Фёдор Ива­но­вич Тют­чев изве­стен широ­кой пуб­ли­ке как автор строк «умом Рос­сию не понять» и «люб­лю гро­зу в нача­ле мая», но лишь иску­шён­ные зна­ют, что поми­мо поэ­зии он серьёз­но зани­мал­ся пуб­ли­ци­сти­кой. Тют­чев был весь­ма кон­сер­ва­ти­вен, видел в рево­лю­ци­ях кош­мар­ную угро­зу и пытал­ся после­до­ва­тель­но отста­и­вать пози­ции Рос­сии как цен­тра хри­сти­ан­ства и опло­та сла­вян. Рас­ска­зы­ва­ем, что при­ве­ло Фёдо­ра Ива­но­ви­ча в пуб­ли­ци­сти­ку и насколь­ко успе­шен он был в этом деле.

Как Тютчев пришёл в публицистику

В зна­ме­ни­той ста­тье «Рос­сия и Гер­ма­ния» Фёдор Тют­чев писал:

«Я рус­ский, мило­сти­вый госу­дарь <…> рус­ский серд­цем и душою, глу­бо­ко пре­дан­ный сво­ей зем­ле, в мире со сво­им пра­ви­тель­ством и совер­шен­но неза­ви­си­мый по сво­е­му положению».

Насколь­ко искрен­ним было уве­ре­ние в неза­ви­си­мо­сти, судить труд­но. С одной сто­ро­ны, Тют­чев занял­ся «пат­ри­о­ти­че­ской пуб­ли­ци­сти­кой» в доволь­но слож­ный пери­од жиз­ни и с её помо­щью, пусть и не быст­ро, постро­ил успеш­ную карье­ру. С дру­гой — вре­мя от вре­ме­ни он нелест­но отзы­вал­ся и о про­ис­хо­дя­щем в Рос­сии, и даже о Нико­лае I лич­но (прав­да, уже в годы Крым­ской вой­ны, бли­же к смер­ти импе­ра­то­ра). К тому же нет ни одно­го дока­за­тель­ства, что за подоб­ные тек­сты Тют­че­ву хоть сколь­ко-нибудь пла­ти­ли напря­мую. А что­бы объ­яс­нить, как поэт вооб­ще при­шёл к пуб­ли­ци­сти­ке, сле­ду­ет корот­ко рас­ска­зать о его молодости.

Тют­чев родил­ся в 1803 году, его отец слу­жил в Крем­лёв­ской экс­пе­ди­ции (зани­мал­ся стро­и­тель­ством и ремон­том в Крем­ле). Фёдор Ива­но­вич полу­чил бле­стя­щее домаш­нее обра­зо­ва­ние. Одним из его учи­те­лем был поэт, пере­вод­чик и зна­ток клас­си­че­ской лите­ра­ту­ры Семён Амфи­те­ат­ров (он же учил Миха­и­ла Лер­мон­то­ва и Евге­нию Тур). Тют­чев хоро­шо знал клас­си­че­ские язы­ки, рано заин­те­ре­со­вал­ся сти­хо­сло­же­ни­ем и пере­во­да­ми. С 1817 года в каче­стве воль­но­слу­ша­те­ля посе­щал лек­ции на сло­вес­ном отде­ле­нии Импе­ра­тор­ско­го Мос­ков­ско­го уни­вер­си­те­та, а уже в 1821 году (то есть в 18 лет) посту­пил на служ­бу в Госу­дар­ствен­ную кол­ле­гию ино­стран­ных дел и отпра­вил­ся в Мюн­хен как вне­штат­ный атта­ше Рос­сий­ской дипло­ма­ти­че­ской мис­сии. Сле­ду­ю­щие два деся­ти­ле­тия Фёдор Ива­но­вич жил за гра­ни­цей, пре­иму­ще­ствен­но в Гер­ма­нии и Ита­лии, и крайне ред­ко бывал в Рос­сии. Впро­чем, имен­но в эти годы поэт напи­сал более сот­ни сти­хо­тво­ре­ний, кото­рые счи­та­ют­ся сего­дня клас­си­кой рус­ской пей­заж­ной лири­ки: «Люб­лю гро­зу в нача­ле мая…», «Ещё в полях беле­ет снег…», «Зима неда­ром злится…».

В 1838 году умер­ла пер­вая жена Тют­че­ва, Эле­о­но­ра. Пишут, что поэт тяже­ло пере­жил утра­ту — посе­дел за несколь­ко ночей. Но уже в 1839‑м Фёдор Ива­но­вич женил­ся вто­рой раз — его супру­гой ста­ла Эрне­сти­на Дёрн­берг, бога­тая и кра­си­вая баро­нес­са, не так дав­но овдо­вев­шая. Мож­но най­ти упо­ми­на­ния, что роман начал­ся задол­го до смер­ти их пер­вых супру­гов, но в кон­тек­сте нашей исто­рии важ­но то, что из-за сва­дьбы и затя­нув­ше­го­ся почти на год медо­во­го меся­ца Тют­чев надол­го и без раз­ре­ше­ния оста­вил место служ­бы в Турине. Посту­пать таким обра­зом запре­ща­лось: в 1841‑м поэта и дипло­ма­та уво­ли­ли со служ­бы и даже лиши­ли зва­ния камергера.

Сле­ду­ю­щие пару лет Фёдор Ива­но­вич про­вёл в Евро­пе. Семья, вклю­чая трёх доче­рей Тют­че­ва от пер­вой жены, жила на день­ги Эрне­сти­ны. Поэт это­го не скры­вал и в пись­мах род­ствен­ни­кам делил­ся:

«С про­шло­го года и я, и дети, мы все­це­ло живём на её счёт, а сверх того тот­час после нашей сва­дьбы она упла­ти­ла за меня два­дцать тысяч руб­лей дол­гу» (что при­бли­зи­тель­но состав­ля­ет оклад стар­ше­го сек­ре­та­ря мис­сии за два года. Отку­да у Тют­че­ва был такой долг — неяс­но. — В. М.).

И всё же мыс­ли о недо­пу­сти­мо­сти жиз­ни за счёт жены, воз­вра­ще­нии на служ­бу и карьер­ном росте не остав­ля­ли Тют­че­ва. К тому же поэт все­гда любил раз­мыш­лять о меж­ду­на­род­ной поли­ти­ке и щед­ро делил­ся рас­суж­де­ни­я­ми с дру­зья­ми по пере­пис­ке. В чис­ле адре­са­тов Тют­че­ва была Ама­лия Крю­де­нер, дво­ю­род­ная сест­ра импе­ра­три­цы Алек­сан­дры Фёдо­ров­ны, жены Нико­лая I. Крю­де­нер обла­да­ла хоро­ши­ми свя­зя­ми, и её покро­ви­тель­ство, веро­ят­но, помог­ло Тют­че­ву добить­ся встре­чи с Алек­сан­дром Бен­кен­дор­фом летом 1843 года.

Здесь сле­ду­ет оста­но­вить­ся и кое-что про­яс­нить: понят­но, для чего встре­чи с Бен­кен­дор­фом искал Тют­чев, но зачем гла­ве III отде­ле­ния бесе­до­вать с уво­лен­ным несколь­ко лет назад дипло­ма­том? Дело было в том, что авто­ри­тет Рос­сии в Евро­пе в те годы рез­ко падал. Заслу­ги напо­лео­нов­ской эпо­хи забы­ва­лись, а Свя­щен­ный союз воз­му­щал боль­шин­ство евро­пей­цев. Усу­гу­би­ли ситу­а­цию путе­вые замет­ки «Рос­сия в 1839 году» доволь­но извест­но­го фран­цуз­ско­го писа­те­ля Астоль­фа де Кюсти­на. Кни­гу опуб­ли­ко­ва­ли толь­ко в 1843 году, и она неожи­дан­но ста­ла хитом в Евро­пе и США. Если крат­ко гово­рить о содер­жа­нии, то в запис­ках Кюсти­на Рос­сия пред­ста­ёт отста­лой бюро­кра­ти­зи­ро­ван­ной стра­ной, в кото­рой царь обла­да­ет неогра­ни­чен­ной вла­стью, выс­ший свет ими­ти­ру­ет евро­пей­ский образ жиз­ни, а под­дан­ные вынуж­де­ны пови­но­вать­ся. Напри­мер:

«В Рос­сии дес­по­ти­че­ская систе­ма дей­ству­ет, как часы, и след­стви­ем этой чрез­вы­чай­ной раз­ме­рен­но­сти явля­ет­ся чрез­вы­чай­ное угне­те­ние. Видя эти неот­вра­ти­мые резуль­та­ты непре­клон­ной поли­ти­ки, испы­ты­ва­ешь воз­му­ще­ние и с ужа­сом спра­ши­ва­ешь себя, отче­го в дея­ни­ях чело­ве­че­ских так мало человечности».

или:

«Нам труд­но соста­вить вер­ное пред­став­ле­ние об истин­ном поло­же­нии рус­ских кре­стьян, лишён­ных каких бы то ни было прав и тем не менее состав­ля­ю­щих боль­шин­ство нации. Постав­лен­ные вне зако­на, они отнюдь не в такой сте­пе­ни раз­вра­ще­ны нрав­ствен­но, в какой уни­же­ны соци­аль­но; они умны, а порой и гор­ды, но осно­ва их харак­те­ра и пове­де­ния — хит­рость. Никто не впра­ве упре­кать их эту чер­ту, есте­ствен­но выте­ка­ю­щую из их поло­же­ния. Хозя­е­ва посто­ян­но обма­ны­ва­ют кре­стьян самым бес­со­вест­ным обра­зом, а те отве­ча­ют на обман плутовством».

Понят­но, что в рос­сий­ском пра­ви­тель­стве были крайне недо­воль­ны и паде­ни­ем авто­ри­те­та в целом, и запис­ка­ми Кюсти­на в част­но­сти, пото­му хоте­ли дать сим­мет­рич­ный ответ и иска­ли для это­го све­жие умы. Министр ино­стран­ных дел Карл Нес­сель­ро­де, оче­вид­но, не справ­лял­ся с защи­той рос­сий­ско­го авто­ри­те­та за рубе­жом (кста­ти, имен­но он в своё вре­мя уво­лил Тют­че­ва). От зна­ко­мых в свет­ских кру­гах Алек­сандр Бен­кен­дорф узнал, что Тют­чев хоро­шо осве­дом­лён о про­ис­хо­дя­щем в Евро­пе и, что даже более цен­но, мыс­лит сме­ло, гра­мот­но отста­и­ва­ет своё мне­ние и стро­ит нестан­дарт­ные поли­ти­че­ские кон­цеп­ции. Так ока­за­лось, что гла­ва III отде­ле­ния и быв­ший дипло­мат могут стать оди­на­ко­во полез­ны друг другу.

Встре­ча Тют­че­ва и Бен­кен­дор­фа про­шла более чем удач­но. Изна­чаль­но Тют­чев пред­ла­гал про­дви­гать инте­ре­сы Рос­сии в ино­стран­ной прес­се с помо­щью лояль­ных зару­беж­ных авто­ров. Быв­ший дипло­мат не знал, что такую идею в выс­ших пра­ви­тель­ствен­ных кру­гах уже рас­смот­ре­ли и отверг­ли. Было реше­но дей­ство­вать толь­ко с помо­щью рус­ских авто­ров. Фёдор Ива­но­вич быст­ро сооб­ра­зил, в каком направ­ле­нии вести диа­лог, под­хва­тил эту идею и выра­зил готов­ность стать таким авто­ром, когда под­вер­нёт­ся слу­чай. В пись­ме жене Тют­чев рас­ска­зы­вал:

«Бен­кен­дорф, как ты, веро­ят­но, зна­ешь, один из самых вли­я­тель­ных людей в Импе­рии, по роду сво­ей дея­тель­но­сти обла­да­ю­щий почти такой же абсо­лют­ной вла­стью, как и сам госу­дарь. Это и я знал о нём, и, конеч­но, не это мог­ло рас­по­ло­жить меня в его поль­зу. Тем более отрад­но было убе­дить­ся, что он в то же самое вре­мя без­услов­но честен и добр. Этот слав­ный чело­век осы­пал меня любез­но­стя­ми, глав­ным обра­зом бла­го­да­ря Крю­де­нер­ше и отча­сти из сим­па­тии ко мне».

В даль­ней­шем Бен­кен­дорф и Тют­чев пере­пи­сы­ва­лись, вплоть до смер­ти пер­во­го в 1844‑м. А слу­чай высту­пить, кото­ро­го ждал поэт, под­вер­нул­ся совсем скоро.

Публицистический дебют Тютчева

В кон­це 1843-го — нача­ле 1844 года весь­ма вли­я­тель­ная немец­кая «Аугс­бург­ская все­об­щая газе­та» (Augsburger Allgemeine Zeitung) изда­ва­ла цикл мате­ри­а­лов «Пись­ма немец­ко­го путе­ше­ствен­ни­ка с Чёр­но­го моря» (Briefe eines deutschen Reisenden vom Schwarzen Meer). Автор одно­го из писем весь­ма жёст­ко про­шёл­ся по рус­ской армии, сооб­щив, сре­ди про­че­го, что в Рос­сии кре­пост­ных отда­ют в сол­да­ты за такие про­вин­но­сти, кото­рые во Фран­ции счи­та­ют­ся пре­пят­стви­ем к воен­ной служ­бе. Из это­го мож­но было сде­лать вывод, что в рос­сий­ской армии собра­лись пре­ступ­ни­ки, чей мораль­ный облик весь­ма далёк от евро­пей­ских. И хотя автор сгла­дил своё заяв­ле­ние тем, что рус­ские сол­да­ты слу­жат 25 лет в усло­ви­ях стро­жай­шей дис­ци­пли­ны, его пись­мо ужас­но заде­ло рос­сий­ское пра­ви­тель­ство. Офи­ци­аль­ным отве­том ста­ла нота про­те­ста мини­стру ино­стран­ных дел Бава­рии фон Гизе, а неофи­ци­аль­ным — ано­ним­ная газет­ная замет­ка за автор­ством Тютчева.

Фёдор Ива­но­вич под­го­то­вил корот­кое пись­мо в «Аугс­бург­скую газе­ту» на фран­цуз­ском язы­ке, его пере­ве­ли на немец­кий и опуб­ли­ко­ва­ли 21 мар­та 1841 года как полу­чен­ное «от одно­го рус­ско­го». Был ли текст ини­ци­а­ти­вой само­го Тют­че­ва или пря­мым госу­дар­ствен­ным зада­ни­ем, неяс­но. Поже­лав­ший остать­ся неиз­вест­ным Тют­чев ярост­но всту­пил­ся за рус­ских сол­дат и, по-види­мо­му, луч­шей защи­той посчи­тал напа­де­ние. Вме­сто того что­бы как-то ком­мен­ти­ро­вать тези­сы «немец­ко­го путе­ше­ствен­ни­ка», он пря­мо заявил, что нем­цы долж­ны бла­го­да­рить армию Рос­сий­ской империи:

«Ну что ж, люди, урав­ни­ва­е­мые подоб­ным обра­зом с галер­ны­ми каторж­ни­ка­ми, те же самые, что почти трид­цать лет назад про­ли­ва­ли реки кро­ви на полях сра­же­ний сво­ей роди­ны, дабы добить­ся осво­бож­де­ния Гер­ма­нии, кро­ви галер­ных каторж­ни­ков, кото­рая сли­лась в еди­ный поток с кро­вью ваших отцов и ваших бра­тьев, смы­ла позор Гер­ма­нии и вос­ста­но­ви­ла её неза­ви­си­мость и честь.

<…>

После веков раз­дроб­лен­но­сти и мно­гих лет поли­ти­че­ской смер­ти нем­цы смог­ли вновь обре­сти своё наци­о­наль­ное досто­ин­ство толь­ко бла­го­да­ря вели­ко­душ­ной помо­щи Рос­сии; теперь они вооб­ра­жа­ют, что небла­го­дар­но­стью смо­гут укре­пить его».

Тют­че­ву уда­лось начать жар­кую дис­кус­сию. Во-пер­вых, пуб­ли­ка­цию в газе­те снаб­ди­ли ком­мен­та­ри­ем о том, что преды­ду­щий мате­ри­ал не давал ника­ких осно­ва­ний думать, что «немец­кий путе­ше­ствен­ник» счи­та­ет рус­ских сол­дат «каторж­ни­ка­ми» и «пре­ступ­ни­ка­ми» и вооб­ще в Гер­ма­нии ува­жа­ют рос­сий­скую армию:

«Наш кор­ре­спон­дент с Чёр­но­го моря вовсе не думал ста­вить на одну дос­ку катор­жа­ни­на и рус­ско­го сол­да­та, чьё муже­ство, скром­ность и тер­пе­ние он восхваляет».

В Рос­сии этим ком­мен­та­ри­ем оста­лись доволь­ны. Рос­сий­ский пове­рен­ный в делах докла­ды­вал начальству:

«Сего­дня осо­бые обсто­я­тель­ства выну­ди­ли Allgemeine Zeitung воз­дать долж­ное Рус­ской армии, её чести и сла­ве, при­чём сде­лать это более реши­тель­но, неже­ли, веро­ят­но, ей бы хотелось».

Во-вто­рых, через два с поло­ви­ной меся­ца и сам «немец­кий путе­ше­ствен­ник» пря­мо напи­сал, что ано­ним­ный рус­ский автор «совер­шен­но невер­но понял смысл» его ста­тьи и, веро­ят­но, пло­хо зна­ет немец­кий язык, раз так пре­врат­но тол­ку­ет текст. Здесь нет пол­ной ясно­сти: с одной сто­ро­ны, Тют­чев при­зна­вал, что сла­бо вла­де­ет быто­вым немец­ким (при­том что лите­ра­тур­ный он знал вели­ко­леп­но), с дру­гой — воз­мож­но, что он наме­рен­но заце­пил­ся за этот фраг­мент, что­бы спро­во­ци­ро­вать спор и под­черк­нуть заслу­ги Рос­сии для мира и без­опас­но­сти в Европе.

В‑третьих, за сам факт пуб­ли­ка­ции «пись­ма рус­ско­го» кон­ку­рен­ты обви­ни­ли «Аугс­бург­скую газе­ту» в «про­рус­ской пропаганде».

Не желая терять темп дис­кус­сии, Фёдор Тют­чев напи­сал ещё одно поли­ти­че­ское пись­мо, кото­рое фор­маль­но адре­со­вал Густа­ву Коль­бе, редак­то­ру «Все­об­щей газе­ты» (Lettre a m‑r le docteur Gustave Kolb). Пись­мо изда­ли отдель­ной бро­шю­рой, пото­му что в газе­те его откло­ни­ли, не желая, веро­ят­но, про­дол­жать обсуж­де­ние острой болез­нен­ной темы и полу­чить новую пор­цию обви­не­ний в про­рус­ской про­па­ган­де. Поз­же текст про­сла­вил­ся под назва­ни­ем «Рос­сия и Гер­ма­ния». Это куда более обсто­я­тель­ный труд: автор сна­ча­ла кри­ти­ку­ет кни­гу «Рос­сия в 1839 году», кото­рая как раз набра­ла попу­ляр­ность и лич­но воз­му­ти­ла его, а затем дол­го рас­суж­да­ет об отно­ше­ни­ях Рос­сии и Гер­ма­нии. Во мно­гом он повто­ря­ет смысл пер­во­го пись­ма: Гер­ма­ния долж­на бла­го­да­рить Рос­сию за своё нынеш­нее поло­же­ние. Одна­ко глав­ное в этом пись­ме, пожа­луй, то, что Тют­чев заяв­ля­ет Рос­сию как «более глу­бо­ко хри­сти­ан­скую» сест­ру Запа­да, кото­рой уго­то­ва­но величие:

«Как толь­ко мы при­зна­ем это, всё дела­ет­ся ясным, всё объ­яс­ня­ет­ся: ста­но­вит­ся понят­ным истин­ное осно­ва­ние изу­мив­ших мир стре­ми­тель­ных успе­хов и необы­чай­но­го рас­ши­ре­ния Рос­сии. Начи­на­ешь пости­гать, что так назы­ва­е­мые заво­е­ва­ния и наси­лия яви­лись самым есте­ствен­ным и закон­ным делом, какое когда-либо совер­ша­лось в исто­рии, — про­сто состо­я­лось необъ­ят­ное вос­со­еди­не­ние. Ста­но­вит­ся так­же понят­ным, поче­му друг за дру­гом раз­ру­ша­лись от руки Рос­сии все встре­чен­ные на её пути про­ти­во­есте­ствен­ные устрем­ле­ния, силы и уста­нов­ле­ния, чуж­дые пред­став­ля­е­мо­му ею вели­ко­му нача­лу… поче­му, напри­мер, Поль­ша долж­на была погиб­нуть… Речь идёт, конеч­но же, не о само­быт­ной поль­ской народ­но­сти — упа­си Бог, а о навя­зан­ных ей лож­ной циви­ли­за­ции и фаль­ши­вой национальности».

Тют­чев при­зы­вал всех евро­пей­цев вспом­нить о вкла­де рос­сий­ской армии в побе­ду над Напо­лео­ном и объ­еди­нить­ся для борь­бы с рево­лю­ци­он­ным движением.

Одна­ко вто­рой раз за корот­кий про­ме­жу­ток вре­ме­ни спро­во­ци­ро­вать бур­ную дис­кус­сию не уда­лось, пись­мо обсуж­да­ли не так широ­ко и подроб­но. Сен­са­ци­ей ста­нет сле­ду­ю­щее, тре­тье пись­мо Тют­че­ва — но слу­чит­ся это толь­ко через четы­ре года.

«Россия и революция» (1848)

В 1848–1849 годах мно­гие евро­пей­ские стра­ны охва­ти­ли рево­лю­ции, поз­же в исто­рио­гра­фии для их обо­зна­че­ния появил­ся несколь­ко роман­ти­че­ский тер­мин «Вес­на наро­дов». Рево­лю­ци­о­не­ры пре­сле­до­ва­ли раз­ные цели: где-то люди были недо­воль­ны кон­сер­ва­тив­ны­ми монар­хи­я­ми и тре­бо­ва­ли демо­кра­ти­за­ции, где-то боро­лись за наци­о­наль­ное осво­бож­де­ние или тру­до­вые пра­ва. Рас­про­стра­не­ние идей либе­ра­лиз­ма и марк­сиз­ма (имен­но в фев­ра­ле 1848-го был опуб­ли­ко­ван «Мани­фест Ком­му­ни­сти­че­ской пар­тии» Кар­ла Марк­са и Фри­дри­ха Энгель­са) допол­ни­тель­но нака­ля­ло обста­нов­ку. И хотя боль­шин­ство рево­лю­ций так или ина­че уда­лось пода­вить, их зна­че­ние вели­ко. Во-пер­вых, они отра­зи­ли кри­зис ста­рых госу­дар­ствен­ных систем, во-вто­рых — зало­жи­ли осно­вы буду­щих преобразований.

Тют­чев решил вос­поль­зо­вать­ся момен­том и вер­нуть­ся к укреп­ле­нию рос­сий­ско­го авто­ри­те­та за рубе­жом. Фёдор Ива­но­вич уже жил в Рос­сии, рабо­тал цен­зо­ром, участ­во­вал в круж­ке Белин­ско­го, но не пере­ста­вал инте­ре­со­вать­ся евро­пей­ски­ми дела­ми. Под впе­чат­ле­ни­ем от «огром­но­го потря­се­ния, охва­тив­ше­го ныне Евро­пу» дипло­мат напи­сал (а точ­нее, про­дик­то­вал жене) на фран­цуз­ском язы­ке труд «Рос­сия и рево­лю­ция», в пер­вых стро­ках кото­ро­го без­апел­ля­ци­он­но заяв­лял:

«Уже дав­но в Евро­пе суще­ству­ют толь­ко две дей­стви­тель­ные силы: Рево­лю­ция и Рос­сия. Эти две силы сего­дня сто­ят друг про­тив дру­га, а зав­тра, быть может, схва­тят­ся меж­ду собой. Меж­ду ними невоз­мож­ны ника­кие согла­ше­ния и дого­во­ры. Жизнь одной из них озна­ча­ет смерть другой».

Рос­сия в оцен­ке Тют­че­ва пред­ста­ёт един­ствен­ной дер­жа­вой, спо­соб­ной про­ти­во­сто­ять рево­лю­ции, опло­том хри­сти­ан­ства, силь­ной вла­сти и поряд­ка. Он убеж­дён, что подоб­ное пра­во Рос­сии даёт осо­бое духов­ное и исто­ри­че­ское пред­на­зна­че­ние, кото­рое во мно­гом свя­за­но с пра­во­сла­ви­ем и пре­ем­ствен­но­стью от Византии:

«Преж­де все­го Рос­сия — хри­сти­ан­ская дер­жа­ва, а рус­ский народ явля­ет­ся хри­сти­ан­ским не толь­ко вслед­ствие пра­во­сла­вия сво­их веро­ва­ний, но и бла­го­да­ря чему-то ещё более заду­шев­но­му. Он явля­ет­ся тако­вым бла­го­да­ря той спо­соб­но­сти к само­от­ре­че­нию и само­по­жерт­во­ва­нию, кото­рая состав­ля­ет как бы осно­ву его нрав­ствен­ной при­ро­ды. Рево­лю­ция же преж­де все­го — враг христианства».

Тют­чев так­же не упу­стил шан­са похва­лить Нико­лая I, назвав госу­да­ря тем един­ствен­ным, кто пред­ви­дел все евро­пей­ские потря­се­ния ещё в 1830 году и пытал­ся не допу­стить их, пода­вив Поль­ское восстание.

Раз­ви­вая мысль о необ­хо­ди­мо­сти про­ти­во­сто­ять рево­лю­ции, Тют­чев при­хо­дит к выво­ду: Рос­сия долж­на стать цен­тром для всех сла­вян­ских наро­дов, кото­рые ищут защи­ты от запад­но­го и либе­раль­но­го вли­я­ния. Во мно­гом из-за это­го Тют­че­ва отно­сят к пан­сла­ви­стам — сто­рон­ни­кам поли­ти­че­ско­го объ­еди­не­ния всех сла­вян­ских наро­дов. По край­ней мере, мно­гие совре­мен­ни­ки так счи­ты­ва­ли смысл «Рос­сии и рево­лю­ции». Веро­ят­но, поэт дей­стви­тель­но при­дер­жи­вал­ся подоб­ных убеж­де­ний: напри­мер, в сти­хах и пуб­ли­ци­сти­ке он в раз­ные годы неод­но­крат­но писал, что Кон­стан­ти­но­поль дол­жен вновь стать христианским.

Москва, и град Пет­ров, и Кон­стан­ти­нов град —
Вот цар­ства рус­ско­го завет­ные столицы…
Но где пре­дел ему? и где его границы —
На север, на восток, на юг и на закат?

Свою рабо­ту Тют­чев завер­шил мас­штаб­ным, но оши­боч­ным пред­ска­за­ни­ем, соглас­но кото­ро­му Евро­па падёт перед рево­лю­ци­ей, а Рос­сия высто­ит:

«Запад ухо­дит со сце­ны, всё рушит­ся и гиб­нет во все­об­щем миро­вом пожа­ре — Евро­па Кар­ла Вели­ко­го и Евро­па трак­та­тов 1815 года, рим­ское пап­ство и все запад­ные коро­лев­ства, Като­ли­цизм и Про­те­стан­тизм, уже дав­но утра­чен­ная вера и дове­дён­ный до бес­смыс­лия разум, невоз­мож­ный отныне поря­док и невоз­мож­ная отныне сво­бо­да. А над все­ми эти­ми раз­ва­ли­на­ми, ею же нагро­мож­дён­ны­ми, циви­ли­за­ция, уби­ва­ю­щая себя соб­ствен­ны­ми руками…

И когда над столь гро­мад­ным кру­ше­ни­ем мы видим ещё более гро­мад­ную Импе­рию, всплы­ва­ю­щую подоб­но Свя­то­му Ков­че­гу, кто дерз­нёт сомне­вать­ся в её при­зва­нии, и нам ли, её детям, про­яв­лять неве­рие и малодушие?»

В Рос­сии текст не печа­та­ли офи­ци­аль­но, он рас­про­стра­нял­ся в спис­ках — его пере­да­ва­ли из рук в руки и обсуж­да­ли в мос­ков­ских и петер­бург­ских сало­нах. Мно­гие назы­ва­ли эту рабо­ту силь­ной, но в то же вре­мя недо­ста­точ­но убе­ди­тель­ной и логи­че­ски обос­но­ван­ной. Как имен­но отнёс­ся к содер­жа­нию запис­ки Нико­лай I, досто­вер­но неиз­вест­но — суще­ству­ет две про­ти­во­по­лож­ные оцен­ки. Супру­га Тют­че­ва Эрне­сти­на в пись­ме бра­ту сооб­ща­ла:

«Доро­гой друг, посы­лаю вам копию запис­ки, кото­рую мой муж про­дик­то­вал мне шесть недель тому назад. <…> Про­шу вас, сооб­щи­те эту ста­тью Севе­ри­ну и ска­жи­те ему, что госу­дарь читал и весь­ма одоб­рил её; он даже выска­зал поже­ла­ние, что­бы она была напе­ча­та­на за границей».

В то же вре­мя Пётр Вязем­ский, поэт и при­двор­ный чинов­ник, писал пря­мо про­ти­во­по­лож­ное:

«Госу­дарь был, ска­зы­ва­ют, очень ею недо­во­лен. Жаль, что нель­зя напе­ча­тать её. А поче­му нель­зя, пра­во, не знаю. Мы уже черес­чур осто­рож­ны и умеренны».

Изда­ние запис­ки для зару­беж­ных чита­те­лей — всё-таки в первую оче­редь она была напи­са­на для запад­ной ауди­то­рии — ока­за­лось труд­ным делом. Во-пер­вых, пока «Рос­сию и рево­лю­цию» отправ­ля­ли в Евро­пу, часть содер­жа­ния поте­ря­ла акту­аль­ность из-за новых собы­тий. Во-вто­рых, газе­та Allgemeine Zeitung, на кото­рую Тют­че­вы рас­счи­ты­ва­ли, отка­за­лась печа­тать текст, веро­ят­нее все­го, из-за идей панславизма.

Брат Эрне­сти­ны, Карл фон Пфеф­фель, как мог рас­про­стра­нял текст на Запа­де, в том чис­ле пока­зы­вал зна­ко­мым мыс­ли­те­лям и обще­ствен­ным дея­те­лям. Пфеф­фель сооб­щал, что мно­гих пора­зил труд Тют­че­ва. Одна­ко издать рабо­ту уда­лось толь­ко вес­ной 1849 года в Пари­же тира­жом все­го 12 экзем­пля­ров. К тому же напе­ча­тав­ший её Поль де Бур­гу­эн (фран­цуз­ский послан­ник в Мюн­хене, зна­ко­мый Тют­че­ва) снаб­дил печат­ную вер­сию соб­ствен­ным ком­мен­та­ри­ем и про­во­ка­ци­он­ным под­за­го­лов­ком: «Запис­ка, пред­став­лен­ная импе­ра­то­ру Нико­лаю после Фев­раль­ской рево­лю­ции одним рус­ским, чинов­ни­ком выс­ше­го раз­ря­да Мини­стер­ства ино­стран­ных дел» — оче­вид­ная неправ­да для при­вле­че­ния вни­ма­ния. Фёдор Ива­но­вич знал о допол­не­ни­ях и ком­мен­та­ри­ях, но отно­сил­ся к ним рав­но­душ­но: судь­ба тек­ста после изда­ния его мало интересовала.

Вокруг «Рос­сии и рево­лю­ции» нача­лась дис­кус­сия. Чита­те­ли отме­ча­ли обра­зо­ван­ность и мас­шта­бы исто­ри­че­ско­го мыш­ле­ния авто­ра, а так­же хва­ли­ли его фран­цуз­ский язык. На евро­пей­цев про­из­вёл впе­чат­ле­ние доду­ман­ный под­за­го­ло­вок о том, что запис­ка яко­бы была пред­став­ле­на импе­ра­то­ру Нико­лаю I — это добав­ля­ло тек­сту зна­чи­мо­сти. Фран­цуз­ский писа­тель Эжен Фор­кад так отзы­вал­ся о рабо­те Тютчева:

«Новые мисти­че­ские сооб­ра­же­ния, несколь­ко важ­ных и ори­ги­наль­ных прозрений».

В то же вре­мя Фор­кад доволь­но серьёз­но отнёс­ся к пан­сла­вян­ским при­зы­вам Тют­че­ва и отме­тил, что осво­бож­де­ние бал­кан­ских сла­вян угро­жа­ет един­ству Запад­ной Европы.

В сле­ду­ю­щие меся­цы появи­лись и дру­гие зару­беж­ные реак­ции и раз­бо­ры. Кто-то акцен­ти­ро­вал вни­ма­ние на кри­ти­ке рево­лю­ции, дру­гие — ком­мен­ти­ро­ва­ли нега­тив­ное отно­ше­ние авто­ра к като­ли­че­ской церк­ви, тре­тьи (весь­ма про­ни­ца­тель­но) сопо­став­ля­ли содер­жа­ние запис­ки с внеш­не­по­ли­ти­че­ским кур­сом Рос­сии (кор­пус гене­ра­ла Пас­ке­ви­ча помог Габс­бур­гам пода­вить Вен­гер­ское вос­ста­ние и сохра­нить власть летом 1849 года).

Несмот­ря на то что «Рос­сия и Евро­па» так и не была изда­на боль­шим тира­жом, Тют­че­ву уда­лось при­влечь вни­ма­ние евро­пей­ской обще­ствен­но­сти и завя­зать диа­лог. В сле­ду­ю­щий раз Тют­чев выбрал ещё более про­во­ка­ци­он­ную тему и рас­кри­ти­ко­вал католичество.

«Папство и Римский вопрос» (1850)

Све­де­ний о том, был ли Тют­чев веру­ю­щим, не так мно­го. В неко­то­рых источ­ни­ках Фёдо­ра Ива­но­ви­ча назы­ва­ют убеж­дён­ным хри­сти­а­ни­ном, но не воцер­ко­в­лён­ным, в дру­гих — не слиш­ком набож­ным. Одна­ко каким бы ни было его лич­ное отно­ше­ние к рели­гии, имен­но пра­во­сла­вие Тют­чев счи­тал осно­вой рос­сий­ской госу­дар­ствен­но­сти. Эту пози­цию, а так­же неко­то­рые соб­ствен­ные взгля­ды на хри­сти­ан­ство Фёдор Ива­но­вич изло­жил в пись­ме «Пап­ство и Рим­ский вопрос» (La question Romaine).

В рабо­те Тют­чев пред­ста­вил чита­те­лям несколь­ко кате­го­рич­ных утвер­жде­ний. Начать сле­ду­ет с того, что Фёдор Ива­но­вич счи­тал, что като­ли­че­ская цер­ковь пере­жи­ва­ет мораль­ный упа­док из-за слиш­ком интен­сив­но­го вме­ша­тель­ства в политику:

«В тече­ние веков Запад­ная цер­ковь, под сенью Рима, почти совер­шен­но утра­ти­ла облик, ука­зан­ный её исход­ным нача­лом. Она пере­ста­ла быть, сре­ди вели­ко­го чело­ве­че­ско­го обще­ства, обще­ством веру­ю­щих, сво­бод­но соеди­нён­ных в духе и истине под Хри­сто­вым зако­ном: она сде­ла­лась поли­ти­че­ским учре­жде­ни­ем, поли­ти­че­скою силою, госу­дар­ством в государстве».

По мне­нию Тют­че­ва, стрем­ле­ние пап к поли­ти­че­ской вла­сти при­ве­ло к утра­те авто­ри­те­та и рас­ко­лам сре­ди хри­сти­ан, одним из резуль­та­тов кото­рых ста­ли рево­лю­ции. В то же вре­мя он согла­ша­ет­ся, что «хри­сти­ан­ское нача­ло нико­гда не исче­за­ло в рим­ской церк­ви». Под­лин­ное вопло­ще­ние хри­сти­ан­ских цен­но­стей видит­ся Тют­че­ву имен­но в пра­во­сла­вии, в мораль­ном авто­ри­те­те и пер­спек­ти­вах кото­ро­го не сомне­ва­ет­ся. В завер­ше­нии пись­ма Фёдор Ива­но­вич выска­зы­ва­ет надеж­ду, что в ско­ром вре­ме­ни две церк­ви объ­еди­нят­ся (веро­ят­но, под нача­лом пра­во­сла­вия), а резуль­та­том это­го ста­нет духов­ное воз­рож­де­ние Европы.

Как и в слу­чае с преды­ду­щим пись­мом, Эрне­сти­на отпра­ви­ла текст фон Пфеф­фе­лю для рас­про­стра­не­ния в Евро­пе. Все преды­ду­щее рабо­ты Тют­че­ва выхо­ди­ли ано­ним­но, эта не ста­ла исклю­че­ни­ем: тема была острой, поэту и дипло­ма­ту не слиш­ком хоте­лось при­вле­кать вни­ма­ние к себе лич­но. В этот раз супру­гам повез­ло боль­ше, пото­му что напе­ча­тать пись­мо согла­сил­ся париж­ский жур­нал Revue des Deux Mondes. Раз­ме­ще­ние на стра­ни­цах попу­ляр­но­го жур­на­ла откры­ва­ло куда боль­ше воз­мож­но­стей, неже­ли мало­ти­раж­ная бро­шю­ра. Пуб­ли­ка­ция состо­я­лась 1 янва­ря 1850 года, а за ней после­до­ва­ло дол­гое ярост­ное обсуждение.

Мно­гие чита­те­ли поду­ма­ли, что «Пап­ство и рим­ский вопрос» отра­жа­ет офи­ци­аль­ную пози­цию Петер­бур­га, что не соот­вет­ство­ва­ло дей­стви­тель­но­сти. На это повли­ял и оре­ол преды­ду­щих запи­сок, и сам фон Пфеф­фель, кото­рый делал подоб­ные намё­ки редак­ции жур­на­ла. Пись­мо дос­ко­наль­но раз­би­ра­ли на отдель­ные аспек­ты и кри­ти­ко­ва­ли каж­дый из них. Напри­мер, мно­гие посчи­та­ли, что про­гно­зы авто­ра о ско­ром кра­хе като­ли­че­ской церк­ви необос­но­ван­ны, а все предъ­яв­ля­е­мые к ней пре­тен­зии с тем же успе­хом мож­но обра­тить к пра­во­сла­вию. Дру­гие уви­де­ли в тек­сте обе­ща­ния ско­ро­го рас­ши­ре­ния Рос­сий­ской импе­рии под эги­дой объ­еди­не­ния церк­вей. Мно­же­ство пре­тен­зий полу­чил и жур­нал, кото­рый обви­ни­ли в предо­став­ле­нии пло­щад­ки для про­слав­ле­ния Рос­сии и Нико­лая I. Обсуж­де­ния про­дол­жа­лись сле­ду­ю­щие несколь­ко лет.

На родине Тют­че­ва хва­ли­ли. Пуб­ли­цист и один из лиде­ров сла­вя­но­фи­лов Иван Акса­ков вос­тор­жен­но писал:

«Впер­вые раз­дал­ся в Евро­пе твёр­дый и муже­ствен­ный голос рус­ско­го обще­ствен­но­го мне­ния. Никто нико­гда из част­ных лиц в Рос­сии ещё не осме­ли­вал­ся гово­рить пря­мо с Евро­пой таким тоном, с таким досто­ин­ством и свободой».

Если счи­тать, что Тют­чев ста­вил целью при­влечь вни­ма­ние зару­беж­ной ауди­то­рии, то «Пап­ство и Рим­ский вопрос» мож­но счи­тать одно­знач­ным успе­хом. Одна­ко если зада­чей было уве­ли­чить меж­ду­на­род­ный авто­ри­тет Рос­сии как опло­та ста­биль­но­сти и кон­сер­ва­тиз­ма, это стрем­ле­ние мож­но назвать уто­пи­че­ским. Одна толь­ко пуб­ли­ци­сти­ка не помог­ла, да и не мог­ла помочь как-то суще­ствен­но повли­ять на меж­ду­на­род­ные отно­ше­ния, кото­рые посте­пен­но разрушались.

Начав­шу­ю­ся в 1853 году Крым­скую вой­ну Фёдор Тют­чев пере­жи­вал тяже­ло. Он был убеж­дён, что запад­ные стра­ны объ­еди­ня­ют­ся про­тив Рос­сии не столь­ко по поли­ти­че­ским и тер­ри­то­ри­аль­ным, сколь­ко по идео­ло­ги­че­ским при­чи­нам. Так, он писал:

«Дав­но уже мож­но было преду­га­дать, что эта беше­ная нена­висть, кото­рая трид­цать лет, с каж­дым годом всё силь­нее и силь­нее, раз­жи­га­лась на Запа­де про­тив Рос­сии, сорвёт­ся же когда-нибудь с цепи. Этот миг и настал. <…> Рос­сии про­сто-напро­сто пред­ло­жи­ли само­убий­ство, отре­че­ние от самой осно­вы сво­е­го бытия, тор­же­ствен­но­го при­зна­ния, что она не что иное в мире, как дикое и без­об­раз­ное явле­ние, как зло, тре­бу­ю­щее исправления».

Ход исто­ри­че­ских собы­тий убе­дил Тют­че­ва в соб­ствен­ной право­те: Рос­сия — центр хри­сти­ан­ства и заступ­ни­ца сла­вян, а Евро­па про­ти­во­сто­ит ей. В то же вре­мя Крым­ская вой­на при­нес­ла Фёдо­ру Ива­но­ви­чу разо­ча­ро­ва­ние в импе­ра­то­ре. В пись­ме жене Тют­чев раз­мыш­лял:

«Для того, что­бы создать такое без­вы­ход­ное поло­же­ние, нуж­на была чудо­вищ­ная тупость это­го зло­счаст­но­го чело­ве­ка, кото­рый в тече­ние сво­е­го трид­ца­ти­лет­не­го цар­ство­ва­ния, нахо­дясь посто­ян­но в самых выгод­ных усло­ви­ях, ничем не вос­поль­зо­вал­ся и всё упу­стил, умуд­рив­шись завя­зать борь­бу при самых невоз­мож­ных обстоятельствах».

После смер­ти Нико­лая I он сочи­нил такую эпи­грам­му:

Не Богу ты слу­жил и не России,
Слу­жил лишь суе­те своей,
И все дела твои, и доб­рые и злые, —
Всё было ложь в тебе, все при­зра­ки пустые:
Ты был не царь, а лицедей.

Для срав­не­ния, в далё­ком 1829‑м Тют­чев писал о нём куда любезнее:

О Нико­лай, наро­дов победитель,
Ты имя оправ­дал своё! Ты победил!
Ты, Гос­по­дом воз­двиг­ну­тый воитель,
Неистов­ство вра­гов его смирил…

Пора­же­ние Рос­сии в Крым­ской войне заста­ви­ло Тют­че­ва оста­вить мыс­ли о Евро­пе и като­ли­че­стве, что­бы вни­ма­тель­нее посмот­реть на про­ис­хо­дя­щее в стране. А точ­нее, на сфе­ру, в кото­рой сам поэт рабо­тал уже несколь­ко лет, — цензуру.

«Письмо о цензуре в России» (1857)

Поэт был в чис­ле пер­вых участ­ни­ков широ­кой обще­ствен­ной дис­кус­сии и необ­хо­ди­мо­сти пре­об­ра­зо­ва­ний, начав­шей­ся с при­хо­дом к вла­сти Алек­сандра I. Как и в моло­до­сти, Тют­чев оста­вал­ся убеж­дён­ным сто­рон­ни­ком само­дер­жа­вия, но в то же вре­мя при­зна­вал необ­хо­ди­мость реформ и про­грес­са. Поэт фак­ти­че­ски согла­сил­ся, что 30 лет прав­ле­ния Нико­лая I и сло­жив­ший­ся аппа­рат цен­зу­ры (участ­ни­ком кото­ро­го он был сам) при­ве­ли стра­ну в тупик:

«Если сре­ди всех про­чих есть исти­на, вполне оче­вид­ная и удо­сто­ве­ря­е­мая суро­вым опы­том послед­них лет, то она несо­мнен­но тако­ва: нам было стро­го дока­за­но, что нель­зя черес­чур дол­го и без­услов­но стес­нять и угне­тать умы без зна­чи­тель­но­го ущер­ба для все­го обще­ствен­но­го организма».

«Ибо надо ли в тысяч­ный раз наста­и­вать на фак­те, оче­вид­ность кото­ро­го бро­са­ет­ся в гла­за: в наши дни вез­де, где сво­бо­ды пре­ний нет в доста­точ­ной мере, нель­зя, совсем невоз­мож­но достичь чего-либо ни в нрав­ствен­ном, ни в умствен­ном отношении».

От цен­зу­ры стра­да­ли все в рав­ной сте­пе­ни: и запад­ни­ки, и сла­вя­но­фи­лы, кото­рым Тют­чев весь­ма сим­па­ти­зи­ро­вал. Толь­ко-толь­ко появив­ши­е­ся сла­вя­но­филь­ские изда­ния, напри­мер «Рус­ская бесе­да» и «Мол­ва», посто­ян­но стал­ки­ва­лись с пре­тен­зи­я­ми цен­зур­ных ведомств. Дав­ле­ние на «Мол­ву» Ива­на Акса­ко­ва ока­за­лось чрез­вы­чай­но силь­ным: газе­ту обви­ня­ли в рас­про­стра­не­нии ком­му­ни­сти­че­ских идей, а те или иные вопро­сы воз­ни­ка­ли почти к каж­до­му номе­ру. Закрыть изда­ние ока­за­лось про­ще, чем бороть­ся с цен­зо­ра­ми. И это при­том, что сла­вя­но­фи­лы под­дер­жи­ва­ли само­дер­жа­вие и не виде­ли для Рос­сии ника­ко­го ино­го пути, кро­ме монархического.

Тют­чев не был ради­ка­лен, он не пред­ла­гал отме­нить цен­зу­ру и кон­троль над лите­ра­ту­рой и пуб­ли­ци­сти­кой. Ско­рее, он счи­тал, что необ­хо­ди­мо создать усло­вия, в кото­рых дис­кус­сии будут идти меж­ду людь­ми с раз­ны­ми взгля­да­ми и из раз­ных сосло­вий, а госу­дар­ство най­дёт в них источ­ник для изме­не­ний к луч­ше­му и пере­ста­нет душить полез­ные инициативы.

«Одним сло­вом, сле­до­ва­ло бы всем — и обще­ству, и пра­ви­тель­ству — посто­ян­но гово­рить и повто­рять, что судь­бу Рос­сии мож­но срав­нить с сев­шим на мель кораб­лём, кото­рый ника­ки­ми уси­ли­я­ми коман­ды нель­зя сдви­нуть с места, и толь­ко при­лив­ная вол­на народ­ной жиз­ни спо­соб­на снять его с мели и пустить вплавь».

Пись­мо было напи­са­но на фран­цуз­ском язы­ке осе­нью 1857 года, адре­са­том его был князь Миха­ил Гор­ча­ков. Одна­ко, как неред­ко слу­ча­лось с подоб­ны­ми доку­мен­та­ми, пись­мо рас­про­стра­ни­лось сре­ди всей заин­те­ре­со­ван­ной обще­ствен­но­сти в спис­ках. Офи­ци­аль­но на рус­ском его опуб­ли­ко­ва­ли толь­ко в 1873‑м.

Весь­ма веро­ят­но, что в этот раз Тют­чев точ­но попал в цель: пись­мо высо­ко оце­ни­ли в пра­ви­тель­ствен­ных кру­гах, карье­ра поэта уве­рен­но пошла вверх. 17 апре­ля 1858 года Фёдо­ра Ива­но­ви­ча назна­чи­ли пред­се­да­те­лем Коми­те­та ино­стран­ной цен­зу­ры, на этой долж­но­сти он про­был почти 15 лет, вплоть до смер­ти в 1873‑м. Несмот­ря на высо­кую заня­тость на служ­бе, Тют­чев про­дол­жал инте­ре­со­вать­ся евро­пей­ски­ми дела­ми, хотя новых скан­даль­ных писем для запад­ной пуб­ли­ки боль­ше не писал.

Читай­те также:

 — Цен­зу­ра при Нико­лае I: устрой­ство инсти­ту­тов, созда­ние III отде­ле­ния и «непри­ка­са­е­мый» Пуш­кин;

— Лидия Чар­ская: писа­тель­ни­ца, кото­рую кри­ти­ко­ва­ли взрос­лые и обо­жа­ли дети.