В 1896 году в Рос­сию при­е­хал аме­ри­кан­ский писа­тель, жур­на­лист и путе­ше­ствен­ник Джо­зайя Флинт. Его визит, целью кото­ро­го изна­чаль­но было посе­ще­ние сто­лич­ных горо­дов и зна­ком­ство с Львом Тол­стым, имел неожи­дан­ное про­дол­же­ние: наря­див­шись в вет­хий костюм нище­го, экс­цен­трич­ный аме­ри­ка­нец отпра­вил­ся бро­дить по стране в ком­па­нии обо­рван­цев. Ему дове­лось позна­ко­мить­ся с необыч­ным ремеслом про­фес­си­о­наль­ных нищих — людей, кото­рые пре­вра­ти­ли «хри­ста­рад­ни­че­ство» в насто­я­щий биз­нес. Этих «биз­не­сме­нов», актёр­ское мастер­ство кото­рых впе­чат­ли­ло бы само­го Ста­ни­слав­ско­го, Флинт опи­сал в сво­их путе­вых замет­ках.

VATNIKSTAN пред­ла­га­ет чита­те­лям позна­ко­мить­ся с его наблю­де­ни­я­ми и узнать, как попасть в «чёр­то­во гнез­до», при­тво­рить­ся кале­кой и позна­ко­мить­ся с пья­ной монашкой.

Очарованный странник

Преж­де чем перей­ти к стран­стви­ям Джо­зайи Флин­та по Рос­сии, сто­ит немно­го рас­ска­зать о нём самом. Выхо­дец из ува­жа­е­мой аме­ри­кан­ской семьи и пле­мян­ник извест­ной суф­ра­жист­ки и феми­нист­ки Фрэн­сис Уил­лард, он пред­по­чёл уни­вер­си­тет­ские сте­ны и карье­ру учё­но­го ски­та­ни­ям по миру и жиз­ни сре­ди оби­та­те­лей соци­аль­но­го дна. Флинт все­гда объ­яс­нял свой выбор мучив­шей с юных лет стра­стью к путе­ше­стви­ям, а точ­нее — к бро­дяж­ни­че­ству. Впер­вые буду­щий писа­тель сбе­жал из дома в пяти­лет­нем воз­расте, оби­дев­шись на няню, кото­рая нака­за­ла его за какой-то мел­кий про­сту­пок. После того как маль­чи­ка при­ве­ли домой, отец задал ему хоро­шую пор­ку, но нака­за­ние не про­из­ве­ло долж­но­го эффекта.

Сле­ду­ю­щую попыт­ку побе­га буду­щий писа­тель совер­шил, когда ему не было и 16 лет. На этот раз род­ным не уда­лось заста­вить его вер­нуть­ся. Сна­ча­ла Джо­зайя бро­сил кол­ледж и устро­ил­ся рабо­тать на желез­ную доро­гу, но вско­ре понял, что такая жизнь ему не по вку­су. Бег­лый под­ро­сток отпра­вил­ся бро­дяж­ни­чать, начал воро­вать, два­жды ока­зы­вал­ся за решёт­кой и одна­жды — в испра­ви­тель­ной коло­нии, куда попал за коно­крад­ство. После это­го на какое-то вре­мя он вер­нул­ся к нор­маль­ной жиз­ни, пере­брал­ся в Гер­ма­нию и посту­пил в уни­вер­си­тет. Но и там с учё­бой не сло­жи­лось, так как Флинт часто бро­сал заня­тия и отправ­лял­ся бро­дить по Евро­пе. Ему дове­лось позна­ко­мить­ся со мно­же­ством инте­рес­ных людей, сре­ди кото­рых были все­мир­но извест­ные лич­но­сти — напри­мер, дра­ма­тург Ген­рик Ибсен и писа­тель­ни­ца Гер­тру­да Стайн.

В 1896 году Флинт при­е­хал в Рос­сию. Фор­маль­ным пово­дом для путе­ше­ствия ста­ло откры­тие Все­рос­сий­ской про­мыш­лен­ной и худо­же­ствен­ной выстав­ки в Ниж­нем Нов­го­ро­де, куда аме­ри­ка­нец при­е­хал в каче­стве жур­на­ли­ста по про­тек­ции вли­я­тель­ных дру­зей. Ино­стран­ным кор­ре­спон­ден­там, осве­щав­шим рабо­ту выстав­ки, цар­ское пра­ви­тель­ство выда­ва­ло бес­плат­ные трёх­ме­сяч­ные биле­ты, поз­во­ляв­шие путе­ше­ство­вать в пер­вом клас­се по всем желез­но­до­рож­ным лини­ям стра­ны. Пона­ча­лу Флинт пла­ни­ро­вал посмот­реть сто­лич­ные горо­да и встре­тить­ся с Тол­стым. Одна­ко после недол­го­го пре­бы­ва­ния в Ясной Поляне он рез­ко изме­нил пла­ны. Путе­ше­ствен­ник вспоминал:

«Я был там 10 дней, и каж­дое утро при­хо­дил по край­ней мере один бро­дя­га. Всем им, похо­же, было извест­но уче­ние гра­фа Тол­сто­го, и они явля­лись к нему в дом в пол­ной уве­рен­но­сти, что здесь их хотя бы накор­мят. <…> Посто­ян­ные встре­чи с бро­дя­га­ми и рас­ска­зы о них, вполне есте­ствен­но, воз­бу­ди­ли моё любопытство».

Strassvuitye и Radi Krista

Итак, Флинт решил попро­бо­вать себя в роли рус­ско­го бро­дя­ги. Тол­стой одоб­рил это наме­ре­ние, заме­тив, что и сам после­до­вал бы при­ме­ру аме­ри­кан­ца, если бы не воз­раст. Рус­ский язык Флинт знал не очень хоро­шо — его сло­вар­ный запас насчи­ты­вал все­го 250 слов, — одна­ко мог снос­но изъ­яс­нять­ся на нём и пони­мать, что ему гово­рят. Кро­ме того, у него при себе был цен­ный доку­мент — пись­мо мини­стра путей сооб­ще­ния кня­зя Хил­ко­ва, кото­рое гаран­ти­ро­ва­ло отсут­ствие про­блем с поли­ци­ей. Впо­след­ствии про­бле­мы всё же воз­ни­ка­ли, но реша­лись доволь­но быстро:

«…чинов­ни­ки, кото­рым я пока­зы­вал пись­мо, никак не мог­ли взять в толк, как это я, Amerikanski бро­дя­га, рас­по­ла­гаю таким все­мо­гу­щим доку­мен­том. Боюсь, ино­гда их одо­ле­ва­ло иску­ше­ние аре­сто­вать меня по подо­зре­нию в мошен­ни­че­стве, но ни разу они на это не реши­лись… Рос­сий­ская „систе­ма“, оче­вид­но, не была под­го­тов­ле­на к встре­че с таким стран­ным субъ­ек­том, и меня отпускали…»

Флинт отпра­вил­ся в путе­ше­ствие в сопро­вож­де­нии мос­ков­ско­го сту­ден­та, кото­рый так­же изу­чал жизнь «босяц­ко­го сосло­вия». Что­бы не при­вле­кать к себе лиш­не­го вни­ма­ния, аме­ри­ка­нец зара­нее обза­вёл­ся костю­мом нище­го, кото­рый уже выру­чал его в Гер­ма­нии, Англии и Ита­лии. Рус­ские бро­дя­ги спо­кой­но отнес­лись к ново­му зна­ко­мо­му и даже дели­ли с ним скром­ные съест­ные при­па­сы. Скуд­ное зна­ние язы­ка и стран­ный акцент их, кажет­ся, не сму­ща­ли. По вос­по­ми­на­ни­ям Флин­та, бро­дя­ги лас­ко­во назы­ва­ли его «бра­тец изда­ле­ка», но никак не мог­ли понять, где имен­но нахо­дит­ся это «далё­ко»:

«Они веч­но стре­ми­лись раз­уз­нать, отку­да я родом (этот вопрос обыч­но зада­ют сра­зу после при­вет­ствия, Strassvuitye), и я вся­кий раз отве­чал им прав­ди­во. „Аме­ри­ка — Аме­ри­ка…“ — повто­ря­ли эти про­стые люди. „Аме­ри­ка в какой губер­нии будет?“ — имея в виду рос­сий­скую про­вин­цию. Мне никак не уда­ва­лось им рас­тол­ко­вать, что Аме­ри­ка нахо­дит­ся вовсе не в Рос­сии, кото­рой огра­ни­чи­вал­ся их мир, но всё же они назы­ва­ли меня „бра­тец изда­ле­ка“ и, долж­но быть, счи­та­ли новой раз­но­вид­но­стью сво­е­го сословия».

Флинт назы­вал рус­ских бро­дяг «горю­на­ми». Сей­час это сло­во исполь­зу­ет­ся для обо­зна­че­ния неболь­шой этни­че­ской груп­пы, про­жи­ва­ю­щей в Сум­ской обла­сти Укра­и­ны. Одна­ко когда-то так име­но­ва­ли себя нищие и бро­дя­ги доре­во­лю­ци­он­ной Рос­сии. Это под­твер­жда­ют наблю­де­ния американца:

«Бро­дя­ги назы­ва­ют себя наци­о­наль­ным про­зви­щем — „горю­ны“, то есть пла­каль­щи­ки или впав­шие в горе. Это сло­во явля­ет­ся их соб­ствен­ным изоб­ре­те­ни­ем. <…> Если спро­сить бро­дяг, отче­го они не рабо­та­ют (а подав­ля­ю­щее боль­шин­ство вполне спо­соб­но тру­дить­ся), они отве­тят самым несчаст­ным голо­сом, когда-либо дости­гав­шим люд­ско­го слу­ха: „Хозя­ин, горюн я — печаль­ник“. Их фило­со­фия, по всей види­мо­сти, утвер­жда­ет, что неко­то­рые чело­ве­че­ские суще­ства обре­че­ны жить в несча­стьях и печа­ли; к пред­ста­ви­те­лям дан­но­го сосло­вия они и отно­сят себя».

Джо­зайя Флинт опи­сы­вал «горю­нов» как людей, внешне мало отли­ча­ю­щих­ся от обыч­ных кре­стьян: гру­бо постри­жен­ная по сто­ро­нам коп­на волос с про­бо­ром посре­дине, лох­ма­тая боро­да, гру­бая зала­тан­ная одеж­да. Флинт вспоминал:

«Их лег­ко мож­но узнать, пото­му что, встре­чая Gospodin (джентль­ме­на) или любо­го дру­го­го чело­ве­ка, у кото­ро­го мож­но что-то выпро­сить, они сни­ма­ют свои заса­лен­ные шап­ки, скло­ня­ют кос­ма­тые голо­вы и бор­мо­чут Radi Krista».

По сло­вам Джо­зайи, «хри­ста­рад­ни­кам» пода­ва­ли охот­но, посколь­ку мно­гие жерт­ву­ю­щие были убеж­де­ны, что «подоб­ные бла­го­де­я­ния гото­вят место в раю». Флинт иро­нич­но замечал:

«Часто я слы­шал, как они [бро­дя­ги] гово­ри­ли, про­ся пода­я­ние: „Там тебе воз­даст­ся“, — и сми­рен­ные их дру­зья, каза­лось, счаст­ли­вы были услы­шать это обещание…».

Церковные нищие

Аме­ри­кан­ский путе­ше­ствен­ник отме­чал любо­пыт­ную чер­ту рус­ских бро­дяг — их кла­но­вость, суще­ство­ва­ние в стро­го орга­ни­зо­ван­ных груп­пах, обособ­лен­ных друг от дру­га. Он услов­но делил новых зна­ко­мых на «закон­ных» и «неза­кон­ных». К пер­вым Флинт отно­сил «рели­ги­оз­ных поби­ру­шек» — стран­ни­ков, а так­же тех, кто про­сил мило­сты­ню на папер­ти и соби­рал день­ги на построй­ку или вос­ста­нов­ле­ние церквей.

Флинт писал:

«…их защи­ща­ет цер­ковь и тер­пит поли­ция. Рели­ги­оз­ные поби­руш­ки счи­та­ют­ся неким при­выч­ным цер­ков­ным клас­сом, о них забо­тят­ся чуть ли не так же при­леж­но, как о священниках».

Далее он опи­сы­вал «мир­ских рели­ги­оз­ных нищих»:

«Он сто­ит с непо­кры­той голо­вой у цер­ков­ных врат или воз­ле како­го-либо свя­ти­ли­ща и дер­жит в руке блю­деч­ко, на кото­ром лежит ткань с выши­тым на ней кре­стом. Блю­деч­ко вез­де слу­жит ему passe-partout или отмыч­кой: под этим пред­ло­гом он появ­ля­ет­ся в ресто­ра­нах, на желез­но­до­рож­ных вок­за­лах и в дру­гих обще­ствен­ных местах. Как ска­зал мне один рус­ский джентль­мен: „Нель­зя про­гнать чело­ве­ка с кре­стом в руке“; поэто­му тако­му нище­му поз­во­ля­ет­ся вхо­дить туда, куда ему толь­ко заблагорассудится».

Джо­зайя заме­чал, что нема­ло бро­дяг, поль­зу­ясь набож­но­стью окру­жа­ю­щих, поку­па­ли себе блю­деч­ко и крест, обза­во­ди­лись соот­вет­ству­ю­щим оде­я­ни­ем и выда­ва­ли себя за рели­ги­оз­ных нищих, что при­но­си­ло им нема­лый доход. Под­твер­жде­ние тому мож­но най­ти в рабо­те рус­ско­го пра­во­ве­да Авгу­ста Левен­сти­ма «Про­фес­си­о­наль­ное нищен­ство» (1900). Левен­стим рас­ска­зы­вал о стро­гом поряд­ке, кото­рый был уста­нов­лен в сооб­ще­стве цер­ков­ных попро­ша­ек. Напри­мер, нищий, кото­рый про­сил мило­сты­ню во вре­мя обед­ни, обя­зан был усту­пить своё место това­ри­щу на вре­мя все­нощ­ной и вечер­ней. В Кие­ве к цер­ков­ным две­рям не допус­ка­ли сле­пых, посколь­ку счи­та­лось, что они и так зара­ба­ты­ва­ли доста­точ­но, попро­шай­ни­чая на ярмар­ках. Как пра­ви­ло, цер­ков­ные нищие пред­став­ля­ли собой замкну­тое сооб­ще­ство и не при­ни­ма­ли людей со сто­ро­ны. Тех, кто настой­чи­во пытал­ся про­ник­нуть в их ряды, мог­ли жесто­ко избить. Мно­гие посто­ян­но пьян­ство­ва­ли и «поль­зо­ва­лись извест­ным достат­ком», посколь­ку обыч­но даром полу­ча­ли еду от мест­ных лавоч­ни­ков и юти­лись в дешё­вых углах.

В кни­ге исто­ри­ка Ива­на Пры­жо­ва «Два­дцать шесть мос­ков­ских лже­про­ро­ков, лже­ю­ро­ди­вых, дур и дура­ков» (1864) мож­но най­ти мно­же­ство опи­са­ний таких «нищих». Напри­мер, про­жи­вав­ший в Москве фаб­рич­ный кре­стья­нин Фёдор, не взи­рая на про­те­сты сво­их обес­пе­чен­ных детей, до кон­ца жиз­ни про­сил мило­сты­ню на папер­ти и при­тво­рял­ся юродивым:

«Он ходил в чёр­ном заса­лен­ном полу­каф­тане, с длин­ны­ми воло­са­ми, без шап­ки и босой во вся­кое вре­мя года. На голо­ве у него был какой-то обруч, обёр­ну­тый чёр­ною саль­ною тряп­кою с наши­тым на ней позу­мент­ным кре­сти­ком. Носил он длин­ную пал­ку с желез­ным на ниж­нем кон­це остри­ём, на верх­нем же сде­лан был крест, обши­тый шёл­ко­вы­ми тря­пич­ка­ми, на кото­рых раз­ве­ша­ны были метал­ли­че­ские цер­ков­ные образки».

В таком виде Фёдор бро­дил по горо­ду, рас­пе­вая псал­мы, а ино­гда нару­шал пени­ем поря­док цер­ков­ной служ­бы. С теми, кто пытал­ся заста­вить его замол­чать, без стес­не­ния всту­пал в спо­ры пря­мо в церк­ви. После, рас­по­ло­жив­шись в мона­стыр­ской гале­рее, он сно­ва гром­ко пел. Фёдор пре­ры­вал­ся толь­ко на тихую молит­ву, во вре­мя кото­рой «делал раз­ма­ши­стые кре­сты с силь­ны­ми уда­ра­ми по голо­ве, гру­ди и пле­чам» и кла­нял­ся с таким усер­ди­ем, что гром­ко сту­кал­ся лбом о камен­ный пол.

Сер­до­боль­ные и довер­чи­вые бого­моль­цы охот­но пода­ва­ли ему мило­сты­ню и про­си­ли «помя­нуть за упо­кой или за здра­вие тако­го-то». По окон­ча­нии цер­ков­ной служ­бы Фёдор ста­но­вил­ся посре­ди мона­стыр­ской пло­ща­ди, выста­вив впе­ред руку с жез­лом, кото­рый был обмо­тан обрыв­ка­ми тка­ни. По сло­вам Фёдо­ра, в эти обрыв­ки были заши­ты части­цы свя­тых мощей. Люди похо­ди­ли к нему, цело­ва­ли крест, пода­ва­ли день­ги сно­ва про­си­ли помя­нуть близких:

«Бес­пре­рыв­ный пере­чень душ, кото­рых он отка­зы­вал­ся поми­нать, надо­едал ему; и вот, едва кре­стья­нин или кре­стьян­ка откро­ет рот и успе­ет вымол­вить: „Помя­ни…“ — свя­то­ша пре­ры­ва­ет нача­тую фра­зу лако­ни­че­ски­ми воз­гла­са­ми с кива­ни­ем голо­вой: „Знаю… знаю кого, знаю…“. Удив­лён­ные бого­моль­цы бла­го­го­вей­но кре­стят­ся и шеп­чут меж­ду собой: „Вот уж под­лин­но-то свя­тая душень­ка! Ты толь­ко рот рази­нешь, а уж он и зна­ет, кого нуж­но помянуть“».

Кубраки

К «осед­лым» нищим, про­ся­щим мило­сты­ню на папер­ти, Флинт при­чис­лял и тех, кто соби­рал день­ги на построй­ку или вос­ста­нов­ле­ние церк­вей. На самом деле очень часто эти люди пус­ка­лись в дли­тель­ные путе­ше­ствия по горо­дам и сёлам. В зави­си­мо­сти от мест­но­сти, таких бро­дяг назы­ва­ли «куб­ра­ка­ми», «лабо­ря­ми», «про­ша­ка­ми» или «запро­щи­ка­ми». Без­услов­но, сре­ди них было нема­ло тех, кто дей­стви­тель­но соби­рал день­ги на бла­гое дело, одна­ко мошен­ни­ков тоже хватало.

Сбор­щи­кам тре­бо­ва­лись осо­бые доку­мен­ты, но полу­чить их не состав­ля­ло тру­да — были бы день­ги. Жела­ю­щий посвя­тить себя это­му реме­с­лу отыс­ки­вал в окрест­но­стях какую-нибудь бед­ную, — а ино­гда и не бед­ную — цер­ковь и заклю­чал сдел­ку со свя­щен­ни­ком или дья­ко­ном, что обхо­ди­лось в 40–50 руб­лей. Затем сле­до­ва­ло обра­тить­ся в кон­си­сто­рию, запла­тить ещё 30 руб­лей и полу­чить кни­гу для сбо­ра пожерт­во­ва­ний. После это­го мож­но было отправ­лять­ся в путь. Сбор­щи­ки бро­ди­ли меся­ца­ми, воз­вра­ща­ясь толь­ко к нача­лу поле­вых работ. Пода­я­ние соби­ра­ли не толь­ко день­га­ми, но и хле­бом. В полу­чен­ную от кон­си­сто­рии книж­ку ниче­го не запи­сы­ва­лось, но пре­тен­зий это не вызы­ва­ло вви­ду негра­мот­но­сти кре­стьян. Таким обра­зом, за дохо­да­ми сбор­щи­ков никто не сле­дил, и те отда­ва­ли церк­вям толь­ко часть сум­мы — как пра­ви­ло, мень­шую. Жили такие сбор­щи­ки непло­хо и мно­го пьян­ство­ва­ли. Это явле­ние было так рас­про­стра­не­но, что кре­стьяне уже не вери­ли бро­дя­гам и посме­и­ва­лись над ними. Левен­стим писал:

«Сбор­щи­ки про­сят „на цер­ков­ное стро­е­ние“, а кре­стьяне, сме­ясь, гово­рят: „на кабац­кое разорение“».

Ещё хит­рее были сбор­щи­ки, поби­рав­ши­е­ся в севе­ро-запад­ных губер­ни­ях и Цар­стве Поль­ском, где про­жи­ва­ло нема­ло като­ли­ков. Чита­ем у Левенстима:

«У сво­их еди­но­вер­цев они про­сят на воз­об­нов­ле­ние пого­рев­ших церк­вей, у като­ли­ков же выда­ют себя за послов само­го „папе­жа“, иду­щих по его пору­че­нию соби­рать день­ги на новый костёл в Риме…»

Бро­дя­ги даже обза­во­ди­лись белы­ми костёль­ны­ми рубаш­ка­ми и слу­жи­ли като­ли­че­ские молеб­ны в домах довер­чи­вых бого­моль­цев. Стре­мясь уве­ли­чить зара­бо­ток, они мог­ли выда­ва­ли себя за зна­ха­рей и колдунов.

В 1876 году «лавоч­ку» при­кры­ли. Точ­нее, попы­та­лись. Свя­тей­ший Синод обра­тил вни­ма­ние на то, что при сбо­ре пода­я­ний про­ис­хо­дит мно­го зло­упо­треб­ле­ний, и пред­пи­сал соблю­дать край­нюю осто­рож­ность в выбо­ре сбор­щи­ков. Кро­ме того, отныне сбор­щи­ком той или иной церк­ви мог стать толь­ко кре­стья­нин мест­но­го прихода.

Левен­стим опи­сы­вал хит­ро­ум­ную схе­му, при­ду­ман­ную оби­та­те­ля­ми села Пия­воч­ное озе­ро Арза­мас­ско­го уез­да Ниже­го­род­ской губер­нии. Вся его муж­ская часть бро­си­ла зем­ле­де­лие и соби­ра­ла день­ги для постро­е­ния церк­вей. Зара­бо­ток неиз­мен­но про­пи­вал­ся, за что село про­зва­ли «Пья­ниш­ным озе­ром». Не желая отка­зы­вать­ся от доход­но­го про­мыс­ла, мошен­ни­ки заклю­ча­ли сдел­ки со сго­вор­чи­вы­ми кре­стья­на­ми из дру­гих при­хо­дов, поку­па­ли выдан­ные им доку­мен­ты и сно­ва отправ­ля­лись соби­рать пожертвования.

Иерусалимцы

Вер­нём­ся к путе­вым замет­ка­ми Джо­зайи Флин­та. Рас­ска­зы­вая о рели­ги­оз­ных нищих, он так­же упо­ми­нал стран­ни­ков или паломников:

«…это так­же пре­ста­ре­лые кре­стьяне, кото­рые дали обет отпра­вить­ся пеш­ком к какой-либо отда­лён­ной свя­тыне, неред­ко нахо­дя­щей­ся на рас­сто­я­нии тыся­чи миль. Денег они берут с собой ров­но столь­ко, сколь­ко пона­до­бит­ся на све­чи, кото­рые они ста­вят у алта­рей в хра­мах, где молят­ся по пути; в отно­ше­нии еды и ноч­ле­га они пола­га­ют­ся на мило­сер­дие встреч­ных… их повсю­ду радуш­но при­ни­ма­ют. Им нико­гда не пред­ла­га­ют мило­сты­ню, так как извест­но, что денег они не возь­мут. Им нуж­но лишь немно­го еды…»

Здесь же Флинт рас­ска­зы­вал о мона­шен­ках, кото­рые «пре­крас­но уме­ют поль­зо­вать­ся сво­и­ми чара­ми» и, если моло­ды и кра­си­вы, могут собрать доволь­но мно­го денег. При этом он заме­чал, что ему не раз при­хо­ди­лось видеть под­вы­пив­ших мона­ше­нок, чьё пове­де­ние «отнюдь не соот­вет­ство­ва­ло рели­ги­оз­но­му призванию».

Слож­но ска­зать, дей­стви­тель­но ли Флинт верил в искрен­ность помыс­лов этих мона­ше­нок или писал о них с иро­ни­ей. Так или ина­че, есть все осно­ва­ния пола­гать, что он наткнул­ся на ещё одну рас­про­стра­нён­ную кате­го­рию мошен­ни­ков — «еру­са­лим­цев», как назы­вал их Левен­стим. Они носи­ли чёр­ное пла­тье, напо­ми­на­ю­щее мона­ше­ское оде­я­ние, на людях вели себя очень скром­но и сдер­жан­но. Левен­стим писал:

«…мно­го [их] мож­но встре­тить в Москве и про­вин­ции, в осо­бен­но­сти сре­ди мел­ко­го купе­че­ства, где они рас­ска­зы­ва­ют небы­ли­цы о том, что они виде­ли на белом све­те. Прось­бы их тес­но свя­за­ны со свя­ты­ми дела­ми. У одно­го бла­го­де­те­ля мона­хи­ня про­сит на доро­гу в Иеру­са­лим, у дру­го­го — на све­чу, кото­рую ей надо поста­вить перед обра­зом в Поча­ев­ской Лав­ре, а тре­тье­му она про­да­ёт „зем­ли­цы иор­дан­ской“ или „лекар­ствие супро­тив запоя“. Они обхо­дят всех, пра­во­слав­ных, рас­коль­ни­ков и като­ли­ков… В доме ста­ро­ве­ров они хва­лят рас­кол, перед пра­во­слав­ным они кор­чат из себя набож­ных людей, а у като­ли­ков рас­ска­зы­ва­ют о рим­ском папе».

Гусляки

Перей­дём к «неза­кон­ным» бро­дя­гам или «горю­нам», как назы­ва­ет их Флинт. Для нача­ла позна­ко­мим­ся с угрю­мы­ми гус­ля­ка­ми, кото­рые полу­чи­ли своё назва­ние от Гус­лиц — мест­но­сти на тер­ри­то­рии Бого­род­ско­го уез­да Мос­ков­ской губер­нии, куда вхо­ди­ло несколь­ко дере­вень. Это место при­об­ре­ло дур­ную репу­та­цию задол­го до визи­та Флин­та в Рос­сию. Счи­та­ет­ся, что в кон­це XVII века после стре­лец­ких бун­тов в гус­лиц­кие леса и боло­та бежа­ли гони­мые за ста­рую веру царём стрель­цы и бояре.

В руко­пи­си «Иосиф на камне», кото­рую напи­сал игу­мен, жив­ший в ски­те непо­да­лё­ку, гово­ри­лось: «Род гус­ля­ков дре­вен и сла­вен бысть, повёл­ся он от непо­кор­ных бояр и стрель­цов». Поз­же, во вре­ме­на цер­ков­но­го рас­ко­ла, в Гус­ли­цах сфор­ми­ро­ва­лась боль­шая общи­на ста­ро­об­ряд­цев, кото­рые, соглас­но Флин­ту и дру­гим источ­ни­кам, неред­ко зани­ма­лись пре­ступ­ным ремеслом. Флинт опи­сы­вал гус­ля­ков так:

«…про­мы­сел у них цели­ком и пол­но­стью кри­ми­наль­ный. Они печа­та­ют фаль­ши­вые ассиг­на­ции, под­де­лы­ва­ют пас­пор­та и сви­де­тель­ства о кре­ще­нии, попро­шай­ни­ча­ют, вору­ют, так что поли­ции при­хо­дит­ся неустан­но за ними при­смат­ри­вать. Для види­мо­сти они изго­тов­ля­ют раз­ные побря­куш­ки, цвет­ные кар­тин­ки и игруш­ки, но всё это толь­ко пред­лог для того, что­бы полу­чить раз­ре­ше­ние сто­ять на тро­туа­рах, изоб­ра­жая улич­ных тор­гов­цев и лоточников».

Флинт заме­чал, что, в отли­чие от боль­шин­ства бро­дяг, гус­ля­ки очень береж­ли­вы и рав­но­душ­ны к алко­го­лю. Его сло­ва под­твер­ждал путе­ше­ствен­ник, писа­тель и этно­граф Сер­гей Мак­си­мов, кото­рый опи­сал жизнь рус­ских бося­ков и ски­таль­цев в иссле­до­ва­нии «Бро­дя­чая Русь Хри­ста-ради» (1877). Мак­си­мов писал:

«Гус­ляк всю доро­гу трезв. Как ста­ро­вер, он мало пьёт вод­ки и во всём воз­дер­жан. <…> Вме­сто „души нарас­паш­ку“, он угрюм и скры­тен, и для того два язы­ка знает».

О тай­ном язы­ке гус­ля­ков писал и Джо­зайя Флинт:

«Гово­рят они на двух язы­ках: на рус­ском и на жар­гоне, кото­рый у них игра­ет роль чуть ли не род­но­го языка».

Име­ет­ся в виду масой­ский язык — раз­но­вид­ность офен­ско­го язы­ка, о кото­ром мы уже рас­ска­зы­ва­ли. На масой­ском гово­ри­ли уро­жен­цы Гус­лиц, а точ­нее — жите­ли дерев­ни Ели­за­ро­во. Как и дру­гие тай­ные язы­ки, он не исполь­зо­вал­ся в обыч­ном обще­нии и был необ­хо­дим для пере­да­чи инфор­ма­ции исклю­чи­тель­но «сво­им», посколь­ку «биз­нес» гус­ля­ков был тес­но свя­зан с кри­ми­на­лом. Неко­то­рые сло­ва, кото­рые мы исполь­зу­ем в совре­мен­ной речи, при­шли к нам из лек­си­ко­на бро­дя­чих тор­гов­цев и пре­ступ­ни­ков. Кое-что из масойского:

«Масы жихру­ют клё­во, пока бря­ем клё­вую бряй­ку» — «Мы живём хоро­шо, пока едим хоро­шую еду».

Преж­де все­го гус­ля­ки были извест­ны как фаль­ши­во­мо­нет­чи­ки и тор­гов­цы под­дель­ны­ми доку­мен­та­ми. Кро­ме того, они непло­хо зара­ба­ты­ва­ли на про­да­же образ­ков, натель­ных кре­стов и про­чей рели­ги­оз­ной атри­бу­ти­ки. Её про­из­вод­ство они стре­ми­лись сде­лать как мож­но более дешё­вым, а сам товар про­да­ва­ли втри­до­ро­га. Охот­ни­ков купить кра­си­вую под­дел­ку нахо­ди­лось нема­ло, осо­бен­но в южных губер­ни­ях. Мак­си­мов рассказывал:

«Надо каприз­но­му бога­чу на Дону ста­рин­ный образ пра­дед­ско­го дела (и денег он за него, по каза­чье­му богат­ству, ника­ких не пожа­ле­ет) — гус­ляк дела­ет образ из зелё­ной меди, кла­дёт её часа на два в солё­ную воду, потом подер­жит толь­ко над наша­тыр­ны­ми пара­ми — и гото­во: как буд­то сам пат­ри­арх мос­ков­ский Иосиф такой крест носил и таким обра­зам молил­ся. Гус­ляк и дон­ским щего­ли­хам-рас­коль­ни­цам умел уго­дить: четы­рёх­ко­неч­ные тель­ные кре­сты он дела­ет… что­бы похо­ди­ли на финиф­тя­ные, и мож­но было брать за них дороже».

Часто гус­ля­ки соби­ра­ли мило­сты­ню, выда­вая себя за пого­рель­цев. О том, как это про­ис­хо­ди­ло, мы можем узнать из рас­ска­за «Гус­ли­цы и гус­ля­ки» Вла­ди­ми­ра Гиля­ров­ско­го. «Пого­рель­цы» отправ­ля­лись бро­дить по горо­дам и сёлам, пред­ва­ри­тель­но обза­ве­дясь «вик­тор­кой» — фаль­ши­вым сви­де­тель­ством на сбор пода­я­ния в поль­зу пого­рев­ших или постра­дав­ших от голо­да и неуро­жая. Авто­ры фаль­ши­вок гра­мот­но­стью не отли­ча­лись, о чём мож­но судить по «вик­тор­ке», текст кото­рой при­во­дил Гиляровский:

«Сви­те­тел­ство

Выда­но сие сви­де­тель­ство хесья­нам дерев­ни Ива­нов­ки Вла­сьев­скай вола­сти Тан­бов­скай губер­ния и уез­да Ива­ну Ники­те­ну и Хве­до­ру Васи­лье­ву из Вла­сьев­ска­го волас­на­го Прав­ле­нея, втом, что 11 сего Майя года 1882 озна­че­ная Ива­нов­ка дерев­ня сплош вся выго­ре­ла и хре­сьяне встраш­ном бед­ствие нахо­дют­ца, пачи­му попро­збе им воласт­ное Вла­сьев­скае Прав­ле­нея и выда­ло для­ра­ди сбо­ра на пога­ре­лое место павсе­мес­ным местам Рас­сеи сие сви­де­тель­ство спри­са­во­куп­ле­ни­ем волас­ной казен­ной печяти».

Поми­мо «вик­то­рок» Гиля­ров­ский упо­ми­нал «малаш­ки» — фаль­ши­вые пас­пор­та, кото­ры­ми гус­ля­ки запа­са­лись перед при­ез­дом в Моск­ву. По одно­му из пас­пор­тов они устра­и­ва­лись на рабо­ту, обкра­ды­ва­ли хозя­и­на, скры­ва­лись, а затем вновь посту­па­ли на рабо­ту по дру­го­му доку­мен­ту. Кра­жа повто­ря­лась. И так до тех пор, пока пас­пор­та не заканчивались.

Появ­ля­ют­ся гус­ля­ки и в зна­ме­ни­той кни­ге «Москва и моск­ви­чи». Гиля­ров­ский воз­му­щал­ся, что мос­ков­ских пожар­ных мно­гие назы­ва­ли обид­ным сло­вом «пожар­ни­ки», и пояс­нял, что рань­ше «пожар­ни­ка­ми» в Москве иро­нич­но назы­ва­ли насто­я­щих и мни­мых погорельцев:

«Бабы с ребя­тиш­ка­ми езди­ли в санях соби­рать пода­я­ние день­га­ми и барах­лом, предъ­яв­ляя удо­сто­ве­ре­ния с гер­бо­вой печа­тью о том, что предъ­яви­те­ли сего едут по сбо­ру пожерт­во­ва­ний в поль­зу сго­рев­шей дерев­ни или села. Неко­то­рые из них поку­па­ли осо­бые сани, с обо­жжён­ны­ми кон­ца­ми оглоб­лей, уве­ряя, что они толь­ко сани и успе­ли вырвать из огня.
„Горе­лые оглоб­ли“, — ост­ри­ли моск­ви­чи, но всё-таки пода­ва­ли. Когда у ворот како­го-нибудь дома в глу­хом пере­ул­ке оста­нав­ли­ва­лись сани, ребя­тиш­ки вбе­га­ли в дом и докладывали:
— Мама, пожар­ни­ки приехали!
Две мест­но­сти постав­ля­ли „пожар­ни­ков“ на всю Моск­ву. Это Бого­род­ский и Верей­ский уез­ды. Пер­вые назы­ва­лись „гус­ля­ки“, вто­рые — „шува­ли­ки“».

Шувалики

Шува­ли­ки жили непо­да­лё­ку от гус­ля­ков, в Верей­ском уез­де Мос­ков­ской губер­нии. Они были совсем не похо­жи на сосе­дей, люби­ли как сле­ду­ет выпить и погу­лять. Вот что рас­ска­зы­вал о них Джо­зайя Флинт:

«В рос­сий­ской пере­пи­си они запи­са­ны кре­стья­на­ми и в самом деле при­тво­ря­ют­ся, что часть года рабо­та­ют… Они отправ­ля­ют­ся в путь два­жды в год и пред­по­чи­та­ют совер­шать набе­ги на Там­бов­скую, Воро­неж­скую и про­чие губер­нии до само­го Дона. Рус­ские назы­ва­ют их гра­би­те­ля­ми и пере­ска­зы­ва­ют ужас­ные исто­рии о раз­лич­ных раз­бой­ных напа­де­ни­ях, но горю­ны счи­та­ют Сhouvaliki про­сты­ми попро­шай­ка­ми, и мне кажет­ся, что они пра­вы. Вер­нув­шись из сво­их путе­ше­ствий, кото­рые длят­ся до несколь­ких недель, они могут во вре­мя оргии еди­ным махом спу­стить все собран­ные деньги».

Дей­стви­тель­но, в источ­ни­ках, кото­рые нам уда­лось отыс­кать, не встре­ча­ют­ся упо­ми­на­ния о том, что шува­ли­ки зани­ма­лись раз­бо­ем. Мак­си­мов опи­сы­вал их как хули­га­нов, без­дель­ни­ков и пьяниц:

«Это — бро­дя­ги насто­я­щие: ремес­ла ника­ко­го не зна­ют, това­ра с собой не берут, а идут про­сто клян­чить и соби­рать мило­сты­ню. Все — народ про­стой и чёр­ный: лжёт и уни­жа­ет­ся, что собе­рёт, то и про­пьёт, в этом они — не чета трез­вым гус­ля­кам: по посто­я­лым дво­рам, идя со сбо­ром, шува­ли­ки без­об­раз­ни­ча­ют, хва­ста­ют­ся, пьян­ству­ют и ведут непо­доб­ные речи, а, при­дя домой, оста­ют­ся таки­ми же».

Левен­стим писал, что, несмот­ря на вред­ные при­выч­ки, шува­ли­ки не бед­ство­ва­ли. Они зани­ма­лись зем­ле­де­ли­ем, а по окон­ча­нии поле­вых работ ухо­ди­ли на про­мы­сел. Осе­нью бро­дя­ги отправ­ля­лись в чер­но­зём­ные губер­нии — Туль­скую, Воро­неж­скую — и про­си­ли «на неуро­жай и гра­до­би­тие», зимой — в Поль­шу, Фин­лян­дию и При­бал­ти­ку, где при­ки­ды­ва­лись пого­рель­ца­ми, вес­ной — в Петер­бург и Моск­ву, где часто появ­ля­лись в дач­ных мест­но­стях под видом мона­хов, соби­ра­ю­щих «на Афон или калик и убо­гих». Мак­си­мов рас­ска­зы­вал о похож­де­ни­ях шуваликов:

«Уме­ют при­тво­рять­ся глу­хо­не­мы­ми и юро­да­ми, наве­ши­вая на шею вся­кой непод­хо­дя­щей дря­ни, в виде зубьев, побря­ку­шек <…> выда­вая себя за пого­рель­цев, целы­ми тол­па­ми они ста­но­вят­ся на коле­ни и уме­ют рас­ска­зать ужа­са­ю­щие подроб­но­сти. Пере­па­да­ет за то в их лов­кие руки добы­чи от пол­тин­ни­ка и до руб­ля в день, мно­го хле­ба и вся­ко­го тря­пья. Негод­ное тря­пьё они про­да­ют в Воро­не­же „шиба­ям“ [тор­гов­цам-пере­куп­щи­кам], а зер­но­вой хлеб почти на самом месте сбо­ра. Воз­вра­ща­ют­ся домой вся­кий раз с лошад­кой, а самым лов­ким уда­ёт­ся выме­нять не одну и с хоро­шей лих­вой продать…»

При­чи­на воз­ник­но­ве­ния про­фес­си­о­наль­но­го попро­шай­ни­че­ства у гус­ля­ков более-менее понят­на: потом­кам бег­лых стрель­цов и пре­сле­ду­е­мым цер­ко­вью ста­ро­ве­рам жилось непро­сто. С шува­ли­ка­ми дело обсто­ит ина­че. По сло­вам Левен­сти­ма, у них были все усло­вия для сытой и без­бед­ной жиз­ни: лес, залив­ные луга, боль­шие тер­ри­то­рии для выпа­са ско­та. По одной из выска­зан­ных им вер­сий, рань­ше шува­лов­ские кре­стьяне зани­ма­лись плот­ни­че­ством, ходи­ли на зара­бот­ки в запад­ные губер­нии, где и позна­ко­ми­лись с босяц­ким про­мыс­лом. По дру­гой вер­сии, они дол­гое вре­мя жили в нище­те из-за поме­щи­ка, управ­ля­ю­щие кото­ро­го непо­силь­ны­ми побо­ра­ми и посто­ян­ной бар­щи­ной заму­чи­ли кре­пост­ных так, что те ушли на оброк. Но так как оброк был очень велик, они ста­ли попол­нять его про­ше­ни­ем мило­сты­ни, сбор кото­рой посте­пен­но вошёл в обы­чай. По сло­вам Мак­си­мо­ва, шува­ли­ки не виде­ли в сво­ём про­мыс­ле ниче­го постыд­но­го и были убеж­де­ны, что «кто пло­хо добы­ва­ет, за того и дев­ка не пой­дёт замуж».

Калуны

В путе­вых запис­ках Джо­зайя Флинт рас­ска­зы­вал и о калу­нах (от сло­ва «калить» — попро­шай­ни­чать). Калу­ны — это жите­ли дере­вень в окрест­но­стях Саран­ска и Инсар­ска Пен­зен­ской губер­нии, кото­рые, будучи лов­ки­ми мани­пу­ля­то­ра­ми, были гото­вы пой­ти на мно­гое ради щед­ро­го пода­я­ния. Аме­ри­кан­ский путе­ше­ствен­ник о них писал:

«…отправ­ля­ют­ся попро­шай­ни­чать сра­зу после окон­ча­ния жат­вы. Все спо­соб­ные пере­дви­гать­ся, за исклю­че­ни­ем самых ста­рых и моло­дых, уез­жа­ют в теле­гах „на рабо­ту“, как это у них назы­ва­ет­ся. Те, у кого нет сле­пых или увеч­ных детей, нани­ма­ют их в сосед­них дерев­нях. Цен­тром это­го про­мыс­ла явля­ет­ся дерев­ня Акше­нас, куда кре­стьяне посы­ла­ют на про­да­жу сво­их калеч­ных детей. Воз­вра­ще­ние этих ватаг домой отме­ча­ет­ся пир­ше­ства­ми и орги­я­ми. Глав­ный их празд­ник устра­и­ва­ет­ся в Михай­лов день, 8 нояб­ря, и в этот день они тра­тят всё собран­ное до копей­ки. Сле­ду­ю­щая поезд­ка совер­ша­ет­ся зимой, воз­вра­ща­ют­ся они к Вели­ко­му посту. В тре­тий раз они воз­вра­ща­ют­ся домой к Тро­и­цы­но­му дню».

Левен­стим назы­вал Пен­зен­скую губер­нию «самым круп­ным нищен­ским гнез­дом». Его сло­ва под­твер­ждал Мак­си­мов, кото­рый писал, что в деревне Голи­цы­но, где про­жи­ва­ло мно­го калу­нов, из 300 дво­ров на про­мы­сел отправ­ля­лось более 200, в деревне Акше­нас из 120 дво­ров не зани­ма­лись попро­шай­ни­че­ством толь­ко четы­ре, а в Гер­ма­ков­ке «кали­ло» всё село.

По сло­вам Левен­сти­ма, калу­ны «вели нищен­ский про­мы­сел в самых широ­ких раз­ме­рах» и зара­ба­ты­ва­ли боль­шие день­ги. Они отправ­ля­лись бро­дяж­ни­чать целы­ми семья­ми и даже нани­ма­ли работ­ни­ков. В основ­ном это были дети и кале­ки, кото­рым пода­ва­ли боль­ше, чем дру­гим нищим. Пла­ти­ли калу­ны хоро­шо, но обхо­ди­лись с наём­ны­ми попро­шай­ка­ми очень жесто­ко. Мак­си­мов писал, что тем, кто к кон­цу дня не соби­рал тре­бу­е­мой сум­мы, устра­и­ва­ли «доб­рую встрёп­ку»: поро­ли роз­га­ми, лиша­ли пищи или выстав­ля­ли полу­го­лы­ми на мороз. Неко­то­рые дети «теря­лись» (ско­рее все­го, уми­ра­ли в доро­ге), дру­гие воз­вра­ща­лись домой в пла­чев­ном состо­я­нии. Мак­си­мов рассказывает:

«…слу­ча­ет­ся, что, взяв­ши двух-трёх маль­чи­ков, не при­во­зят ни одного.
— Куда дел?
— Бог весть: муд­ре­но-ли балов­ню-маль­чиш­ке в чужих людях заблу­дить­ся и запропаститься.
Вот как опи­сы­ва­ет… оче­ви­дец тех маль­чи­ков, кото­рым уда­ет­ся воз­вра­тить­ся с про­мыс­ла: „Что это за суще­ства? Одни ске­ле­ты. Одеж­да обо­рван­ная, изно­шен­ная… Лицо впа­лое, блед­ное, гла­за крас­ные… с выво­ро­чен­ны­ми века­ми; поход­ка вялая“».

Наём­ные работ­ни­ки мог­ли пере­да­вать­ся или пере­про­да­вать­ся от одно­го калу­на дру­го­му. Впро­чем, неко­то­рые и сами были не прочь себя про­дать. Левен­стим писал, что в пред­две­рии какой-нибудь круп­ной ярмар­ки в окрест­ных селе­ни­ях соби­ра­лись кале­ки, кото­рые выстав­ля­ли себя «напо­каз и на продажу».

Ино­гда детей-калек отда­ва­ли калу­нам роди­те­ли, посколь­ку такой ребё­нок был боль­шой обу­зой для кре­стьян­ской семьи. Неко­то­рые сбор­щи­ки мило­сты­ни искус­но ими­ти­ро­ва­ли уве­чья. Мак­си­мов рассказывал:

«Завя­зал пра­вую здо­ро­вую руку за спи­ну под пла­тье, опу­стил рукав бол­тать­ся… вот и без­ру­кий. Или подо­брал любое коле­но на дере­вян­ную колод­ку, под­ло­жил на неё что-нибудь мяконь­кое, при­вя­зал покреп­че: вот и безногий».

После най­ма работ­ни­ков калу­ны отправ­ля­лись в путь на кибит­ках. Для того что­бы при­дать кибит­кам потрё­пан­ный вид, на ткань наши­ва­ли мно­же­ство заплат. Кро­ме того, пен­зен­цы зара­нее обза­во­ди­лись под­дель­ны­ми пас­пор­та­ми, где ста­ви­лись помет­ки: «лишил­ся роди­те­лей», «воры разо­ри­ли», «потер­пел разо­ре­ние от пожара».

В искус­стве попро­шай­ни­че­ства этим бро­дя­гам не было рав­ных. Не зря Мак­си­мов заме­чал: «Если где калун не выпро­сит, там дру­гой не берись». Они были заме­ча­тель­ны­ми актё­ра­ми и на каж­дый слу­чай име­ли под­хо­дя­щий наряд: сол­дат­скую шинель, дыря­вый мужиц­кий каф­тан или мона­ше­скую рясу. Калу­ны хоро­шо зна­ли, какое пода­я­ние про­сить в той или иной губер­нии. Напри­мер, в волж­ских губер­ни­ях, бога­тых хле­бом, они соби­ра­ли рожь и пше­ни­цу, а в При­ура­лье, Пер­ми и Вят­ке — холст.

Пода­ва­ли калу­нам охот­но, и мно­гие из них без стес­не­ния обве­ши­ва­лись сум­ка­ми, довер­ху наби­ты­ми пожерт­во­ва­ни­я­ми. На насмеш­ки и вопро­сы недо­умён­ных про­хо­жих скром­но отве­ча­ли: «Вся­кое дая­ние, кор­ми­лец мой — бла­го: ничем, зна­чит, не брез­гу­ем». Брез­го­вать не при­хо­ди­лось: одних толь­ко меш­ков с мукой эти попро­шай­ки соби­ра­ли столь­ко, что лошадь порой не мог­ла сдви­нуть кибит­ку с места.

Калу­ны так­же зани­ма­лись тор­гов­лей. По при­ез­де в дерев­ню они отправ­ля­ли детей и наём­ных работ­ни­ков соби­рать мило­сты­ню по домам, а сами про­да­ва­ли кре­стья­нам мел­кий товар — гру­ши, ябло­ки, иглы, вере­те­на и про­чее. По сло­вам Мак­си­мо­ва, калу­ны пред­по­чи­та­ли иметь дело с «глу­пы­ми и тём­ны­ми баба­ми», поэто­му зани­ма­лись тор­гов­лей осе­нью, когда мужья поку­па­тель­ниц отправ­ля­лись на поис­ки работы.

Инте­рес­но, что при всех сво­их пре­гре­ше­ни­ях калу­ны были очень рели­ги­оз­ны. Мак­си­мов писал:

«Собрав­шись на про­мы­сел или воз­вра­тив­шись домой, калу­ны слу­жат молеб­ны или пани­хи­ды по умер­шим роди­те­лям, ста­вят боль­шие све­чи к мест­ным ико­нам. Молят­ся до поту лица. Отслу­жив один моле­бен, калун вста­ёт с колен и, тыкая паль­цем в какую-нибудь ико­ну, про­го­во­рит: „И это­му, батюш­ка, слу­жи­те, и ещё этo­мy…“, пока всех переберут».

Воз­ни­ка­ет резон­ный вопрос — поче­му этот пре­ступ­ный про­мы­сел полу­чил такое широ­кое рас­про­стра­не­ние имен­но в Перм­ской губер­нии? Левен­стим пред­по­ла­гал, что при­чи­ной тому были нище­та и тяже­лые обро­ки в Гер­ма­нов­ке и Голи­ци­но. Пыта­ясь про­кор­мить­ся, кре­стьяне нача­ли ходить за пода­я­ни­ем и посте­пен­но втя­ну­лись в это ремес­ло. Левен­стим о калу­нах говорил:

«Не нуж­да гонит их по све­ту с сумою, а, напро­тив, алч­ность и страсть к лёг­кой нажи­ве, хотя бы недо­стой­ным образом».

Сироты, каторжники и навозные кучи

Об осталь­ных видах бро­дяг, опи­сан­ных Флин­том, инфор­ма­ции нашлось немно­го. В Харь­ко­ве аме­ри­кан­цу дове­лось позна­ко­мить­ся с оби­та­те­ля­ми «чёр­то­вых гнёзд» — малень­ких гряз­ных хиба­рок. Эти попро­шай­ки дей­ство­ва­ли орга­ни­зо­ван­ной груп­пой под руко­вод­ством ата­ма­на. Утром оби­та­те­ли «гнёзд» отправ­ля­лись попро­шай­ни­чать, а вече­ром дели­ли собран­ные день­ги и тут же про­пи­ва­ли их, устра­и­вая шум­ные дебо­ши. На такие вече­рин­ки при­гла­ша­лись «рак­лы» — при­я­те­ли бро­дяг, основ­ную мас­су кото­рых состав­ля­ли мел­кие пре­ступ­ни­ки. Мак­си­мов так­же рас­ска­зы­вал о «чёр­то­вых гнёз­дах», прав­да, опи­сы­вал эти жили­ща несколь­ко иначе:

«В Харь­ко­ве, в пред­ме­стьях его, суще­ству­ют так назы­ва­е­мые „чёр­то­вы гнёз­да“, т. е. дома в виде стри­жо­вых нор, самой пер­во­быт­ной куль­тур­ной фор­мы под­зем­ных жилищ. Лачу­ги эти состав­ля­ют соб­ствен­ность нищих, кото­рые выпол­за­ют отсю­да днём соби­рать пода­я­ния; вече­ром при­ни­ма­ют гостей. Эти гости носят осо­бое имя и назы­ва­ют­ся „рак­лы“, а в сущ­но­сти — те же кар­ман­ни­ки и ноч­ные воры. В домах нищих они про­из­во­дят дуван (дебош), после кото­ро­го с хозя­е­ва­ми и воль­ны­ми жен­щи­на­ми пьют, поют и пляшут».

По сло­вам Мак­си­мо­ва, в «чёр­то­вых гнёз­дах» жили пре­иму­ще­ствен­но пожи­лые люди, кото­рые, несмот­ря на общее дело, не заво­ди­ли меж­ду собой при­я­тель­ских отно­ше­ний. Мак­си­мов делил­ся наблюдением:

«Уда­ёт­ся изред­ка неко­то­рым спа­ри­вать­ся [селить­ся вме­сте] для житья в подоб­ных навоз­ных кучах, но нена­дол­го: лов­кий и про­ныр­ли­вый раз­би­ва­ет в пух вяло­го и неуме­ло­го и про­го­ня­ет прочь от себя».

Дру­гой вид бро­дяг — «сиро­ты казан­ские». «Это самый докуч­ный и уме­ю­щий выпро­сить», — писал Мак­си­мов, отме­чая, что в мастер­стве пси­хо­ло­ги­че­ской мани­пу­ля­ции «сиро­ты» усту­па­ли толь­ко калу­нам. Сей­час мы исполь­зу­ем это выра­же­ние в иро­ни­че­ском клю­че по отно­ше­нию к тем, кто все­ми сила­ми пыта­ет­ся раз­жа­ло­бить потен­ци­аль­но­го бла­го­де­те­ля, а рань­ше так назы­ва­ли бро­дяг из Казан­ской губер­нии, зани­ма­ю­щих­ся попро­шай­ни­че­ством. Счи­та­ет­ся, что пер­во­на­чаль­но выра­же­ние отно­си­лось к татар­ским мур­зам, кото­рые после поко­ре­ния Каза­ни Ива­ном Гроз­ным при­ня­лись выпра­ши­вать все­воз­мож­ные поблаж­ки, жалу­ясь на горь­кую участь. По дру­гой вер­сии, после захва­та горо­да мно­гие дети оста­лись сиро­та­ми и были вынуж­де­ны про­сить мило­сты­ню. Наря­ду с ними появи­лись при­твор­щи­ки, кото­рых про­зва­ли «сиро­та­ми казан­ски­ми». И Флинт, и Мак­си­мов заме­ча­ли, что, несмот­ря на при­над­леж­ность к мусуль­ман­ской рели­гии, «сиро­ты» выпра­ши­ва­ли пода­я­ние со сло­ва­ми «Хри­ста ради».

Джо­зайя Флинт рас­ска­зы­вал о косуль­ни­ках — уро­жен­цах дерев­ни Косу­ли­но близ Екатеринбурга:

«На доро­ге меж­ду Ека­те­рин­бур­гом и Тюме­нью к путе­ше­ствен­ни­ку при­ста­ют нищие, извест­ные как Kossoulinki. Живут они одним толь­ко пода­я­ни­ем и летом спят под откры­тым небом на трак­те меж­ду дву­мя упо­мя­ну­ты­ми горо­да­ми. В Ека­те­рин­бур­ге име­ют­ся так­же безы­мян­ные отря­ды, состо­я­щие из моло­дых муж­чин и малень­ких маль­чи­ков и дево­чек, кото­рые посто­ян­но выпра­ши­ва­ют мило­сты­ню у жите­лей. В боль­шин­стве сво­ём это дети ссыль­ных пре­ступ­ни­ков или кре­стьян, изгнан­ных голо­дом из близ­ле­жа­щих областей».

Мак­си­мов под­твер­ждал, что косуль­ни­ки не име­ли иных источ­ни­ков зара­бот­ка кро­ме мило­сты­ни. На про­мы­сел выхо­ди­ли не толь­ко дети и взрос­лые, но и немощ­ные ста­ри­ки, кото­рые «бежа­ли впе­ре­гон­ки друг с дру­гом и что-то кри­ча­ли». В отли­чие от калу­нов, косуль­ни­ки не ухо­ди­ли дале­ко и рас­счи­ты­ва­ли глав­ным обра­зом на мест­ные ярмар­ки. Каса­тель­но про­ис­хож­де­ния этих бро­дяг Мак­си­мов писал, что они «выро­ди­лись туне­яд­ца­ми» из сотен тысяч нищих, кото­рых сосла­ли на Урал.

Послед­ние, о ком упо­ми­нал Флинт, — это бег­лые каторж­ни­ки, кото­рых ему так и не дове­лось уви­деть сво­и­ми гла­за­ми. Кое-что о них он выве­дал у сво­их спутников:

«Ран­ней вес­ной он [каторж­ник] устрем­ля­ет­ся к сво­бо­де, по пути полу­чая ино­гда смер­тель­ную пулю. Но вре­мя от вре­ме­ни побе­ги уда­ют­ся: каторж­ник бежит в леса и живёт там до осе­ни, а затем, если не наде­ет­ся добрать­ся до евро­пей­ской Рос­сии, сда­ёт­ся вла­стям и сно­ва воз­вра­ща­ет­ся в тюрь­му. Вес­ной, „когда пти­цы зовут“, как гово­рит­ся в одной жалост­ной его песне, он вновь убе­га­ет в леса. Лишь по ночам он осме­ли­ва­ет­ся про­брать­ся в дерев­ню, и то толь­ко на минут­ку — его манит еда, остав­лен­ная на под­окон­ни­ке вели­ко­душ­ны­ми кре­стья­на­ми. Он хва­та­ет хлеб или дру­гую про­ви­зию, кото­рую ему остав­ля­ют, и стрем­глав уди­ра­ет в лес, точ­но волк».

Впе­чат­ле­ния от поезд­ки в Рос­сию Джо­зайя Флинт опи­сал в кни­ге Tramping with tramps («Бро­дяж­ни­чая с бро­дя­га­ми»), опуб­ли­ко­ван­ной в 1899 году. Это не един­ствен­ная его рабо­та, посвя­щён­ная иссле­до­ва­нию жиз­ни пре­ступ­ни­ков и попро­ша­ек. Он писал об ана­ло­гич­ных путе­ше­стви­ях с аме­ри­кан­ски­ми бро­дя­га­ми и жиз­ни кри­ми­наль­но­го под­по­лья США, где его про­зва­ли «Чикаг­ской сига­ре­той». В иссле­до­ва­ни­ях писа­тель не огра­ни­чи­вал­ся наблю­де­ни­я­ми, но пытал­ся выяс­нить, что тол­ка­ет людей на скольз­кую дорож­ку. По этой при­чине Джо­зайю Флин­та порой назы­ва­ют одним из осно­во­по­лож­ни­ков «реа­ли­сти­че­ской социологии».

К сожа­ле­нию, образ жиз­ни и круг обще­ния не луч­шим обра­зом повли­я­ли на здо­ро­вье писа­те­ля. Джо­зайя при­стра­стил­ся алко­го­лю и нар­ко­ти­кам, из-за чего ушёл из жиз­ни очень рано — в 37 лет.

Путе­вые замет­ки Флин­та о стран­стви­ях по Рос­сии — дале­ко не исчер­пы­ва­ю­щее иссле­до­ва­ние. Здесь не встре­тишь «лени­вых кле­пен­ских мужи­ков» из Смо­лен­ской губер­нии, витеб­ских «нище­бро­дов» и судо­год­ских бро­дяг. Ско­рее все­го, ему про­сто не дове­лось позна­ко­мить­ся с ними, что не дела­ет это иссле­до­ва­ние менее цен­ным, чем объ­ём­ные рабо­ты Мак­си­мо­ва и Левен­сти­ма. Во-пер­вых, дале­ко не вся­кий решит­ся иссле­до­вать «тём­ную сто­ро­ну» незна­ко­мой стра­ны, почти не зная язы­ка и не имея опыт­ных про­во­жа­тых. А во-вто­рых, нам, при­вык­шим смот­реть на доре­во­лю­ци­он­ное про­шлое гла­за­ми рус­ских исто­ри­ков и клас­си­ков лите­ра­ту­ры, опре­де­лён­но не поме­ша­ет позна­ко­мить­ся с наблю­де­ни­я­ми это­го экс­цен­трич­но­го иностранца.

Читай­те также: 

«Пехаль кин­дри­ков куравь, пехаль кин­дри­ков луз­нись»: офе­ни и их язы­ко­вое насле­дие.

Ниче­го кри­ми­наль­но­го. Исто­рия нетю­рем­ной тату­и­ров­ки в Рос­сии.

Из евро­пей­ских мона­сты­рей к кали­кам пере­хо­жим: колёс­ная лира в Рос­сии.