­ит боль­ни­цы, шко­лы, не при­сы­ла­ет туда учи­те­лей и вра­чей. В своё вре­мя так делал раз­ве что Древ­ний Рим.

О какой коло­нии вооб­ще может идти речь, если до сих пор Даге­стан живёт за счёт совет­ско­го насле­дия? По-хоро­ше­му, рас­цвет реги­о­на начал­ся имен­но с при­хо­дом России.

Возь­мём совре­мен­ные музеи, напри­мер Махач­ка­лин­ский музей изоб­ра­зи­тель­ных искусств. Все кар­ти­ны мест­ных худож­ни­ков там были напи­са­ны уже после при­хо­да совет­ской вла­сти, пото­му что до это­го по ислам­ским кано­нам это всё было под запретом.

СССР был импе­ри­ей наобо­рот: окра­и­ны жили гораз­до бога­че, чем центр. Даже в гор­ба­чёв­ские вре­ме­на в Махач­ка­ле не было тако­го страш­но­го дефи­ци­та, как в сосед­нем Став­ро­поль­ском крае или цен­траль­ной Рос­сии. Я пом­ню мест­ный рынок — там было всё, вплоть до чёр­ной икры.

— Поче­му ты решил уехать?

— Я уехал в Став­ро­поль в 1992 году — пере­вёл­ся в Став­ро­поль­ский госу­дар­ствен­ный университет.

Жить в Махач­ка­ле было попро­сту небез­опас­но. Мои роди­те­ли отпра­ви­ли меня к род­ствен­ни­кам в Став­ро­поль, тогда это был неболь­шой, спо­кой­ный горо­док. Да, понят­но, что и тут места­ми улич­ные фона­ри не рабо­та­ли и мож­но было где-то нарвать­ся на непри­ят­но­сти. Но твоя жизнь не пре­вра­ща­лась в посто­ян­ное выжи­ва­ние, как в Даге­стане. Плюс на реги­оне ска­зы­ва­лась бли­зость к Чечне — нача­лись похи­ще­ния людей, грабежи…

Поз­же я при­ез­жал в Махач­ка­лу и узна­вал, что ста­ло с паца­на­ми, с кото­ры­ми играл в дет­стве: кто-то сел, кого-то застре­ли­ли, кого-то заре­за­ли. Реаль­но тогда шла вой­на — про­сто мы её не назы­ва­ли вой­ной. Моло­дёжь в ней была рас­ход­ным материалом.

— Со вре­ме­нем ситу­а­ция силь­но поменялась?

— Да. Я часто бывал в Махач­ка­ле до 2016 года. К кон­цу нуле­вых ста­ло более-менее нор­маль­но, по горо­ду мож­но было спо­кой­но пере­ме­щать­ся. Тако­го хао­са, кото­рый там был в кон­це 80‑х и все 90‑е, уже не было.

Люди смог­ли пере­жить тот пери­од и воз­вра­щать­ся к нему никто не хочет. Не слу­чай­но, когда в Даге­стан вошли бан­ды Хат­та­ба и Баса­е­ва, мест­ные жите­ли взя­ли ору­жие и пошли с ними сра­жать­ся. Они уже поня­ли, что поря­док всё-таки луч­ше хаоса.

Махач­ка­ла ста­ла дру­гой. В 2017 году я заехал в город и вооб­ще не пони­мал, где нахо­жусь, пото­му что окра­и­ны силь­но застро­е­ны, центр тоже стал неузна­ва­ем. Там застрой­ка не про­сто уплот­ни­тель­ная, а пик­сель­ная. Каж­дый сво­бод­ный кусо­чек зем­ли кто-то чем-то застраивает.

При­чём каж­дый стро­ит то, что ему кажет­ся кра­си­вым. Я даже не знаю, как это опи­сать. Если мы возь­мём «Дис­ней­ленд»: здесь сто­ит замок из «Кра­са­ви­цы и чудо­ви­ща», а рядом — пеще­ра Алад­ди­на. И всё ещё пыта­ют­ся делать вид, что это доро­го, бога­то. Такое ощу­ще­ние, что гра­до­стро­и­тель­ных норм никто не зна­ет и не соблюдает.

— Тебе не кажет­ся, что сей­час в куль­тур­ном плане Даге­стан стал отда­лять­ся от Рос­сии и дрей­фо­вать в сто­ро­ну Пер­сид­ско­го залива?

— Одна из при­чин, поче­му так про­изо­шло, — это уси­ле­ние пози­ций ради­каль­ных исла­ми­стов в 90‑е. Тогда руко­вод­ство Даге­ста­на бод­ро отчи­ты­ва­лось, что каж­дый год отправ­ля­ет в Сау­дов­скую Ара­вию по 200–300 чело­век на учё­бу в рели­ги­оз­ные шко­лы. Затем эти люди воз­вра­ща­лись на роди­ну, испо­ве­дуя совер­шен­но дру­гой вари­ант ислама.

Они счи­та­ли, что ислам, суще­ству­ю­щий у нас на Север­ном Кав­ка­зе, — это ересь, создан­ная Рос­сий­ской импе­ри­ей и СССР. Есте­ствен­но, такая ситу­а­ция при­ве­ла к тому, что реги­он начал отда­лять­ся от Рос­сии. Ну и огром­ная про­бле­ма — это утра­та рус­ско­го язы­ка и рус­ской культуры.

У нас в крае в про­шлом году было несколь­ко уго­лов­ных дел по пово­ду того, что моло­дые люди гре­ли ноги у Веч­но­го огня, пле­ва­лись в него, бро­са­ли туда мусор… А ведь это сим­вол воин­ской сла­вы, место захо­ро­не­ния пав­ших в Вели­кой Оте­че­ствен­ной или Граж­дан­ской войне. Почти все, кого тогда задер­жа­ли, были выход­ца­ми из рес­пуб­лик Север­но­го Кав­ка­за. Это пря­мое след­ствие утра­ты того само­го рос­сий­ско­го куль­тур­но­го кода. У них ведь совер­шен­но дру­гое пони­ма­ние: клад­би­ще — это уда­лён­ное место, где-то в горах, на окра­ине, туда никто не ходит. Им слож­но пред­ста­вить, что это мону­мент с захо­ро­не­ни­я­ми геро­ев — и при этом он рас­по­ла­га­ет­ся в цен­тре города.

— Полу­ча­ет­ся, что связь меж­ду поко­ле­ни­я­ми была разо­рва­на.

— Когда я учил­ся в шко­ле, нас води­ли к мону­мен­ту Веч­но­го огня — он был в каж­дом совет­ском горо­де, в том чис­ле и в Махач­ка­ле. Пат­ри­о­ти­че­ско­му вос­пи­та­нию в нача­ле 80‑х уде­ля­лось боль­шое вни­ма­ние, а потом всем ста­ло всё равно.

Сей­час меро­при­я­тий пат­ри­о­ти­че­ской направ­лен­но­сти в шко­ле вро­де бы мно­го, но вот какой реаль­ный они дают эффект, ска­зать слож­но. Коли­че­ство дале­ко не все­гда пере­рас­та­ет в каче­ство, да и каче­ство не все­гда в приоритете.

Думаю, начи­нать надо с обра­зо­ва­ния, со шко­лы. Пото­му что роди­те­ли пере­ста­ли зани­мать­ся вос­пи­та­ни­ем — они всё вре­мя на рабо­те. Здесь важ­ней­шую роль игра­ет имен­но систе­ма обра­зо­ва­ния. Имен­но она закла­ды­ва­ет в детей мно­гие жиз­нен­ные ори­ен­ти­ры и качества.

Сей­час ситу­а­ция в обра­зо­ва­нии меня­ет­ся. Напри­мер, вво­дят­ся еди­ные учеб­ни­ки для школ, через кото­рые будет транс­ли­ро­вать­ся чёт­кая госу­дар­ствен­ная позиция.

— Опять при­хо­дим к той же самой совет­ской системе.

— Мой това­рищ был на сове­ща­нии, где учё­ная из МГУ пол­то­ра часа пыта­лась объ­яс­нить, поче­му Рос­сия — это циви­ли­за­ция. Он её послу­шал и не понял, а я ему это объ­яс­нил за пять минут: циви­ли­за­ция — это то, что посто­ян­но вос­про­из­во­дит­ся. Там, где она не вос­про­из­во­дит­ся, её попро­сту нет.

Это хоро­шо вид­но на при­ме­ре боль­ше­ви­ков. Они пол­но­стью изме­ни­ли госу­дар­ство, уни­что­жи­ли ста­рый поря­док, но со вре­ме­нем ста­ли вос­про­из­во­дить систе­му, похо­жую на ту, что была в Рос­сий­ской импе­рии: жёст­кую цен­тра­ли­за­цию плюс импер­скую политику.

Китай­ская циви­ли­за­ция суще­ству­ет, пото­му что китай­цы, кто бы у них ни при­хо­дил к вла­сти — мон­го­лы, ком­му­ни­сты, — в ито­ге всё рав­но цити­ру­ют Кон­фу­ция и Лао-цзы. Они живут и дей­ству­ют по-сво­е­му. У них есть тра­ди­ци­он­ная систе­ма цен­но­стей, кото­рую они посто­ян­но вос­про­из­во­дят после любо­го циви­ли­за­ци­он­но­го слома.

Что­бы решить про­бле­му воз­мож­но­го отхо­да Даге­ста­на от Рос­сии, нуж­но сно­ва начать вос­про­из­во­дить рус­скую циви­ли­за­ци­он­ную модель в реги­оне. Если это­го не делать, на Север­ный Кав­каз при­дёт дру­гая циви­ли­за­ция — напри­мер, араб­ская или турецкая.

— Не похо­же, что ситу­а­ция в рос­сий­ском обра­зо­ва­нии меня­ет­ся к лучшему.

— Бисмарк после побе­ды над Фран­ци­ей ска­зал: «Эту вой­ну выиг­рал прус­ский школь­ный учи­тель». Сего­дня все пони­ма­ют, что без учи­те­ля буду­щее не построить.
30 лет мы раз­ру­ша­ли систе­му обра­зо­ва­ния, раз­ру­ша­ли всё, что было нара­бо­та­но пред­ше­ству­ю­щи­ми деся­ти­ле­ти­я­ми. Сей­час идёт рабо­та над ошиб­ка­ми — пыта­ем­ся поти­хонь­ку исправ­лять ситу­а­цию. Не всё, конеч­но, сра­зу полу­ча­ет­ся. Но это дол­гий про­цесс, он может занять 20–30 лет. Боль­ше­ви­ки, что­бы создать в Даге­стане интер­на­ци­о­наль­ное един­ство, потра­ти­ли полвека.

— И всё это быст­ро исчезло…

— Недав­но рас­ска­зы­вал сту­ден­там одну исто­рию. 1942 год, Ста­лин­град­ская бит­ва. Кор­ней Чуков­ский пишет поэ­му «Оста­но­вим Бар­ма­лея» — о том, как хоро­шие зве­ри вою­ют с Бар­ма­ле­ем и пло­хи­ми зве­ря­ми. В это же вре­мя Саму­ил Мар­шак созда­ёт сказ­ку «Две­на­дцать меся­цев» — исто­рию о девоч­ке, кото­рая ищет в лесу подснежники.

Я спро­сил сту­ден­тов: «Как вы дума­е­те, какое про­из­ве­де­ние совет­ское руко­вод­ство опуб­ли­ко­ва­ло бы пер­вым?» Они отве­ти­ли: «Конеч­но, про вой­ну с Бармалеем!»

Но совет­ское руко­вод­ство выбра­ло сказ­ку о девоч­ке и под­снеж­ни­ках. Пото­му что функ­ци­о­не­ры пони­ма­ли, что дети, кото­рых учат меч­тать, идут гораз­до даль­ше, чем дети, кото­рых учат нена­ви­деть. Это про­стая исти­на — людям нуж­но дать мечту.

Читай­те также:

— Пост­фолк, элек­тро­ни­ка и рок-н-ролл: десять инте­рес­ных групп с Север­но­го Кав­ка­за;

— Воз­вра­ще­ние боль­ше­ви­ков в Закав­ка­зье. Как про­ис­хо­дил пере­во­рот в Баку в 1920 году;

— Кав­каз­ские Мине­раль­ные Воды в фото­гра­фи­ях 1970‑х годов.