Уто­пия была фун­да­мен­том СССР, поэто­му уто­пи­че­ские про­ек­ты ста­ли для него есте­ствен­ным явле­ни­ем. Кон­струк­ти­вист­ские экс­пе­ри­мен­ты 1920‑х, тех­но­ло­гич­ные пред­ло­же­ния 1960‑х, «бумаж­ная архи­тек­ту­ра» 1980‑х — все они роди­лись из стрем­ле­ния создать некий пре­крас­ный мир. Хотя бы на отдель­но взя­том листе ватмана.

В этой ста­тье мы рас­смот­рим пять ярких архи­тек­тур­ных про­ек­тов, создан­ных совет­ски­ми зод­чи­ми. Они так и не были реа­ли­зо­ва­ны, зато ста­ли шко­лой, фено­ме­ном, пред­ме­том спо­ров, век­то­ром и про­сто важ­ной частью совет­ской культуры.

Горизонтальные небоскрёбы

«Но есть ли надоб­ность стро­ить в воз­ду­хе? „Вооб­ще“ — нет. Пока есть ещё доста­точ­но места на зем­ле. Но… „в част­но­сти“? Мы живём в горо­дах, родив­ших­ся до нас. Тем­пу и нуж­дам наше­го дня они уже не удо­вле­тво­ря­ют. Мы не можем сбрить их с сего­дня на зав­тра и „пра­виль­но“ вновь выстро­ить. Невоз­мож­но сра­зу изме­нить их струк­ту­ру и тип», — писал кон­струк­ти­вист Эль Лисиц­кий в 1926 году в «Изве­сти­ях АСНОВА». Пер­вый (и един­ствен­ный) номер это­го архи­тек­тур­но­го вест­ни­ка он издал вме­сте с Нико­ла­ем Ладов­ским, кол­ле­гой по АСНОВА (Ассо­ци­а­ции новых архитекторов).

В 1923–1925 годах Лисиц­кий раз­ра­бо­тал необыч­ный про­ект, кото­рый мог бы решить сра­зу несколь­ко задач: под­чи­нить чело­ве­ку воз­душ­ную сти­хию, сбе­речь суще­ству­ю­щую застрой­ку и сэко­но­мить квад­рат­ные мет­ры на зем­ле. Архи­тек­тор пред­ло­жил постро­ить восемь гори­зон­таль­ных небо­скрё­бов на мос­ков­ском Буль­вар­ном коль­це. Стро­ить эти зда­ния нуж­но было бы на пло­ща­дях — то есть там, где ради­аль­ные ули­цы пере­се­ка­ют­ся с окруж­но­стя­ми (буль­ва­ра­ми).

По фор­ме про­ект Лисиц­ко­го дол­жен был пред­став­лять собой гори­зон­таль­ные бло­ки на вер­ти­каль­ных баш­нях. В гори­зон­таль­ных сек­ци­ях рас­по­ла­га­лись офи­сы, а баш­ни соеди­ня­лись бы со стан­ци­я­ми мет­ро и улич­ны­ми трам­вай­ны­ми остановками.

Аргу­мен­та­ция выстра­и­ва­лась сра­зу по несколь­ким пунк­там. Мод­ные аме­ри­кан­ские вер­ти­каль­ные небо­скрё­бы для Моск­вы не подой­дут — ведь это сред­не­ве­ко­вый город. Сле­до­ва­тель­но, в его ланд­шафт луч­ше впи­шут­ся гори­зон­таль­ные. Ещё один плюс: такие зда­ния будут гораз­до эффек­тив­нее — при мини­маль­ном исполь­зо­ва­нии город­ских мет­ров они предо­ста­вят мак­си­мум полез­ной пло­ща­ди. Да и вооб­ще, людям свой­ствен­но ходить по гори­зон­та­ли, а не вер­ти­ка­ли, и чело­ве­че­ству в целом пора пре­одо­ле­вать раз­де­ле­ние постро­ек на част­ные и общественные.

Гори­зон­таль­ным небо­скрё­бам по про­ек­ту Лисиц­ко­го не суж­де­но было вопло­тить­ся, одна­ко саму кон­цеп­цию ори­ги­наль­но интер­пре­ти­ро­ва­ли сле­ду­ю­щие поко­ле­ния архи­тек­то­ров. Напри­мер, на Вар­шав­ском шос­се в Москве в 1969–1975 годах был постро­ен Науч­но-иссле­до­ва­тель­ский центр элек­трон­но-вычис­ли­тель­ной тех­ни­ки (НИЦЭВТ). Дли­на зда­ния — 736 мет­ров, и неко­то­рые срав­ни­ва­ют его с небо­скрё­бом, поло­жен­ным на бок.

Ещё раз идея Эль Лисиц­ко­го полу­чи­ла неожи­дан­ное вопло­ще­ние в XXI веке. Выпуск­ник вене­ци­ан­ско­го архи­тек­тур­но­го уни­вер­си­те­та IUAV Кон­стан­тин Ано­хин выбрал гори­зон­таль­ные небо­скрё­бы темой для дипло­ма и пока­зал, как они мог­ли бы выгля­деть в совре­мен­ной Москве.

Парящий город

Дру­гую идею совет­ско­го «воз­душ­но­го» горо­да сего­дня, пожа­луй, по досто­ин­ству оце­нят люби­те­ли видео­иг­ры Bioshock 2. Автор — Геор­гий Кру­ти­ков, выпуск­ник ВХУТЕМАСа/ВХУТЕИНа и уче­ник Нико­лая Ладов­ско­го. Моло­дой чело­век моло­до­го госу­дар­ства пред­ста­вил свой «Город буду­ще­го» в диплом­ной рабо­те, кото­рую защи­щал в 1928 году.

Что­бы понять, как воз­ник этот про­ект, нуж­но знать кон­текст. В 1920‑х годах сорат­ник Эль Лисиц­ко­го, про­грес­сив­ный архи­тек­тор Нико­лай Ладов­ский, желая раз­ви­вать свою кон­цеп­цию «раци­о­наль­ной эсте­ти­ки», создал в инсти­ту­те Пси­хо­тех­ни­че­скую лабо­ра­то­рию, где иссле­до­вал, как чело­век вос­при­ни­ма­ет архи­тек­ту­ру. Лабо­ран­том в ней стал Геор­гий Кру­ти­ков, кото­ро­му, поми­мо дру­гих задач, было пору­че­но выяв­лять у сту­ден­тов спо­соб­но­сти к архи­тек­ту­ре с помо­щью раз­лич­ных при­бо­ров для оцен­ки глазомера.

Рабо­та в Пси­хо­тех­ни­че­ской лабо­ра­то­рии силь­но повли­я­ла на Кру­ти­ко­ва и его диплом, в кото­ром он раз­ра­ба­ты­вал несколь­ко тем: подвиж­ная архи­тек­ту­ра, воз­душ­ное про­стран­ство, осо­бен­но­сти вос­при­я­тия объ­ек­тов чело­ве­ком, раци­о­на­лизм. Сту­дент дав­но инте­ре­со­вал­ся воз­душ­ны­ми полё­та­ми, сле­дил за новин­ка­ми тех­ни­ки, даже про­бо­вал про­ек­ти­ро­вать дири­жаб­ли — и на это нало­жи­лись зна­ния, при­об­ре­тён­ные в лабо­ра­то­рии Ладовского.

«Город буду­ще­го», как его назы­вал Кру­ти­ков, дол­жен был состо­ять из двух частей: на зем­ле — про­из­вод­ства в гори­зон­таль­ных зда­ни­ях, в воз­ду­хе — вер­ти­каль­ные струк­ту­ры для жилья. Послед­ние мог­ли быть испол­не­ны в трёх вари­ан­тах. Пер­вый — ярус­ная тру­до­вая ком­му­на, состо­я­щая из вось­ми жилых круг­лых кор­пу­сов. Они сто­я­ли на «нож­ках» — лиф­то­вых шах­тах, поз­во­ляв­ших спус­кать­ся в коль­це­вую часть, кото­рая соеди­ня­ла все кор­пу­са. Каж­дое паря­щее «зда­ние» рас­счи­ты­ва­лось на шесть инди­ви­ду­аль­ных жилых яче­ек, куда мож­но было бы при­ле­теть на спе­ци­аль­ной лета­ю­щей кабине.

Лета­ю­щие каби­ны в фор­ме кап­ли были основ­ным сред­ством пере­дви­же­ния в горо­де Кру­ти­ко­ва. В тру­до­вой ком­муне их мож­но было бы «пар­ко­вать» на пер­вом, коль­це­вом этаже.

Пред­ла­га­лись мега­струк­ту­ры с обще­ствен­ным кор­пу­сом в виде шара и паря­щее зда­ние в фор­ме вер­ти­каль­ных сот. Послед­нее было бы при­год­но для крат­ко­вре­мен­ной, «гости­нич­ной» стоянки.

Защи­та диплом­но­го про­ек­та Кру­ти­ко­ва, кото­рый сам автор счи­тал реа­ли­зу­е­мым, вызва­ла боль­шой инте­рес, но не ажи­о­таж. Ему без осо­бых коле­ба­ний при­сво­и­ли зва­ние архи­тек­то­ра-худож­ни­ка. Скан­дал раз­ра­зил­ся поз­же. Газет­ные кри­ти­ки при­во­ди­ли его рабо­ту как при­мер ото­рван­но­сти обу­че­ния во ВХУТЕМАСе/ВХУТЕИНе от прак­ти­ки — вме­сто спе­ци­а­ли­стов там яко­бы гото­ви­ли фан­та­зё­ров. На стра­ни­цах дру­гих газет «Город буду­ще­го» про­сто ста­вил­ся в ряд чуть более кон­сер­ва­тив­ных дипло­мов 1928 года. Защит­ни­ки инсти­ту­та хоте­ли пока­зать, что дело не в фан­та­зёр­стве, а в том, что каж­дый выпуск­ник по-сво­е­му понял тему «про­бле­мы ново­го горо­да», кото­рую выда­ли все­му кур­су архи­тек­тур­но­го факультета.

Огуль­ные обви­не­ния, одна­ко, про­дол­жи­лись, а ВХУТЕМАС/ВХУТЕИН закрыл­ся в 1930 году. Но Кру­ти­ков остал­ся в про­фес­сии. Сна­ча­ла он при­со­еди­нил­ся к АРУ (Объ­еди­не­ние архи­тек­то­ров-урба­ни­стов) Ладов­ско­го, далее мно­го участ­во­вал в кон­кур­сах, вклю­чая кон­курс Двор­ца Сове­тов. В 1930‑е годы по его кон­цеп­там в Москве стро­и­лись шко­лы, жилые дома и стан­ция мет­ро «Парк куль­ту­ры» (к сло­ву, Ладов­ский тоже стро­ил мет­ро — назем­ный пави­льон стан­ции «Крас­ные воро­та» и стан­цию «Лубян­ка»). Поз­же Кру­ти­ков заин­те­ре­со­вал­ся сохра­не­ни­ем древ­не­рус­ских памят­ни­ков Моск­вы и раз­ра­бо­тал про­ек­ты-пред­ло­же­ния для Новоспас­ско­го мона­сты­ря, Кру­тиц­ко­го подво­рья и так далее. А из архи­тек­тур­но­го факуль­те­та ВХУТЕМАСа/ВХУТЕИНа уже в 1933 году вырос МАр­хИ — Мос­ков­ский архи­тек­тур­ный институт.

НЭР — Новый элемент расселения

1960‑е во мно­гом похо­ди­ли на 1920‑е: они тоже ста­ли эпо­хой тех­но­оп­ти­миз­ма, веры в про­гресс и нау­ку. Моло­дёжь сно­ва ста­ла локо­мо­ти­вом обнов­ле­ния жиз­ни. В 60‑е в МАр­хИ орга­ни­зо­ва­лась груп­па сту­ден­тов, кото­рая созда­ва­ла необыч­ные урба­ни­сти­че­ские про­ек­ты НЭРов — новых (нор­маль­ных) эле­мен­тов расселения.

Осно­вой груп­пы ста­ли Алек­сей Гут­нов, Андрей Бабу­ров, Илья Лежа­ва, Зоя Хари­то­но­ва, Ста­ни­слав Садов­ский, Вален­тин Скач­ков, социо­лог Геор­гий Дюмен­тон и мно­гие другие.

Свою первую идею они изло­жи­ли в кол­лек­тив­ной диплом­ной рабо­те «НЭР „Кри­то­во“». Далее, в 1966 году, нэров­цы напи­са­ли кни­гу «Новый эле­мент рас­се­ле­ния. На пути к ново­му горо­ду». Кро­ме того, уточ­нён­ные вер­сии кон­цеп­ции НЭР были пред­став­ле­ны в 1968 году на Милан­ской три­ен­на­ле, а через два года — на Все­мир­ной выстав­ке в Оса­ке. Кни­гу пере­ве­ли на англий­ский, ита­льян­ский и испан­ский языки.

Нэров­цы рас­смат­ри­ва­ли город буду­ще­го как био­ло­ги­че­скую мак­ро­си­сте­му. Но осно­ву посе­ле­ния в ней состав­ля­ют не заво­ды или кол­хоз­ные поля, а науч­ные и обще­ствен­но-куль­тур­ные цен­тры — клу­бы. Вокруг них созда­ва­лись бы жилые зоны с жилы­ми ячей­ка­ми. Клуб как центр обще­ния и кол­ла­бо­ра­ции пред­ста­вал ядром систе­мы, посколь­ку нэров­цы ожи­да­ли, что в буду­щем рабо­чий день сокра­тит­ся, а сво­бод­но­го вре­ме­ни у людей ста­нет больше.

Одна­ко горо­да не долж­ны были бес­кон­троль­но раз­рас­тать­ся — при дости­же­нии отмет­ки в 100–200 тысяч жите­лей непо­да­лё­ку стро­ил­ся бы новый. В НЭР долж­на была вопло­тить­ся при­род­ная «пре­рыв­ность раз­ви­тия»: достиг­нув пре­де­ла, горо­да «дава­ли жизнь» сле­ду­ю­ще­му сво­е­му поко­ле­нию. К тому же такие агло­ме­ра­ции мог­ли бы фор­ми­ро­вать у себя само­до­ста­точ­ную жилую сре­ду вме­сто того, что­бы ста­но­вить­ся пери­фе­рий­ны­ми «спаль­ни­ка­ми», зави­си­мы­ми от цен­тра. Полу­ча­лись бы груп­пы про­стор­ных, мало­этаж­ных, зелё­ных посе­ле­ний — по заве­там «Афин­ской хар­тии» Ле Кор­бю­зье, кото­ро­го нэров­цы цитировали.

Вооб­ще, идеи, зало­жен­ные в НЭР, пред­став­ля­ли пёст­рый интер­на­ци­о­наль­ный ковёр. Напри­мер, био­ло­ги­за­ция город­ских про­цес­сов и тема «пре­рыв­но­сти раз­ви­тия» отсы­ла­ют к мод­но­му в 1960‑е годы урба­ни­сти­че­ско­му тече­нию мета­бо­лизм. Про «поч­ко­ва­ние» горо­дов ещё в нача­ле ХХ века гово­ри­ли идео­ло­ги кон­цеп­ции «горо­дов-садов». А пред­став­ле­ние о «дик­та­те ума» и клу­бах как цен­трах жиз­ни уже встре­ча­лось в аван­гар­де 1920‑х. Более того, оно уко­ре­не­но и, соб­ствен­но, в исто­ри­че­ском мате­ри­а­лиз­ме, кото­рый пред­ска­зы­вал посте­пен­ный рост зна­чи­мо­сти умствен­но­го тру­да и сокра­ще­ние про­мыш­лен­но­го сектора.

По мере эво­лю­ции груп­пы раз­ви­ва­лись её взгля­ды на план НЭР. Так, кар­та НЭР «Кри­то­во» напо­ми­на­ла тран­зи­стор, «Три­ен­на­ле» — круг­лую био­ло­ги­че­скую клет­ку или фрукт, «Оса­ка» — улитку-спираль.

В «Три­ен­на­ле» актив­ная зона с про­мыш­лен­но­стью, вуза­ми и пар­ка­ми («Рус­ло рас­се­ле­ния») кон­тра­сти­ро­ва­ла с тихи­ми жилы­ми кла­сте­ра­ми — «пло­да­ми».

В «Оса­ке» спи­раль­ная застрой­ка визи­о­нер­ски пере­хо­ди­ла от высо­ток с пар­ком в цен­тре к част­ным домам на окра­и­нах — о таком «гра­ди­ен­те» часто гово­рят урба­ни­сты и сегодня.

Ни один из про­ек­тов груп­пы НЭР не был реа­ли­зо­ван, несмот­ря на то, что самый пер­вый — «Кри­то­во» — пред­ла­га­ли созда­вать под Крас­но­яр­ском, а дру­гие про­сто выгля­де­ли инте­рес­ны­ми и полез­ны­ми. Но идеи не зате­ря­лись. Так, напри­мер, Алек­сей Гут­нов рабо­тал над кон­цеп­ци­я­ми пеше­ход­ных улиц в цен­тре Моск­вы: Арба­та, Сто­леш­ни­ко­ва пере­ул­ка, Куз­нец­ко­го моста. Его задум­ки до сих пор изу­ча­ет и раз­ви­ва­ет НИи­ПИ Ген­пла­на Москвы.

Дру­гие участ­ни­ки НЭР так­же ста­ли важ­ны­ми архи­тек­то­ра­ми, гра­до­стро­и­те­ля­ми и пре­по­да­ва­те­ля­ми. Зоя Хари­то­но­ва, рабо­тав­шая вме­сте с Гут­но­вым, воз­гла­ви­ла пер­вый про­ект бла­го­устрой­ства Арба­та, про­ек­ти­ро­ва­ла Соколь­ни­ки и Голья­но­во, мно­го зани­ма­лась про­бле­ма­ми улуч­ше­ния город­ской сре­ды. Ещё один клю­че­вой нэро­вец, Илья Лежа­ва, сов­ме­стил тео­рию и прак­ти­ку: полу­чил док­тор­скую сте­пень, пре­по­да­вал в МАр­хИ, в 1980‑х задал импульс «бумаж­ной архи­тек­ту­ре». В 2000‑х годах он стал глав­ным сви­де­те­лем эпо­хи и до кон­ца жиз­ни про­дол­жал архи­тек­тур­но-педа­го­ги­че­скую деятельность.

Зимние сады для Крайнего Севера

Поиск 1960‑х — не толь­ко о буду­щем. Неслу­чай­но НЭР «Кри­то­во» пред­по­ла­га­лось постро­ить в Сиби­ри. Вни­ма­ние гра­до­стро­и­те­лей к север­ным горо­дам уси­ли­лось в сере­дине ХХ века из-за ново­го эта­па осво­е­ния Край­не­го Севе­ра — семи­лет­ки, стар­то­вав­шей в 1959 году.

Изна­чаль­но гра­до­стро­и­тель­ные пла­ны для север­ных тер­ри­то­рий раз­ра­ба­ты­ва­ли не мест­ные архи­тек­то­ры, а ленин­град­цы. В 1963 году открыл­ся Ленин­град­ский зональ­ный науч­но-иссле­до­ва­тель­ский инсти­тут экс­пе­ри­мен­таль­но­го про­ек­ти­ро­ва­ния (ЛенЗ­НИ­И­ЭП) при Гос­строе, а ещё рань­ше, в 1950‑х, воз­ник фили­ал Ака­де­мии стро­и­тель­ства и архи­тек­ту­ры СССР со спе­ци­аль­ным «север­ным» сек­то­ром. Пер­вая инсти­ту­ция счи­та­лась основ­ной про­ек­ти­ро­воч­ной базой для застрой­ки Сиби­ри и Край­не­го Севера.

Ввод­ные дан­ные были слож­ны­ми: жёст­кий кли­мат, веч­ная мерз­ло­та под грун­том, отсут­ствие дорог, мало­люд­ность, а так­же пло­хая эко­ло­ги­че­ская ситу­а­ция и лагер­ное насле­дие. Имев­ши­е­ся на Севе­ре дома в основ­ном были дере­вян­ны­ми, без отоп­ле­ния, водо­про­во­да и канализации.

Север­ное про­ек­ти­ро­ва­ние ста­ло нетри­ви­аль­ной зада­чей для архи­тек­то­ров. В боль­шин­стве про­ек­тов делал­ся упор на защи­ту от непо­го­ды. Пред­ла­га­ли стро­ить жильё с учё­том ско­ро­сти вет­ра в кон­крет­ной мест­но­сти, зда­ния делать оваль­ны­ми и круг­лы­ми — что­бы не осе­дал снег.

Основ­ным фор­ма­том счи­та­ли авто­ном­ные дома-посёл­ки и дома-ком­плек­сы с кры­ты­ми гале­ре­я­ми-пере­хо­да­ми. Они буд­то напо­ми­на­ли ран­не­со­вет­ские дома-ком­му­ны, толь­ко с акцен­том не на обоб­ществ­ле­ние быта, а на при­ват­ность. Архи­тек­то­ры ЛенЗ­НИ­И­ЭП спра­вед­ли­во пред­по­ла­га­ли, что в суро­вом кли­ма­те люди про­во­дят мно­го вре­ме­ни дома, но нуж­да­ют­ся в лич­ном про­стран­стве. Про­ек­ти­ров­щи­ки реко­мен­до­ва­ли закла­ды­вать не менее 11 квад­рат­ных мет­ров на чело­ве­ка и созда­вать зим­ние сады для отдыха.

Ленин­град­цы выдви­га­ли здра­вые пред­ло­же­ния, но, как пра­ви­ло, быва­ли на Севе­ре лишь наез­да­ми и мог­ли не до кон­ца пони­мать, с чем рабо­та­ют, поэто­му пыта­лись при­ве­сти стро­и­тель­ство к усред­нен­ным цен­траль­но­рос­сий­ским нор­мам. Моск­ви­чи же подо­шли к реше­нию вопро­са иначе.

Алек­сандр и Ели­за­ве­та Шип­ко­вы, выпуск­ни­ки МАр­хИ — в те же годы, что их стар­шие това­ри­щи созда­ва­ли НЭРы, — отпра­ви­лись в Норильск по рас­пре­де­ле­нию. Город тогда ста­но­вил­ся боль­шой экс­пе­ри­мен­таль­ной пло­щад­кой для новых идей, ведь бук­валь­но недав­но, в 1956 году, тут закрыл­ся Нориль­лаг. Испы­ты­вая на себе, что такое Арк­ти­ка, поляр­ная зима, «чёр­ная пур­га», и обсуж­дая идеи с ленин­град­ски­ми кол­ле­га­ми из «сек­то­ра Севе­ра», Шип­ко­вы при­шли к выво­ду: на Север не нуж­но пере­но­сить типо­вые про­ек­ты с мате­ри­ка, даже с изме­не­ни­я­ми. Архи­тек­ту­ра долж­на быть само­быт­ной, а не с поправ­ка­ми на «осо­бен­но­сти».

В 1971 году Алек­сандр Шип­ков пред­ста­вил в сво­ей кан­ди­дат­ской кон­цеп­цию поля­ров — жилых ком­плек­сов, спо­соб­ных заме­нить город­ской рай­он или посё­лок. Они были рас­счи­та­ны на тыся­чи жите­лей и объ­еди­ня­ли квар­ти­ры, обще­ствен­ные про­стран­ства и сады. Поляр авто­но­мен, защи­щён от непо­го­ды, а квар­ти­ры в нём выстра­и­ва­ют­ся вокруг огром­но­го зим­не­го сада, созда­ю­ще­го соб­ствен­ный микроклимат.

Шип­ков раз­ра­бо­тал несколь­ко вари­ан­тов поля­ров. Так, ком­плекс «Пира­ми­да» мог бы состо­ять из 27 эта­жей, а широ­кое осно­ва­ни­ем дела­ло бы его устой­чи­вым к вет­ру. Квар­ти­ры рас­по­ла­га­лись бы по трём внут­рен­ним гра­ням, на пер­вом эта­же — обще­ствен­ная и тех­ни­че­ская зоны, зим­ний сад.

Поляр «Снеж­но­горск» для стро­и­те­лей Усть-Хан­тай­ской ГЭС на одну тыся­чу чело­век имел бы два шести­этаж­ных кор­пу­са, соеди­нён­ных кры­тым зим­ним садом с про­зрач­ным пере­кры­ти­ем. Ком­плекс вклю­чал бы: совет дома, быто­вые и тор­го­вые бло­ки, клуб, шко­лу, дет­ский сад, бас­сейн и мед­пункт. Этот поляр был утвер­ждён Сове­том мини­стров СССР, а его макет отправ­ля­ли на Все­мир­ную выстав­ку 1967 года.

Поля­ры Шип­ко­ва не вопло­ти­лись, но и не про­па­ли окон­ча­тель­но. Напри­мер, «Снеж­но­горск» вдох­но­вил фильм Сер­гея Гера­си­мо­ва «Любить чело­ве­ка»; Шип­ков же стал про­то­ти­пом глав­но­го героя. Сам он два года рабо­тал глав­ным архи­тек­то­ром Нориль­ска, поз­же при­зна­вая, что город стро­ил­ся по уже раз­ра­бо­тан­но­му ген­пла­ну с при­ме­не­ни­ем типо­вых хру­щё­вок с мате­ри­ка. Един­ствен­ное, что он тогда смог изме­нить, — доба­вить ярких кра­сок на фаса­ды панелек.

С нача­ла 1970‑х до сере­ди­ны 1980‑х годов Шип­ков рабо­тал в «север­ном» отде­ле ЛенЗ­НИ­И­ЭП, где пред­по­чи­та­ли не экс­пе­ри­мен­ти­ро­вать. Инсти­тут руко­во­дил стро­и­тель­ством Нады­ма, Били­би­но, Ново­го Урен­гоя, зани­мал­ся мас­со­вой застрой­кой на БАМе, Саха­лине, в Сиби­ри, Тюмен­ской обла­сти и на дру­гих север­ных территориях.

«Бумажная архитектура»

Все архи­тек­то­ры пери­о­ди­че­ски рабо­та­ют в стол, но быва­ют слу­чаи, когда ото­рван­ность про­ек­та от реаль­но­сти ста­но­вит­ся само­це­лью. «Бумаж­ной архи­тек­ту­ры», в отли­чие от дру­гих про­ек­тов, не мог­ло и не долж­но было быть в прин­ци­пе. Она суще­ство­ва­ла толь­ко на эски­зах и маке­тах, кото­рые раз­ные груп­пы моло­дых сто­лич­ных архи­тек­то­ров отправ­ля­ли на меж­ду­на­род­ные кон­кур­сы в 1970–1990‑х годах.

Худо­же­ствен­ная под­го­тов­ка у мос­ков­ских сту­ден­тов и выпуск­ни­ков была силь­ной, а реаль­ность (как вид­но на при­ме­ре Алек­сандра Шип­ко­ва) мог­ла лег­ко обло­мать энту­зи­азм тре­бо­ва­ни­я­ми типо­во­го стро­и­тель­ства. Отду­ши­ну нахо­ди­ли в чисто умо­зри­тель­ных про­ек­тах. Кон­кур­сан­ты совсем не пыта­лись при­бли­зить свет­лое буду­щее, как их пред­ше­ствен­ни­ки 1920‑х или 1960‑х, а про­сто рисо­ва­ли в своё удо­воль­ствие, прак­ти­че­ски не вкла­ды­вая ника­ко­го поли­ти­че­ско­го выска­зы­ва­ния в проекты.

Один из кор­ней «бумаж­ной архи­тек­ту­ры» тянет­ся к НЭРам. Сту­ден­ты Ильи Лежа­вы нача­ли участ­во­вать в кон­кур­сах ЮНЕСКО, OISTAT (Орга­ни­за­ция сце­но­гра­фов, теат­раль­ных архи­тек­то­ров и тех­ни­ков), а так­же в япон­ских Shinkenchiku и Glass — имен­но с послед­ни­ми чаще все­го ассо­ци­и­ру­ют­ся «бумаж­ни­ки» (в 1980‑х годах эко­но­ми­че­ски про­цве­та­ю­щая Япо­ния была лиде­ром в про­ве­де­нии мас­штаб­ных архи­тек­тур­ных конкурсов).

Парал­лель­но рабо­ты на меж­ду­на­род­ные кон­кур­сы посы­ла­ли и дру­гие моло­дые зод­чие, ведь для них, как рас­ска­зы­вал «бумаж­ник» Илья Уткин, всё было это весё­лым экс­пе­ри­мен­том и «меж­ду­со­бой­чи­ком». Так, Уткин с напар­ни­ком Алек­сан­дром Брод­ским сра­бо­та­лись, начав со сту­ден­че­ской стен­га­зе­ты, а затем лег­ко выпол­ня­ли кон­курс­ные зада­ния с кон­ца 1970‑х до нача­ла 1990‑х годов, при­ду­мы­вая сот­ни вари­ан­тов и делая упор на графику.

На кон­кур­сы посы­ла­ли самые необыч­ные про­ек­ты: «Хру­сталь­ный дво­рец», «Город-виа­дук», «Куколь­ный дом», «Квар­ти­ра для семьи ост­ро­ви­тя­ни­на», «Дом-экс­по­нат на тер­ри­то­рии музея XX века», «Дом для рыжих», «Гора с дырой». Не обхо­ди­лось без омма­жей — и не толь­ко глав­но­му уто­пи­сту в исто­рии искусств Пира­не­зи или рус­ским аван­гар­ди­стам, но так­же Феде­ри­ко Фел­ли­ни и даже Сти­ве­ну Спилбергу.

При этом совет­ские кон­кур­сан­ты доволь­но часто побеж­да­ли. При­зы ино­гда «обме­ни­ва­ли» у пар­тий­ных чинов­ни­ков на груп­по­вые поезд­ки для изу­че­ния архи­тек­ту­ры — так сту­ден­ты Лежа­вы посе­ти­ли США и Гол­лан­дию. В дру­гих слу­ча­ях с пре­мий поку­па­ли видео­маг­ни­то­фо­ны и аудио­тех­ни­ку в мага­зине «Берёз­ка».

«Бумаж­ни­ки» зна­ли, что про­ек­ты нико­гда не будут реа­ли­зо­ва­ны и не стре­ми­лись систе­ма­ти­зи­ро­вать свою рабо­ту — это остав­ля­ли дру­гим. Одним из лето­пис­цев, лиде­ров и про­па­ган­ди­стов направ­ле­ния стал Юрий Авва­ку­мов. Это он при­сво­ил позд­не­со­вет­ско­му фено­ме­ну запо­ми­на­ю­щий­ся тер­мин, ранее ассо­ци­и­ро­вав­ший­ся со ста­рин­ны­ми мега­ло­ман­ски­ми уто­пи­я­ми из гра­вюр Пира­не­зи и Леду.

После рас­па­да СССР боль­шин­ство «бумаж­ни­ков» почти сра­зу же пере­клю­чи­лось на реаль­ную архи­тек­тур­ную прак­ти­ку, оста­вив тео­ре­ти­че­ские про­ек­ты в про­шлом. Сре­ди них — Миха­ил Филип­пов, Миха­ил Белов, Миха­ил Хаза­нов, уже упо­ми­нав­ши­е­ся Илья Уткин с Алек­сан­дром Брод­ским и мно­гие дру­гие. Несмот­ря на то что порой они откре­щи­ва­лись от этих сту­ден­че­ских упраж­не­ний, имен­но их твор­че­ство и ста­ло финаль­ным аккор­дом совет­ских уто­пий. «Бумаж­ная архи­тек­ту­ра» 1980‑х нача­лась как фан­та­зия и пото­му лег­ко закон­чи­лась, рас­тво­рив­шись во времени.

На пер­вый взгляд, совет­ские архи­тек­то­ры часто пред­ла­га­ли немно­го наив­ные идеи, оче­вид­но несов­ме­сти­мые с цен­тра­ли­зо­ван­ным пла­ни­ро­ва­ни­ем и пар­тий­ны­ми лини­я­ми. Но ещё чаще зод­чие, сво­бод­ные от жела­ния понра­вить­ся част­но­му заказ­чи­ку, пред­ла­га­ли крайне акту­аль­ные и полез­ные мето­ды рабо­ты с застрой­кой, про­ек­ти­ро­ва­ли необыч­ные фор­мы, демон­стри­ро­ва­ли глу­бо­кое зна­ние исто­рии сво­ей про­фес­сии, а ино­гда и вовсе созда­ва­ли визи­о­нер­ские кон­цеп­ции, став­шие вос­тре­бо­ван­ны­ми гораз­до позже.

Совет­ские нере­а­ли­зо­ван­ные про­ек­ты — это не про­сто непо­стро­ен­ные дома или горо­да, а выра­же­ние веры и инте­ре­са к чему-то за пре­де­ла­ми обы­ден­но­сти. Ведь, несмот­ря ни на что, архи­тек­ту­ра — всё же самая опти­ми­стич­ная твор­че­ская дисциплина.

Читай­те также:

— Аван­гард­ный обще­пит: пред­на­зна­че­ние и архи­тек­ту­ра фаб­рик-кухонь;

— Под­зем­ные двор­цы: как скуль­пто­ры и худож­ни­ки укра­ша­ли мос­ков­ское мет­ро;

— Беля­е­во — навсе­гда? Рецен­зия на кни­гу Кубы Сно­пе­ка.