Изда­тель­ство VATNIKSTAN выпу­сти­ло в свет новую кни­гу, посвя­щён­ную повсе­днев­ной жиз­ни мос­ков­ско­го сту­ден­че­ства кон­ца XIX — нача­ла ХХ веков. Это пол­но­цен­ный исто­ри­че­ский источ­ник, мему­а­ры об уче­ни­че­ской юно­сти из пер­вых рук. Их автор, Пётр Ива­нов, в 1896 году посту­пил на юри­ди­че­ский факуль­тет Мос­ков­ско­го уни­вер­си­те­та. Пер­вый тираж вос­по­ми­на­ний об учё­бе он опуб­ли­ко­вал в 1903 году, через два года окон­ча­ния alma mater. Спу­стя 100 лет забве­ния — в послед­ний раз мему­а­ры выпус­ка­лись в Рос­сии в 1918 году — мы вновь пере­из­да­ём кни­гу Ива­но­ва. В насто­я­щее вре­мя её мож­но при­об­ре­сти в интер­нет-мага­зине Ozon.ru.

По горя­чим сле­дам Ива­нов вос­со­зда­ёт атмо­сфе­ру уче­ни­че­ских лет — с её кажу­щей­ся без­за­бот­но­стью, про­гул­ка­ми по Москве, гулом уни­вер­си­тет­ских ауди­то­рий и ажи­о­та­жем поли­ти­че­ских бата­лий. Нель­зя ска­зать, что эта кар­ти­на пол­но­стью бес­при­страст­на — одна­ко она живо пере­да­ёт настро­е­ния, дета­ли быта и дру­гие осо­бен­но­сти сво­е­го вре­ме­ни. Пред­став­ля­ем ваше­му вни­ма­нию озна­ко­ми­тель­ный фраг­мент кни­ги, живо­пи­су­ю­щий харак­тер­ные типа­жи мос­ков­ских сту­ден­тов забы­той эпо­хи Fin de siècle.

Автор­ский стиль сохра­нён, орфо­гра­фия при­ве­де­на в соот­вет­ствие нор­мам совре­мен­но­го рус­ско­го языка.

---

Типы

Первокурсник

В сту­ден­че­ской жиз­ни есть пери­од, един­ствен­ный в сво­ём роде.

Пер­вый курс — это самая инте­рес­ная и радост­ная эпо­ха уни­вер­си­тет­ской, а быть может, и всей жиз­ни. Вре­мя безум­но­го, без­удерж­но­го весе­лья, опья­не­ния сво­бо­дой — сплош­ной празд­ник. Слов­но вол­шеб­ством пере­не­сён чело­век в новый мир с ины­ми людь­ми, отно­ше­ни­я­ми, всем скла­дом жиз­ни. Остал­ся поза­ди ужас­ный кош­мар — гим­на­зия: двой­ки, пяти-шести­ча­со­вое сиде­ние в клас­се — одно­об­раз­ное, оду­ря­ю­щее, нена­вист­ная зуб­рёж­ка, веч­ный тре­пет, запре­ще­ние все­го, начи­ная от книг и кон­чая теат­ром, — жизнь, пол­ная мелоч­ной регла­мен­та­ции, пре­сле­до­ва­ний, бояз­ни, пере­хо­дя­щей в ужас. Три­жды про­кля­тая жизнь!.. Она позади!

С уни­вер­си­тет­ской кафед­ры раз­да­ёт­ся сво­бод­ное обра­ще­ние к чело­ве­ку, име­ю­ще­му сво­бод­ную волю, — обра­ще­ние чело­ве­ка к чело­ве­ку, про­стое, лас­ко­вое… И в юно­ше про­сы­па­ет­ся, преж­де дрем­лю­щее и заби­тое, созна­ние соб­ствен­но­го досто­ин­ства, кото­рое при­зна­ют теперь все окру­жа­ю­щие. Он осо­бен­но болез­нен­но чув­ству­ет свои пра­ва, кото­рые при­над­ле­жат ему, как всем. Это под­ни­ма­ет его на голо­во­кру­жи­тель­ную высоту.
Слиш­ком велик кон­траст! Сущ­ность гим­на­зи­че­ской жиз­ни мож­но пере­дать в одной фразе:

— Дол­би, дол­би, мер­за­вец, без рас­суж­де­ний! Так велят. А твоё дело — слу­шать­ся, слушаться!

Но при­хо­дит этот самый чело­век в уни­вер­си­тет и слы­шит с кафед­ры нечто другое:

— Мило­сти­вые госу­да­ри, перед вами откры­ва­ют­ся необо­зри­мые гори­зон­ты сво­бод­ной нау­ки. Я при­зы­ваю вас сме­ло и бод­ро всту­пить на новый пре­крас­ный путь… Рука об руку с вами пой­дёт опыт­ный, ста­рый вожа­тый — ваш това­рищ и руко­во­ди­тель по науч­ной работе…

Но и поми­мо «сво­бод­ной» нау­ки, сколь­ко чуд­ных пер­спек­тив откры­ва­ет­ся для моло­до­го сту­ден­та, толь­ко что при­е­хав­ше­го из про­вин­ции в Моск­ву! Преж­де все­го, он может рас­по­ла­гать сво­им вре­ме­нем. Какое это вели­кое сча­стье! И как доро­го теперь это вре­мя! Лек­ции в уни­вер­си­те­те, кни­ги без кон­ца — кни­ги, кото­рые так мани­ли и кото­рые так труд­но было достать и почти неко­гда читать! Теперь широ­ко рас­кры­ты две­ри Уни­вер­си­тет­ской и Румян­цев­ской биб­лио­тек [1] — читай сколь­ко угод­но и что угод­но… А театр! Эта меч­та всех про­вин­ци­а­лов — опе­ра, зна­ме­ни­тые дра­ма­ти­че­ские артист­ки… Потом кар­тин­ные гале­реи, музеи, кофей­ни — всё, что есть в этом боль­шом, зага­доч­ном горо­де. Хочет­ся всё узнать и осмотреть…

Самая сту­ден­че­ская жизнь слу­жит для пер­во­курс­ни­ка неис­ся­ка­е­мым источ­ни­ком удо­воль­ствий, при­вле­ка­ет новиз­ной обста­нов­ки. Даже тер­нии этой жиз­ни (конеч­но, в извест­ных пре­де­лах), кото­рые потом ока­жут­ся тяжё­лы­ми, даже невы­но­си­мы­ми, теперь вос­хи­ща­ют его. Нищен­ский бюд­жет, посе­ще­ние кух­ми­стер­ской, оди­но­че­ство или толь­ко това­ри­ще­ская сре­да — всё это зани­ма­ет его как совер­шен­но новая, неиз­ве­дан­ная жизнь и воочию дока­зы­ва­ет, что он сту­дент. А что может быть при­ят­нее для пер­во­курс­ни­ка еже­ми­нут­но­го под­твер­жде­ния, что он самый насто­я­щий сту­дент. Экая беда, что в кар­мане на всё про всё 25 руб­лей — пер­во­курс­ник суме­ет обой­тись и с таки­ми сред­ства­ми. Они втро­ём най­мут квар­ти­ру — весе­ло ведь жить вме­сте! Обед в кух­ми­стер­ской, где он сам себе выби­ра­ет по «кар­точ­ке» любое блю­до — пре­вос­хо­ден! И мож­но обе­дать когда угод­но: в два, три, шесть часов, вне вся­ко­го поряд­ка, кото­рый обык­но­вен­но соблю­да­ет­ся дома.

В слу­чае бюд­жет­но­го коле­ба­ния пер­во­курс­ник недель­ки две в состо­я­нии питать­ся 20-копе­еч­ным сыром с белым хле­бом. Это даже ори­ги­наль­но и вкус­но. Дома сыр пода­вал­ся толь­ко как закус­ка — по кусоч­кам, а здесь мож­но сра­зу пол­фун­та съесть или даже целый фунт.

Как хозя­ин сво­им день­гам, пер­во­курс­ник часто курьё­зен. Сожи­те­ли все­гда очень мелоч­ны в рас­чё­тах — каж­дую чет­верть копей­ки счи­та­ют за това­ри­ща­ми и тща­тель­но ведут запи­си общих рас­хо­дов. Это, конеч­но, от боль­шо­го рве­ния к сво­е­му малень­ко­му хозяй­ству и бояз­ли­вой осто­рож­но­сти нович­ка в само­сто­я­тель­ной жиз­ни. Пер­во­курс­ник, как это ни стран­но, гораз­до рас­чёт­ли­вее ста­рых студентов…

Разу­ме­ет­ся, денег все­гда долж­но хва­тить на театр. Несколь­ко раз в месяц пер­во­курс­ник побы­ва­ет на гале­рее — искон­ном сту­ден­че­ском месте. Он непри­хот­лив в смыс­ле удобств: лишь бы пусти­ли в театр, а там он готов про­сто­ять где-нибудь в углу «зай­цем», в неудоб­ней­шем поло­же­нии, видя толь­ко пол­це­ны. Вооб­ще, он запис­ной теат­рал. И чаще все­го мож­но встре­тить это­го гос­по­ди­на на галёр­ке опе­ры. Он очень увле­ка­ет­ся, хло­па­ет и кри­чит гром­че всех. После пред­став­ле­ния бежит к зад­не­му крыль­цу теат­ра посмот­реть, как выхо­дят арти­сты. Он счаст­лив, если какая-нибудь артист­ка сде­ла­ет в его сто­ро­ну руч­кой, не прочь «пока­чать» выхо­дя­ще­го любим­ца… Ино­гда в кошель­ке сту­ден­та пер­во­го кур­са гораз­до боль­ше теат­раль­ных биле­тов, чем денег… Что­бы достать галёр­ку, он спо­со­бен сто­ять на моро­зе у кас­сы по 12 часов сря­ду, а в Худо­же­ствен­ном теат­ре даже переночевать…

Жизнь пер­во­курс­ни­ка течёт быст­ро и неза­мет­но. Он все­гда весел и жиз­не­ра­до­стен. Буду­щее кажет­ся рядом таких же момен­тов, какие он испы­ты­ва­ет теперь…

Моло­дой сту­дент очень рети­во отно­сит­ся к сво­им уни­вер­си­тет­ским обя­зан­но­стям. Ста­ра­ет­ся не про­пу­стить ни одной лек­ции, отме­чен­ной в рас­пи­са­нии. Очень вни­ма­тель­но слу­ша­ет про­фес­со­ра, ино­гда даже запи­сы­ва­ет за ним. Но обык­но­вен­но мало что оста­ёт­ся у него в голо­ве от выслу­шан­ных лек­ций — отча­сти от неуме­ния слу­шать и ком­би­ни­ро­вать мате­ри­ал, отча­сти пото­му, что голо­ва наби­та хао­сом вся­ких впе­чат­ле­ний. Зато он любит хло­пать про­фес­со­рам и в осо­бен­но­сти тем из них, о кото­рых наслы­шал­ся ещё в гимназии…

Шум­но и весе­ло во вре­мя пере­ры­вов лек­ций в кури­тель­ной ком­на­те. Раз­го­во­ры здесь обык­но­вен­но ведут­ся на зло­бу дня. Пере­да­ют­ся раз­ные курьё­зы и про­ис­ше­ствия из квар­тир­ной или улич­ной жиз­ни, делят­ся теат­раль­ны­ми впе­чат­ле­ни­я­ми или рас­ска­зы­ва­ют о про­фес­со­ре, кото­рый ещё не появ­лял­ся перед ауди­то­ри­ей. Сло­во «кол­ле­га» висит в воз­ду­хе. Пер­во­курс­ни­ки очень любят назы­вать друг дру­га этим име­нем: кол­ле­га, поз­воль­те заку­рить! кол­ле­га, поз­воль­те прой­ти! кол­ле­га, не хоти­те ли обме­нять­ся биле­та­ми — я вам на Демо­на, а вы мне на Русалку…

В два часа сту­ден­ты запол­ня­ют все при­мы­ка­ю­щие к уни­вер­си­те­ту ули­цы — идут обе­дать, кто в кух­ми­стер­скую, кто в коми­тет­скую. Неко­то­рые после обе­да отправ­ля­ют­ся в биб­лио­те­ку — почи­тать. Чита­ют, конеч­но, без вся­кой систе­мы, наи­бо­лее инте­ре­су­ю­щее. А так как инте­ре­су­ет очень мно­гое, то сра­зу наби­ра­ют по несколь­ку книг и то одну возь­мут посмот­рят, то дру­гую пере­ли­ста­ют… Инте­ре­су­ют­ся обста­нов­кой биб­лио­те­ки, чита­те­ля­ми раз­но­го типа. Одним сло­вом, внеш­ность пока боль­ше все­го при­вле­ка­ет их вни­ма­ние. И то же самое во всём. Пер­во­курс­ник неуто­мим в сво­ей любознательности…

Улич­ная жизнь очень раз­ви­та сре­ди моло­дых сту­ден­тов. И дома стран­ной архи­тек­ту­ры, и рас­фран­чен­ные жен­щи­ны, и пас­са­жи с бле­стя­щей тол­пой поку­па­те­лей и гуля­ю­щих, и пред­ме­ты рос­ко­ши, выстав­лен­ные в колос­саль­ных вит­ри­нах — всё про­но­сит­ся перед ними, как в калей­до­ско­пе. Пер­во­курс­ник сыт одним созер­ца­ни­ем этих пло­дов утон­чён­ной куль­ту­ры; он нисколь­ко не зави­ду­ет тем, кото­рые поль­зу­ют­ся ими. Для него всё это толь­ко кра­си­вые кар­ти­ны и даже дикой каза­лась бы мысль, что мож­но обла­дать всем этим.

Кро­ме улич­ной жиз­ни, очень раз­ви­то бес­цель­ное тас­ка­ние от това­ри­щей к това­ри­щам. Дома не сидит­ся. Труд­но сра­зу при­вык­нуть к неуют­ной ком­на­те, где всё раз­бро­са­но, дорож­ная кор­зи­на тор­чит, — кажет­ся, что толь­ко вре­мен­но здесь оста­но­ви­лись, слов­но в гости­ни­це. А из гости­ни­цы все­гда куда-нибудь хочет­ся уйти… С пред­став­ле­ни­ем же о «доме» свя­зы­ва­ет­ся роди­тель­ский дом в про­вин­ции, куда пер­во­курс­ни­ков ужас­но начи­на­ет тянуть со вто­рой поло­ви­ны нояб­ря. И боль­шин­ство из них разъ­ез­жа­ют­ся в нача­ле декаб­ря на рож­де­ствен­ские каникулы…

Осо­бен­но при­ят­но чув­ству­ют себя моло­дые сту­ден­ты дома по вече­рам. И пото­му вече­ра они про­во­дят обык­но­вен­но вне дома. Это вхо­дит в при­выч­ку, от кото­рой потом труд­но отвыкнуть…

Из вечер­них раз­вле­че­ний моло­дых сту­ден­тов любо­пыт­ны посе­ще­ния ими буль­ва­ров. Ред­ко кто из сту­ден­тов, зна­ко­мясь с мос­ков­ской жиз­нью, не отдал дани Твер­ско­му бульвару.

Юно­му «интел­ли­ген­ту», не зна­ко­мо­му с жиз­нью боль­ших горо­дов, пад­шие жен­щи­ны кажут­ся чем-то осо­бен­ным, зага­доч­ным. При­вле­ка­тель­ные обра­зы этих несчаст­ных, так хоро­шо изоб­ра­жён­ные Досто­ев­ским, Гар­ши­ным, отча­сти в «Вос­кре­се­нии» Тол­сто­го, неволь­но будят любо­пыт­ство, манят сво­ей «ужас­ной пси­хо­ло­ги­ей». И мно­гим очень хочет­ся отыс­кать на буль­ва­ре Соню Мар­ме­ла­до­ву. Поэто­му если к пер­во­курс­ни­ку под­ся­дет на буль­ва­ре какая-нибудь кокот­ка (сам подой­ти к ней он не реша­ет­ся), то сей­час же начи­на­ет­ся тон­кий ана­лиз поги­ба­ю­щей жен­ской души. Жен­щи­на обык­но­вен­но врёт невоз­мож­ным обра­зом, ста­ра­ясь «зама­рья­жить моло­день­ко­го сту­ден­ти­ка», но пер­во­курс­ник глу­бо­ко верит каж­до­му её сло­ву и зада­ёт «направ­ля­ю­щие» вопросы:

— Отче­го же вы ушли от роди­те­лей? Вы дав­но ходи­те по буль­ва­ру? За что он вас бросил?

Затем, вер­нув­шись домой, пер­во­курс­ник с доволь­ным видом гово­рит товарищам:

— Ах, какую ужас­ную повесть сво­ей жиз­ни рас­ска­за­ла мне сего­дня Наташа.

— Какая Наташа?

— А эта… на бульваре…

Пер­во­курс­ник очень гор­дит­ся сво­им зна­ком­ством с таки­ми жен­щи­на­ми и хотя его, как мамень­ки­но­го сын­ка, шоки­ру­ют ино­гда «стран­ные мане­ры и выход­ки» буль­вар­ных каме­лий, но он ста­ра­ет­ся быть «выше пред­рас­суд­ков»… Ино­гда кокот­ки при­гла­ша­ют его к себе в гости. И он цере­мон­но дела­ет визит, не поз­во­ляя себе ниче­го лиш­не­го. Если попро­сят, то пода­рит свою фото­гра­фи­че­скую кар­точ­ку с над­пи­сью… На этом дело у боль­шин­ства и кончается.

Ком­па­ни­я­ми ино­гда отправ­ля­ют­ся осмат­ри­вать зна­ме­ни­тые пере­ул­ки на Сре­тен­ке [2]. Ходят из дома в дом и смот­рят. При при­бли­же­нии такой ком­па­нии доро­гие заве­де­ния запи­ра­ют­ся. И ком­па­ния доволь­ству­ет­ся осмот­ром дешёвых.

Тол­па чело­век в восемь—десять вла­мы­ва­ет­ся, не сни­мая верх­не­го пла­тья и калош, в ярко осве­щён­ную залу и оста­нав­ли­ва­ет­ся у две­рей. Все мол­ча жмут­ся друг к дру­гу и смот­рят. Тщет­но тол­стая эко­ном­ка взы­ва­ет к ним.

— Моло­дые люди, раз­день­тесь! У нас нель­зя в одёже!..

«Моло­дые люди» не внем­лют. Полю­бо­вав­шись пустым залом или дву­мя-тре­мя наи­бо­лее сме­лы­ми деви­ца­ми, они тол­пят­ся к выхо­ду и направ­ля­ют­ся к сле­ду­ю­ще­му дому.

Обык­но­вен­но все «барыш­ни» при воз­гла­се швей­ца­ра: «Сту­ден­ты» — спе­шат скрыть­ся во «внут­рен­ние покои».

Сту­ден­ты не поль­зу­ют­ся боль­шим фаво­ром в Сре­тен­ских переулках.

— Толь­ко полы топ­чут, всё по пустя­кам ходят, делать им нече­го, — вор­чат экономки.

Пер­во­курс­ни­ки быва­ют и в науч­ных засе­да­ни­ях, и в лите­ра­тур­ных кружках…

Вооб­ще, они вез­де соби­ра­ют толь­ко цве­точ­ную пыль. В глу­би­ну ещё не погружаются.

Свое­об­ра­зен пер­во­курс­ник и во вре­мя сту­ден­че­ско­го дви­же­ния. Когда в уни­вер­си­те­те появ­ля­ют­ся про­кла­ма­ции — про­воз­вест­ни­ки ско­рой бури, пер­во­курс­ни­ка охва­ты­ва­ет свя­щен­ный трепет.

— Вот оно ужас­ное и зага­доч­ное, о чём шёпо­том гово­ри­лось в гим­на­зии, одно из таинств сту­ден­че­ской жизни!..

С бла­го­го­ве­ни­ем пер­во­курс­ник пере­чи­ты­ва­ет каж­дую строч­ку «бюл­ле­те­ня» испол­ни­тель­но­го коми­те­та, пере­да­ва­е­мо­го из рук в руки в ауди­то­рии во вре­мя лек­ций. Этот бюл­ле­тень кажет­ся ему чем-то страш­ным и пол­ным зна­че­ния, как доку­мент, послан­ный смерт­ным из самых недр боже­ствен­ной Изиды.

Шёпо­том пер­во­курс­ни­ки уго­ва­ри­ва­ют­ся идти на сходку.

И вот роб­кие, но уже наэлек­три­зо­ван­ные ожи­да­ни­ем, стре­мят­ся моло­дые сту­ден­ты в зал, назна­чен­ный местом пер­вой сход­ки. Им несколь­ко не по себе в этой мас­се незна­ко­мых людей. Они не узна­ют в стро­гих, мрач­ных лицах окру­жа­ю­щих това­ри­щей стар­ших курсов…

Зал напол­ня­ет­ся всё тес­ней и тес­ней… Мно­гие в верх­них платьях…

Ещё про­фес­сор не кон­чил читать, ещё раз­да­ёт­ся его плав­ная речь. Но она кажет­ся далё­кой, зами­ра­ет где-то… Мол­ча­ли­во вол­ну­ет­ся зал. И в этом мол­ча­нии мас­сы людей есть что-то зло­ве­щее и напря­жён­ное. Вре­мя от вре­ме­ни с новой тол­пой вры­ва­ют­ся извне вол­ны гром­ких зву­ков. Но они сей­час же глох­нут в мрач­ной тишине боль­шой залы, пол­ной людьми.

Пер­во­курс­ник зады­ха­ет­ся, его томит накоп­ля­ю­ща­я­ся нерв­ная сила…

И вдруг тиши­ну раз­ры­ва­ет чей-нибудь гром­кий зве­ня­щий голос:

— Гос­по­дин про­фес­сор, мы про­сим вас пре­кра­тить лекцию…

И сра­зу сот­ни голо­сов под­хва­ты­ва­ют крик, и он пере­ка­ты­ва­ет­ся из одно­го кон­ца в другой:

— Доволь­но! Бра­во, бра­во! Довольно!

Зал ожи­ва­ет, и пер­во­курс­ни­ку уже не жут­ко и страш­но, а само­му хочет­ся кри­чать и хло­пать в ладоши.

В зале рёв и оглу­ши­тель­ный стон. Про­фес­сор схо­дит с кафед­ры… Его про­во­жа­ют апло­дис­мен­та­ми или свист­ка­ми и шика­ньем. Сей­час же на кафед­ре появ­ля­ет­ся блед­ный сту­дент с горя­щи­ми гла­за­ми. Он что-то гово­рит. Но адский шум заглу­ша­ет сло­ва. Он машет рука­ми, кри­чит. Все сто­я­щие у кафед­ры машут рука­ми на тол­пу. Слыш­ны отдель­ные возгласы.

— Поз­воль­те ска­зать! Слу­шай­те! Тише!..

Но ещё дол­го не умол­ка­ет рас­хо­див­ший­ся зал. Нако­нец на мину­ту всё сти­ха­ет. Блед­ный сту­дент пре­ры­ва­ю­щим­ся от вол­не­ния голо­сом гово­рит о при­тес­не­нии и борь­бе… С тре­тьей фра­зы его пре­ры­ва­ют, апло­ди­ру­ют, и тщет­но он пока­зы­ва­ет жеста­ми, что хочет гово­рить даль­ше, — шум уве­ли­чи­ва­ет­ся. Блед­ный сту­дент исче­за­ет. На его месте вырас­та­ет огром­ная фигу­ра в мехо­вой шап­ке и пальто…

Пер­во­курс­ник уже разо­шёл­ся. Он вне себя — ревёт оглу­ши­тель­ным рёвом, рас­крас­нел­ся, гла­за горят, как у того блед­но­го сту­ден­та. Он ниче­го не слы­шит, не пони­ма­ет. Толь­ко отдель­ные воз­гла­сы каса­ют­ся его слу­ха. — Това­ри­щи, нас давят!.. Необ­хо­ди­ма борь­ба!.. Соединимся!..

И он отве­ча­ет на эти сло­ва диким кри­ком и апло­дис­мен­та­ми. Всё кру­гом, кажет­ся, кру­жит­ся в адском хаосе.

По окон­ча­нии сход­ки, если не забе­рёт поли­ция, пер­во­курс­ник выхо­дит из уни­вер­си­те­та и бежит куда-то. Ему кажет­ся, что нуж­но кому-то что-то пере­дать. И он оста­нав­ли­ва­ет каж­до­го встреч­но­го зна­ко­мо­го сту­ден­та и радост­но объявляет:

— Сход­ка назна­че­на на завтра!..

Если же его спро­сят, какую резо­лю­цию пред­при­ня­ло собра­ние, пер­во­курс­ник отве­тит только:

— Настро­е­ние твёрдое!

Это две фра­зы, кото­рые запе­чат­ле­лись в его моз­гу. Боль­ше он ниче­го не пом­нит. И на вся­кий вопрос отвечает:

— Настро­е­ние твёр­дое! — И бежит, бежит куда-то, счаст­ли­вый, что был на сходке.

Пер­во­курс­ни­ков мы долж­ны отне­сти к отри­ца­тель­ным эле­мен­там сту­ден­че­ских дви­же­ний. Бла­го­да­ря им сход­ки часто пре­вра­ща­ют­ся в нечто бес­смыс­лен­ное и абсурд­ное. Это они могут апло­ди­ро­вать под­ряд двум совер­шен­но про­ти­во­по­лож­ным по смыс­лу речам. Это они в состо­я­нии устро­ить игру­шеч­ные бар­ри­ка­ды и потом мол­ча­ли­во любо­вать­ся, как их раз­ру­ша­ет полиция…

Для пер­во­курс­ни­ков и устав 63-го года [3], и авто­но­мия уни­вер­си­те­та — пустые зву­ки. Боль­шин­ство из них ещё не успе­ло даже осво­ить­ся с уни­вер­си­тет­ски­ми поряд­ка­ми и пото­му вовсе не зна­ет, что нуж­но тре­бо­вать и зачем. Настро­е­ние их очень измен­чи­во. Они так же быст­ро охла­де­ва­ют, как и воз­буж­да­ют­ся, — в осо­бен­но­сти, когда воз­ни­ка­ют какие-либо пре­пят­ствия или необ­хо­ди­ма жерт­ва. Тут уже пер­во­курс­ник совсем теря­ет­ся: не заду­мы­ва­ясь, посы­ла­ет свою «маму» хло­по­тать за себя, а сам хны­чет и жалуется…

Жизнь пер­во­курс­ни­ка, чисто внеш­няя, это фее­рия жизни…

Чело­век сидел в запер­том и закры­том став­ня­ми доме, и вдруг рас­кры­ли все окна: хлы­нул осле­пи­тель­ный свет, и рас­пах­ну­лись все две­ри, и он не зна­ет, ослеп­лён­ный, в какую дверь вый­ти и куда пой­ти. И мечет­ся от одной две­ри к дру­гой, от одно­го окош­ка к дру­го­му, но все ещё оста­ёт­ся в доме…

Уже на вто­рой год ясно обо­зна­ча­ют­ся склон­но­сти сту­ден­та, и наме­ча­ет­ся путь, по кото­ро­му он пой­дёт. Одних увле­ка­ет нау­ка; дру­гих внеш­няя жизнь слиш­ком при­вя­зы­ва­ет к себе, и для них нау­ка оста­ёт­ся чисто офи­ци­аль­ной; тре­тьи начи­на­ют бороть­ся за суще­ство­ва­ние, ста­ра­ют­ся «про­бить» себе доро­гу; иных инте­ре­су­ет поли­ти­ка; неко­то­рых — отвле­чён­ные вопро­сы жиз­ни, и они ста­ра­ют­ся познать всё — «выра­ба­ты­ва­ют миро­со­зер­ца­ние»; нако­нец, есть и такие, на кото­рых бед­ность накла­ды­ва­ет свою тяжё­лую лапу и посте­пен­но засасывает…
Слож­на жизнь и раз­лич­ны вку­сы и склон­но­сти сту­ден­тов так же, как и всех людей…

[…]

---

Деятель

Вла­сов не удо­вле­тво­ря­ет­ся кону­рой — дешё­вым номе­ром, в кото­ром оби­та­ет, не доволь­ству­ет­ся он и посе­ще­ни­ем в опре­де­лён­ное вре­мя уни­вер­си­те­та, еже­днев­ным тас­ка­ни­ем в кух­ми­стер­скую, ино­гда к това­ри­щам, изред­ка в театр — одним сло­вом, «бес­про­свет­ной» жиз­нью сред­не­го сту­ден­та, огра­ни­чен­но­го в сред­ствах. Его тянет быть соучаст­ни­ком жиз­ни боль­шо­го горо­да. Суто­ло­ка, повы­шен­ный темп, веч­ный шум и веч­ное дви­же­ние не свя­зы­ва­ют его, как мно­гих про­вин­ци­а­лов, а напро­тив, будят смут­ное жела­ние куда-то бежать и что-то делать.

И он созда­ёт себе дея­тель­ность такую же лихо­ра­доч­ную, как жизнь боль­шо­го горо­да. В этой дея­тель­но­сти нет еди­ной цели, руко­во­дя­щей идеи, она состав­ле­на из тыся­чи мело­чей, из кото­рых каж­дая сама себе цель. И Вла­сов торо­пит­ся, бежит, ста­ра­ясь запол­нить всё вре­мя спеш­но­стью испол­не­ния выду­ман­ных «дел». Они нани­зы­ва­ют­ся как-то сами собой, одно тянет за собой вере­ни­цу дру­гих. Если же вы спро­си­те у это­го стран­но­го чело­ве­ка, чем он живёт, он при­дёт в недо­уме­ние и не най­дёт­ся что сказать.

В сущ­но­сти, ему бы при­шлось отве­тить так:

— Дея­тель­ность я воз­вёл в культ и ей слу­жу. И, как люби­тель чисто­го искус­ства, я не могу вам ска­зать цели, с кото­рой я делаю всё, что мне при­хо­дит­ся делать…
Зна­ком­ства, уни­вер­си­тет, раз­лич­ные обще­ства — науч­ные, лите­ра­тур­ные, сту­ден­че­ские, — театр и мно­гое дру­гое — вот мате­ри­ал, из кото­ро­го он создал себе новую, очень свое­об­раз­ную жизнь.

Толь­ко сту­дент при неопре­де­лён­но­сти сво­е­го поло­же­ния, при отсут­ствии какой-либо при­ну­ди­тель­ной рабо­ты, — зна­чит, обла­да­ю­щий огром­ным запа­сом вре­ме­ни, — может жить так, как Вла­сов. Необ­хо­ди­мо пом­нить, кро­ме того, что перед сту­ден­том не то что откры­ты, а не запер­ты ника­кие двери.

У Вла­со­ва, несо­мнен­но, есть орга­ни­за­тор­ский талант, и он сослу­жил ему боль­шую служ­бу. Ина­че каким обра­зом бед­ный про­вин­ци­аль­ный сту­дент мог бы очу­тить­ся вдруг в самом водо­во­ро­те сто­лич­ной жиз­ни? Вла­сов начал свою свое­об­раз­ную «карье­ру» уча­сти­ем в бла­го­тво­ри­тель­ных обще­ствах. Извест­но, что наши бла­го­тво­ри­тель­ные обще­ства все­гда нуж­да­ют­ся в дея­тель­ных сотруд­ни­ках. Во гла­ве обществ сто­ят дамы — суще­ства бес­по­мощ­ные, чув­ству­ю­щие себя пло­хо без руко­во­ди­те­ля и бли­жай­ше­го помощ­ни­ка. И сту­дент явля­ет­ся для них неоце­ни­мой наход­кой. Во-пер­вых, сту­дент это comme il faut [4] — чело­век, кото­ро­го мож­но при­нять и в гости­ной, и поехать с ним куда нуж­но, во-вто­рых, на сту­ден­та как на моло­до­го чело­ве­ка лег­ко взва­лить раз­ные хло­по­ты, утом­ля­ю­щие нерв­ную и обык­но­вен­но немо­ло­дую даму-благотворительницу…

Ещё на пер­вом кур­се Вла­сов по реко­мен­да­ции това­ри­ща сде­лал­ся сотруд­ни­ком одно­го из боль­ших бла­го­тво­ри­тель­ных обществ и взял на себя устрой­ство кон­цер­та, кото­рый очень удал­ся. Талант­ли­во­го сотруд­ни­ка сей­час же зава­ли­ли «рабо­той». Дамы напе­ре­рыв упра­ши­ва­ли его помочь им: каж­дая устра­и­ва­ла какой-нибудь кон­церт, и каж­дой хоте­лось отли­чить­ся. Вла­сов стал для них необходимостью.

На поч­ве обще­го дела меж­ду Вла­со­вым и дама­ми уста­нав­ли­ва­лась бли­зость. Его, как сту­ден­та, бары­ни, не оби­ну­ясь, при­гла­ша­ли к себе — сна­ча­ла пого­во­рить о деле, а потом — само собой выхо­ди­ло — Вла­сов начи­нал бывать как хоро­ший зна­ко­мый. Ско­ро он при­об­рёл зна­ком­ства, о кото­рых сту­дент-про­вин­ци­ал при обыч­ном тече­нии дел не может и меч­тать… Впро­чем, и здесь Вла­сов остал­ся верен себе, и здесь сумел быть дея­тель­ным. Устра­и­вал­ся ли где-нибудь домаш­ний спек­такль или пик­ник, Вла­сов являл­ся глав­ным адми­ни­стра­то­ром. И по его соб­ствен­ной ини­ци­а­ти­ве хозяй­ки домов часто устра­и­ва­ли раз­ные домаш­ние раз­вле­че­ния: мас­ка­ра­ды и про­чее. Никто так, как он, не мог изоб­ре­сти костю­ма «пря­мо из ниче­го» или достать «невоз­мож­ное».

— Вла­сов — это сама пре­лесть! Это такой — такой живой чело­век… — вос­тор­га­ют­ся хозяй­ки домов. Они ценят в нём так­же кава­ле­ра чистой воды. Вла­сов нико­гда не уха­жи­ва­ет за какой-нибудь одной жен­щи­ной — для это­го необ­хо­ди­мо сосре­до­то­чить­ся, а его неиз­мен­ный прин­цип: тут, там и везде…

Как чело­век обще­ствен­ный, Вла­сов au courant [5] всех город­ских, теат­раль­ных, уни­вер­си­тет­ских спле­тен и ново­стей. Сидя в гости­ной в дам­ском обще­стве, он рас­суж­да­ет очень авто­ри­тет­но и о послед­ней лите­ра­тур­ной новин­ке, и о дея­тель­но­сти под­поль­ных круж­ков. Дамы, при­вык­шие к пови­но­ве­нию при устрой­стве вече­ров, счи­та­ют его непо­гре­ши­мым во всём и почти­тель­но вни­ма­ют его сло­вам. Этим они при­учи­ли Вла­со­ва к тону, не тер­пя­ще­му возражений.

Гене­раль­ство­ва­ние и нахаль­ство — поня­тия почти тож­де­ствен­ные — во Вла­со­ве ска­зы­ва­ют­ся очень ярко…

Не доволь­ству­ясь дам­ски­ми «орга­ни­за­ци­я­ми», Вла­сов жела­ет играть роль и в сту­ден­че­ских кру­гах. Это ему уда­ёт­ся бла­го­да­ря совре­мен­ной уни­вер­си­тет­ской сму­те. Свою дея­тель­ность он при­но­рав­ли­ва­ет к раз­лич­ным момен­там сту­ден­че­ской жиз­ни и отве­ча­ет на все ста­дии этой раз­но­об­раз­ной жиз­ни устрой­ством соот­вет­ству­ю­щих орга­ни­за­ций. Что­бы поль­зо­вать­ся малей­шим дове­ри­ем сту­ден­че­ства, необ­хо­ди­мо быть либе­ра­лом. И Вла­сов чрез­вы­чай­ный либе­рал на сло­вах. В душе же он кон­сер­ва­тор, то есть не тер­пит ника­ких рез­ких пере­мен в сво­ей судь­бе… И, при­ни­мая уча­стие даже в таком либе­раль­ней­шем деле, как сту­ден­че­ские дви­же­ния, он уме­ет остать­ся на твёр­дой почве.

В 190… году, напри­мер, он орга­ни­зо­вал зна­ме­ни­тую пар­тию — «сто­рон­ни­ков ака­де­ми­че­ской сво­бо­ды». И, поль­зу­ясь тем, что сту­ден­че­ство нахо­ди­лось в нере­ши­тель­но­сти, не зна­ло, начи­нать ли ему дви­же­ние или подо­ждать обе­щан­ных реформ, начал про­по­ве­до­вать поли­ти­ку выжи­да­тель­ную. Это род­ни­ло его с уме­рен­ным боль­шин­ством и дава­ло ему пра­ва и пре­иму­ще­ства золо­той сере­ди­ны. Таким обра­зом, сра­зу два зай­ца ока­зы­ва­лись уби­ты­ми. Вла­сов участ­во­вал в самом кру­го­во­ро­те дел и оста­вал­ся разум­ным студентом.

Вла­со­ву было очень лег­ко орга­ни­зо­вать пар­тию «сто­рон­ни­ков ака­де­ми­че­ской сво­бо­ды», пото­му что боль­шин­ство сту­ден­тов обык­но­вен­но настро­е­но мирно.

Дея­тель­ность пар­тии заклю­ча­лась в изда­нии бюл­ле­те­ней, кри­ти­ку­ю­щих зажи­га­тель­ные про­кла­ма­ции «Испол­ни­тель­но­го коми­те­та», в речах Вла­со­ва и дру­гих ора­то­ров пар­тии на сход­ках и в про­па­ган­де «про­грам­мы» в раз­го­во­рах с това­ри­ща­ми. Во гла­ве пар­тии, конеч­но, сто­ял ини­ци­а­тор её Вла­сов. Он являл­ся руко­во­ди­те­лем и наи­бо­лее живым рас­про­стра­ни­те­лем её идей не толь­ко в сту­ден­че­стве, но и в «обще­стве». Он завёл, по его тер­ми­но­ло­гии, сно­ше­ния с про­фес­со­ра­ми, с «Испол­ни­тель­ным коми­те­том», с дама­ми, инте­ре­су­ю­щи­ми­ся поло­же­ни­ем дел в уни­вер­си­те­те, с вли­я­тель­ны­ми людь­ми, кото­рых он слу­чай­но встре­чал в гости­ных. Сно­ше­ния игра­ли вид­ную роль в его вре­мя­про­вож­де­нии. Соб­ствен­но, это было про­дол­же­ние его свет­ской жиз­ни, толь­ко визи­ты име­ли целе­вой харак­тер. По сре­дам он бывал на при­ё­мах у madame [6] Лео­ни­до­вой и сооб­щал ей, что ново­го про­изо­шло в уни­вер­си­те­те, по пят­ни­цам обе­дал у Касат­ки­ной, очень бога­той и либе­раль­ной дамы, у кото­рой соби­ра­лось мно­го интел­ли­гент­ных людей. И Вла­сов, как сту­дент и лидер пар­тии, при­ни­ма­ю­щий уча­стие в самой горяч­ке сен­са­ци­он­но­го дела, с аплом­бом ора­тор­ство­вал о сту­ден­че­ском дви­же­нии. По вос­кре­се­ньям на жур­фик­сах у Пова­ли­ши­ных «дея­тель» меж­ду живым ребу­сом и валь­сом, кото­рый он очень хоро­шо тан­це­вал, успе­вал пере­го­во­рить с редак­то­ром газе­ты X. о тре­вож­ных слу­хах из-за гра­ни­цы. Не про­пус­кал Вла­сов и пер­вых пред­став­ле­ний, и сим­фо­ни­че­ских кон­цер­тов, одним сло­вом, таких собра­ний, где мож­но встре­тить­ся со зна­ко­мы­ми. Часто его при­гла­ша­ли в ложу, но ещё чаще он сидел навер­ху, на галёр­ке, а в антрак­тах сбе­гал вниз в фойе, где и про­ис­хо­ди­ли встре­чи с нуж­ны­ми и ненуж­ны­ми людь­ми и раз­го­во­ры в соот­вет­ству­ю­щем тоне. Сно­ше­ния с про­фес­со­ра­ми носи­ли точ­но такой же харак­тер визи­тов. Про­фес­со­ру очень инте­рес­но знать, какое настро­е­ние в дан­ный момент сре­ди сту­ден­че­ства, а Вла­сов в свою оче­редь рас­спра­ши­вал по пово­ду того или ино­го инци­ден­та, как о нём тол­ку­ет­ся в про­фес­сор­ских кругах.

В кон­це кон­цов Вла­сов ути­ли­зи­ро­вал свои сно­ше­ния и с точ­ки зре­ния лиде­ра пар­тии — сооб­щал в бюл­ле­те­нях всё инте­рес­ное для сту­ден­че­ства, что уда­ва­лось ему узнать. И все­гдаш­няя осве­дом­лён­ность дела­ла его очень «боль­шим» в гла­зах мно­гих товарищей…

После аре­ста неко­то­рых сту­ден­тов и пре­кра­ще­ния бес­по­ряд­ков пар­тия Вла­со­ва рас­па­лась, и он пере­нёс центр сво­ей дея­тель­но­сти на иную поч­ву. Он обра­зо­вал нечто вро­де коми­те­та для ока­за­ния помо­щи постра­дав­шим сту­ден­там без раз­ли­чия направ­ле­ний. Уже дав­но, испод­воль, Вла­сов под­го­тов­лял кас­су на такой слу­чай. И теперь у сво­их зна­ко­мых — либе­раль­ных и про­сто сер­до­боль­ных дам открыл фор­мен­ную под­пис­ку в поль­зу сту­ден­тов, сидя­щих в тюрь­ме. Бла­го­да­ря пре­крас­но­му зна­ком­ству под­пис­ка дала бога­тые резуль­та­ты. Кро­ме того, мно­го было собра­но нату­рой. Целые тюки с бельём, кни­га­ми, пла­тьем пере­прав­ля­лись Вла­со­вым куда сле­ду­ет. Номер его в это вре­мя похо­дил на кладовую.

Вме­сте с несколь­ки­ми това­ри­ща­ми он соби­рал све­де­ния о неиму­щих, рас­пре­де­лял день­ги, под­во­дил ито­ги и писал отчё­ты. «Сно­ше­ния» при­об­ре­ли новую окрас­ку: он стал хло­по­тать о това­ри­щах, раз­уз­на­вал об уча­сти дру­зей, доби­вал­ся раз­ре­ше­ния сви­да­ний невест с жени­ха­ми или роди­те­лей с детьми, испол­нял пору­че­ния заклю­чён­ных… Одним сло­вом, ни мину­ты не сидел без дела.

Кон­чил­ся и этот пери­од сту­ден­че­ской жиз­ни. Насту­пил новый год, мир­ный и не пред­ве­ща­ю­щий ника­ких бурь. Вла­сов берёт на себя орга­ни­за­цию лите­ра­тур­ных сту­ден­че­ских круж­ков, сно­ва бега­ет и хло­по­чет теперь уже о поме­ще­нии, об уча­стии в круж­ке инте­рес­ных людей, о мате­ри­аль­ных сред­ствах… Труд­но пере­чис­лить все побоч­ные и экс­тра­ва­гант­ные дела Вла­со­ва. Сего­дня он состав­ля­ет адрес идей­но уез­жа­ю­ще­му за гра­ни­цу про­фес­со­ру и забо­тит­ся о пыш­ных про­во­дах на вок­за­ле, через неде­лю бега­ет по «кол­ле­гам» и соби­ра­ет на венок умер­ше­му ува­жа­е­мо­му про­фес­со­ру… Или, толь­ко что вер­нув­шись со сва­дьбы сво­е­го дру­га и при­я­те­ля сту­ден­та Гра­ни­цы­на, кото­ро­му помог «увез­ти» неве­сту от роди­те­лей бур­жу­ев, — хло­пот было на целых три дня, — Вла­сов полу­ча­ет от madame Хлеб­ни­ко­вой пись­мо тако­го содержания:

«Милый Лео­нид Васи­лье­вич, при­хо­ди­те сего­дня непре­мен­но в семь часов. Я выду­ма­ла новое обще­ство рас­про­стра­не­ния копе­еч­ных книг меж­ду маль­чи­ка­ми бед­ных роди­те­лей — толь­ко не дево­чек: вы ведь зна­е­те, я дево­чек тер­петь не могу. Поче­му вы не зашли в мой чет­верг? Жду непре­мен­но и зара­нее уве­ре­на, что всё у нас с вами устро­ит­ся великолепно».

Вла­сов смот­рит на часы и видит, что уже поло­ви­на седь­мо­го. И он мчит­ся на всех парах к Хлебниковой…

Таким обра­зом, варьи­ру­ясь, про­ле­та­ют часы, дни и меся­цы. Вла­сов все­гда суе­тит­ся, спе­шит и толь­ко на ходу успе­ва­ет про­смот­реть газе­ты, сооб­ра­зить даль­ней­ший ход дей­ствий. Но на что у него реши­тель­но не оста­ёт­ся вре­ме­ни — это на уни­вер­си­тет­скую нау­ку. Прав­да, он забе­га­ет ино­гда «по доро­ге» в уни­вер­си­тет, но как на бир­жу, где мож­но узнать ново­сти и пови­дать­ся с това­ри­ща­ми. Впро­чем, выпа­да­ют слу­чаи, что Вла­сов оста­ёт­ся послу­шать какую-нибудь инте­рес­ную лек­цию. Но это так ред­ко, что даже тол­стый субин­спек­тор ухмы­ля­ет­ся тогда во весь рот и говорит:

— Ба, даже Вла­сов пришёл!..

С пер­вы­ми кур­са­ми Вла­со­ву ещё уда­лось кое-как спра­вить­ся, но теперь он застрял, и доволь­но основательно.

— Ну, что, брат, соби­ра­ешь­ся дер­жать в этом году экза­мен? — при­ста­ют к нему това­ри­щи, но Вла­сов отма­хи­ва­ет­ся, как от надо­ед­ли­вой мухи, и гово­рит раздражительно:

— Про­сил я вас не напо­ми­нать мне об этих экзаменах!

И он ста­ра­ет­ся забыть­ся сре­ди «теку­щих» дел.

Жизнь Вла­со­ва — это калей­до­скоп самых раз­но­об­раз­ных инте­ре­сов и дел. Кипу­чей дея­тель­но­стью он удо­вле­тво­ря­ет сидя­ще­го в нём неуго­мон­но­го беса. Застать его дома мож­но толь­ко меж­ду тре­мя часа­ми ночи и деся­тью утра, то есть когда он спит или соби­ра­ет­ся в поход. Он уже дав­но отвык сидеть дома. Если выдаст­ся «сво­бод­ный» вече­рок, Вла­сов ско­рей про­ве­дёт его в обще­стве скуч­ней­ших ста­рых дев, чем оста­нет­ся «наедине с самим собой».

Не может он обой­тись без людей, а веч­ное пре­бы­ва­ние «на людях» неволь­но созда­ёт атмо­сфе­ру слов, спле­тен и мело­чей. Вот поче­му труд­но раз­ли­чить, где у него кон­ча­ет­ся дело­вой раз­го­вор и начи­на­ет­ся сплет­ня, где гра­ни­ца меж­ду идей­но­стью и пошлостью.

В жиз­ни Вла­со­ва не хва­та­ет сосре­до­то­чен­но­сти. И мело­чи в кон­це кон­цов празд­ну­ют побе­ду над боль­шим, грандиозным…

Отно­ше­ние к Вла­со­ву сту­ден­че­ства чрез­вы­чай­но раз­лич­но: тогда как одни, рас­ку­сив пси­хо­ло­гию «дея­те­ля», совер­шен­но игно­ри­ру­ют его и даже сме­ют­ся, дру­гие нена­ви­дят его за хаме­ле­он­скую пар­тию «сто­рон­ни­ков ака­де­ми­че­ской сво­бо­ды», за вла­сов­ский прин­цип, как они гово­рят: и нашим, и вашим.

Но у Вла­со­ва есть и мас­са поклон­ни­ков, кото­рые верят в него и под­чи­ня­ют­ся его авто­ри­те­ту. Два моло­дых сту­ден­та запи­са­лись в его адъ­ютан­ты и каж­дый день рано утром явля­ют­ся к нему «за при­ка­за­ни­я­ми», и он даёт им раз­ные обще­ствен­ные и част­ные пору­че­ния. Адъ­ютан­ты поль­зу­ют­ся отра­жён­ным све­том вели­ко­го чело­ве­ка. Рядом с ним и они вели­чи­ны. Он ведь вез­де при­нят, поль­зу­ет­ся извест­но­стью, всё зна­ет… При­ят­но быть близ­ким тако­му человеку.

---

Бонвиван

Сту­дент-фило­лог Теп­лов при­лёг на про­дран­ную кушет­ку, что­бы отдох­нуть перед вече­ром и потом про­за­ни­мать­ся целую ночь. Он любил зани­мать­ся ночью, когда никто не меша­ет и мысль рабо­та­ет осо­бен­но ярко. Но вдруг в дверь силь­но посту­ча­ли, и раз­дал­ся голос, напевавший:

Я здесь, Ине­зи­лья, стою под окном.

О, вый­ди, Нисетта…

— Мож­но войти?

— О, чёрт, — про­бор­мо­тал Теп­лов и ска­зал: — Вой­ди­те, пожалуйста.

— Здрав­ствуй, Вась­ка, — весе­ло закри­чал неболь­шо­го роста сту­дент, появ­ля­ясь в две­рях. — При­ни­май гостя. Я к тебе со всем скар­бом. Не прогонишь?

— Пожа­луй­ста, — отве­тил недо­воль­ным голо­сом Теп­лов и вто­рич­но поду­мал: «о, чёрт тебя возь­ми, теперь конец вся­ко­му спокойствию».

Но Дени­сов, совер­шен­но игно­ри­руя тон Теп­ло­ва, уже рас­по­ря­жал­ся, как дома.

— Милая, кри­чал он гор­нич­ной, — при­не­си­те вещи. Не сне­сё­те одна? У‑у, цыпоч­ка!.. Какая она у тебя хоро­шень­кая… Ну, двор­ни­ка возь­ми­те. Ах, да, про извоз­чи­ка забыл. Вась­ка, мелочь есть? Запла­ти, пожа­луй­ста, у меня все круп­ные, — Да‑а, брат, я к тебе пере­се­ля­юсь, не могу боль­ше в ноч­леж­ке жить, — зата­ра­то­рил Дени­сов, раз­ва­ли­ва­ясь на един­ствен­ном крес­ле и доста­вая папи­рос­ку из теп­лов­ско­го порт­си­га­ра, лежав­ше­го на сто­ле. — Неде­ли, бра­тец мой, две тому назад меня хозяй­ка окон­ча­тель­но с квар­ти­ры фюйть-ю‑ю. Два меся­ца денег не пла­тил. Чёрт его зна­ет, никак не могу собрать­ся. Толь­ко полу­чишь, — смот­ришь, через два-три дня ни копе­еч­ки… Как-то не успе­ва­ешь отдать вовремя.

— Нянь­ку бы тебе, шало­паю. Это кото­рый раз тебя из квар­ти­ры про­сят? — Ну, брат, я таки­ми мело­ча­ми не зани­ма­юсь, не считал.

Мы все невин­ны от рождения

И нашей честью дорожим,

Но ведь быва­ют столкновенья,

Что мы, хоть нехо­тя, грешим!..

— спел он, под­ра­жая опе­ре­точ­ной Елене. — Да, так вот хозяй­ка бла­го­род­но пред­ло­жи­ла выехать. Я соби­раю вещи и отправ­ля­юсь в номе­ра «Гат­чи­ну» к извест­но­му меце­на­ту и покро­ви­те­лю бездомных…

— Миха­и­лу Пет­ро­ви­чу Тестову?

— К нему само­му. А у него уже в номе­ре целая ком­па­ния при­з­ре­ва­е­мых. Во-пер­вых, Муров — тот самый, кото­рый по мило­сти сту­ден­че­ских дви­же­ний шестой год в уни­вер­си­те­те сидит и никак даль­ше вто­ро­го кур­са уехать не может. Теперь опять хло­по­чет о при­ня­тии на вто­рой курс. Нытик невыносимый…

— Я думаю, будешь ныти­ком после шести меся­цев тюрь­мы, да года сол­дат­ской служ­бы, да четы­рёх­лет­не­го пре­бы­ва­ния на пер­вом кур­се, и всё это под видом сту­ден­че­ской жизни.

— Ерун­да!

— То есть как это ерун­да? — горя­чо спро­сил Теп­лов. Его, как пра­во­вер­но­го сту­ден­та, воз­му­ща­ло лёг­кое отно­ше­ние това­ри­ща к тому, что он счи­тал важ­ным и серьёзным.

— Да что он, один, что ли, такой? Тут, брат, глав­ное дело — не уны­вать. А коли опус­ка­ешь­ся после вся­кой непри­ят­но­сти, так не лезь. Сиди на печи или выби­рай­ся поско­рей на тёп­лень­кое местеч­ко. А то лежит на диване и по целым дням сто­нет: «Ах, зачем я пошёл? Да что теперь делать? У меня нер­вы рас­стро­е­ны». Раз два­дцать в день повто­рит, что у него нер­вы рас­стро­е­ны. Не терп­лю я это­го. — «Что­бы мне уго­дить, весе­лей надо быть, весе­лей надо быть, весе­лей надо быть…» — напе­вал он, кан­ка­ни­руя по ком­на­те. — А ты зна­ешь — и меня, брат, высылали.

— Высы­ла­ли?! Что-то не припомню.

— Как же, в тот зна­ме­ни­тый год, когда ещё по неча­ян­но­сти двух мамень­ки­ных сын­ков с гувер­нё­ром высла­ли. Вот была поте­ха… Тогда и я про­ез­дил­ся в Сара­тов­скую губер­нию. Любо­пыт­ная исто­рия. Воз­вра­ща­юсь как-то вече­ром из Охот­ни­чье­го клу­ба, где после мас­ка­ра­да в ком­па­нии изряд­но выпи­ли и заку­си­ли… Про­хо­жу к сво­ей ком­на­те, гля­жу — свет: поли­цей­ский сидит. «Ф‑у-у, думаю, допил­ся, нако­нец, до зелё­но­го змия. Да вос­крес­нет Бог и рас­то­чат­ся вра­зи Его…» Нет, сидит как ни в чём ни быва­ло… Ока­за­лось, в самом деле при­став, да ещё любез­ный. «A‑а, мы, гово­рит, у вас обыск сде­ла­ли». Я как фырк­ну. — Что же, гово­рю, нашли? «Ниче­го». И уж дей­стви­тель­но, у меня ниче­го не было. Одна зава­ля­щая фило­со­фия пра­ва, да запис­ка от белья, да открыт­ка от роди­те­лей с настав­ле­ни­ем: беречь­ся, ради Бога, ото всех этих сту­ден­тов-кра­моль­ни­ков. — Ну‑с, гово­рю, так вы мне поз­во­ли­те отдох­нуть? «Нет, выслать вас при­ка­за­но, отве­ча­ет, а сам улы­ба­ет­ся, раз­бой­ник, — само­му, вид­но, смеш­но ста­ло. Я несколь­ко в пес­си­мизм впал: — За что? «Это уж не моё дело, гово­рит, вот, види­те, спи­со­чек — ещё сто чело­век за сего­дняш­нюю ночь выслать при­ка­за­но». Нече­го делать, собрал­ся и мах­нул к зна­ко­мо­му поме­щи­ку… Ну, зато и не проску­чал. Такие охо­ты и пик­ни­ки устра­и­ва­ли, что ай-люли мали­на. Всё к луч­ше­му в этом луч­шем из миров. «Рыб­ка в лоне вод по…»

— Пере­стань, про­тив­но. Чего раду­ешь­ся? Без­об­ра­зие, а он радуется.

— Да‑с, было дело. Оптом высы­ла­ли. Неко­гда было ана­лиз про­из­во­дить. Кто в общем спис­ке на гла­за попал­ся, того и зака­ты­ва­ли… — A‑а, вещи при­нес­ли? Ну, вали их куда-нибудь. Всё рав­но — разберём…

— Чёрт зна­ет, какой бес­по­ря­док! — недо­воль­но про­го­во­рил Теплов.

— Ну, брат, это что! Вот у нас в ноч­леж­ке был бес­по­ря­док, дей­стви­тель­но что бес­по­ря­док. Брю­ки, гряз­ное бельё, тюки раз­ные, чемо­да­ны на сту­льях, на под­окон­ни­ке, на полу валя­ют­ся… Гор­нич­ная уби­рать отка­за­лась. Дым все­гда коро­мыс­лом. Ещё бы, пять чело­век в неболь­шом номе­ре да гостей не обе­рёшь­ся. — Целый день две­ри хло­па­ют… То один кол­ле­га, то дру­гой. Но ниче­го, далее дам принимали.

— Что ж это они у вас меж­ду брю­ка­ми и тюка­ми сидели?

— Конеч­но, сиде­ли. Чем бога­ты, тем и рады. Зато ком­па­ния весё­лая… Какие лите­ра­тур­ные спо­ры воз­ни­ка­ли — про­сто на удивление.

— Это ты-то спорил?

— Ну‑у, я! Вот выду­мал. Я боль­ше по части опе­ре­точ­но-заку­соч­ной. Свар­га­нить заку­соч­ку из ниче­го — вот моё при­зва­ние. Пре­лесть насчёт это­го было. День­ги на соци­а­ли­сти­че­ских нача­лах: у кого есть, тот и даёт.

— Ты, конеч­но, ниче­го не давал?

— Нет, поче­му же… Ну, да не в этом дело. Мы, брат, если и денег ни у кого не было, уме­ли устра­и­вать­ся. Сей­час гостя за гор­ло — рас­ко­ше­ли­вай­ся! Гостей ведь там сколь­ко угодно…

— Ну, а лите­ра­тур­ные спо­ры какие бывали?

— А это меж­ду хозя­и­ном-гене­ра­лом — мы так Тесто­ва про­зва­ли — и тено­ром ди грац­циа — Король­ко­вым. Вот, я ска­жу тебе, тенор. «Куда вы уда­ли­лись» луч­ше Соби­но­ва вытя­ги­ва­ет… Так вот, Тестов у нас охла­жда­ю­щее нача­ло, поло­жи­тель­ный чело­век. Как толь­ко захо­дит речь о раз­ных худо­же­ствен­ных про­из­ве­де­ни­ях, в осо­бен­но­сти о новей­ших, у него все­гда при­го­вор гото­вый: вздор! Ниц­ше — вздор, Андре­ев — вздор, Чай­ка — вздор. Тенор наш — чело­век с тон­чай­шим вку­сом, увле­ка­ю­щий­ся — сей­час на дыбы — защи­щать… По целым стра­ни­цам из Ниц­ше отхва­ты­вал. А гене­рал рас­ся­дет­ся в крес­ле — ты его зна­ешь, тол­стый чёрт, — рас­стег­нёт жилет, и толь­ко и слыш­но от него: «А по-мое­му, всё это вздор». Король­ков-то рас­ки­пя­тит­ся… Тут Рыб­ная Косто­ма­ха со сво­им мне­ни­ем вме­ши­вать­ся начнёт.

— Какая Рыб­ная Костомаха?

— Мы так Дани­лу Фир­со­ва назва­ли. Он при кафед­ре какой-то оста­ёт­ся — по рыб­ной спе­ци­аль­но­сти. Тоже об искус­стве гово­рить любит. Любо­пыт­но, как они втро­ём вце­пят­ся… Тенор в верх­ние ноты уда­ря­ет­ся, Рыб­ная Косто­ма­ха бара­бан­ным боем бьёт, и сре­ди это­го гене­раль­ский лейт­мо­тив всё слы­шит­ся: «А по-мое­му, всё это вздор!..» Начи­на­ют с мино­ра, а кон­ча­ют фор­тис­си­мо… И вот как надо­ест мне эта самая музы­ка, я пущу что-нибудь вро­де: «Когда я был аркад­ским прин­цем» — сей­час с тона и спа­дут… А потом как-то само собой на зло­бо­днев­ные темы бесе­да пере­хо­дит. Ну, а насчёт зло­бо­днев­но­сти я боль­шой мастер. Впро­чем, ино­гда, коли пуб­ли­ка посто­рон­няя собе­рёт­ся, так и фило­со­фия идёт в ход. Тогда уж я шап­ку в охапку.

— Ска­жи, пожа­луй­ста, на каком кур­се Тестов?

— На пятом. Изоб­рёл новый курс. Запи­сал­ся на необя­за­тель­ные лек­ции. С какой ста­ти я, гово­рит, так ско­ро уни­вер­си­тет кон­чать буду?..

— Как же вы зани­ма­лись в этой ночлежке?

— Никак. Там это не при­ня­то. Рыб­ная Косто­ма­ха к зна­ко­мым или в Румян­цев­ку ухо­дил ино­гда… Ну, а осталь­ные… Да мне ещё рано зани­мать­ся. Я все­гда за месяц до экза­ме­на начинаю…

— И как вы там мог­ли размещаться?

— Очень про­сто: один на кро­ва­ти, дру­гой на диване, тре­тий на сту­льях, а два на полу. Чего уж там об удоб­ствах думать — пуб­ли­ка вся по тем или иным при­чи­нам остав­ша­я­ся без средств к жиз­ни. — Хоро­шо хоть и такое место есть. Зато весело…

— Зачем же ты отту­да сбежал?

— Не вынес режи­ма. Пони­ма­ешь ли, в девять часов утра все под­ни­ма­ют­ся. А я не при­вык. Как рань­ше две­на­дца­ти вста­ну, так голо­ва целый день болит. Ложусь в четы­ре, да и то ско­ро заснуть не могу, про­чи­тать дол­жен стра­нич­ки две, три. Нер­вы расстроены.

— Поче­му нер­вы расстроены?

— Дени­сов вме­сто отве­та вдруг запел из «Обо­зре­ния Моск­вы»: «Мюр-мюр, Мери­лиз, под­нес­ли вы нам сюр­приз»… [7] Кста­ти, зна­ешь, про­хо­жу я как-то по Куз­нец­ко­му мосту. Смот­рю, идут два жан­ти­льо­ма — пшю­ты-сту­ден­ты [8]. У одно­го сига­ра, у дру­го­го хлыст. Оста­нав­ли­ва­ют­ся и здо­ро­ва­ют­ся с про­хо­дя­щи­ми барыш­ня­ми. Барыш­ни спра­ши­ва­ют: «Вы, гос­по­да, басту­е­те?» Один, пома­хи­вая хлы­стом, отве­ча­ет: «Мы сего­дня б‑э-э-а-асту­ем…»

Дени­сов так лов­ко изоб­ра­зил пшю­та, что Теп­лов расхохотался.

— Ну, брат, а теперь я буду одеваться.

— Куда?

— У меня поло­же­ние — вече­ром в Меж­ду­на­род­ный ресто­ран. Кста­ти, не зай­мёшь ли рубль?

— Могу.

— Ну‑у? Вот это бла­го­род­но. Идём, брат, вместе.

— Нет, зани­мать­ся нужно.

— Как хочешь. — Дени­сов, напе­вая какую-то мод­ную шан­со­нет­ку, начал выбра­сы­вать всё, что у него было в кор­зине. Нако­нец нашёл ман­же­ты и гал­стук… Стал пере­оде­вать­ся. С пол­ча­са вер­тел­ся око­ло зер­ка­ла, направ­ляя на себя сза­ди руч­ное зер­каль­це. Дол­го при­чё­сы­вал­ся, пуд­рил­ся и при­ста­вал в это вре­мя к Теп­ло­ву: «Замет­ны ли его пры­щи­ки?..» В девя­том часу он кон­чил туа­лет и, спев Теп­ло­ву на про­ща­нье: «Раз три боги­ни спо­рить ста­ли», — исчез.

Остав­шись один, Теп­лов с гру­стью оки­нул взгля­дом ком­на­ту: в ней цар­ство­вал хао­ти­че­ский бес­по­ря­док. Дени­сов, не стес­ня­ясь, раз­бро­сал все вещи по ком­на­те. Теп­лов собрал их и пих­нул в кор­зи­ну. На сто­ле валя­лись пухов­ка от пуд­ры, гре­бе­шок… Он с серд­цем швыр­нул их на пол­ку и рас­крыл книгу…

Одна­ко, сколь­ко ни ста­рал­ся сосре­до­то­чить­ся, зани­мать­ся не мог. Мыс­ли бежа­ли куда-то прочь… Этот Дени­сов не толь­ко при­вёл в бес­по­ря­док ком­на­ту, но раз­влёк и само­го хозяина…

Теп­ло­ву рисо­ва­лись раз­ные кар­ти­ны; неволь­но он стал срав­ни­вать свою жизнь с жиз­нью Дени­со­ва, това­ри­ща ещё по гим­на­зии. Какая была огром­ная раз­ни­ца. Теп­лов жил, как мно­гие сту­ден­ты: зани­мал­ся, ходил в уни­вер­си­тет, участ­во­вал в бес­по­ряд­ках — жизнь его не была бога­та собы­ти­я­ми. И рядом Дени­сов — насто­я­щий тип сту­ден­че­ской боге­мы. Пол­ная бес­ша­баш­ность и без­ала­бер­ность во всём: в день­гах, в нау­ке, во вре­ме­ни. Как толь­ко полу­чит день­ги, сей­час же про­ку­тит в ресто­ране с девоч­ка­ми. Потом целый месяц зани­ма­ет у кого попа­ло. Ред­ко отдаёт.

Живёт у зна­ко­мых боль­шею частью; обе­да­ет у дру­гих зна­ко­мых. Он вооб­ще мастер схо­дить­ся с людь­ми. Его и това­ри­щи любят за веч­ную жиз­не­ра­дост­ность, при­под­ня­тость духа, за то, что он все­гда уме­ет вне­сти ожив­ле­ние в скуч­ней­шее обще­ство. С ним мож­но забыть, что жизнь мрач­на и одно­об­раз­на: кажет­ся, что всё идёт вверх нога­ми, несу­раз­но, но очень весе­ло. Несо­мнен­но, он уме­ет делать атмо­сфе­ру лёг­кой. Он слов­но отра­зил в себе бле­стя­щую внеш­ность боль­шо­го горо­да: элек­три­че­ство, блеск, веч­ный шум… Дени­сов не может заси­жи­вать­ся где-нибудь, не выно­сит серьёз­но­сти и длин­ных раз­го­во­ров. Рас­ска­жет послед­ний анек­дот, про­по­ёт шан­со­нет­ку, пере­даст два-три слу­чая из чужой или сво­ей жиз­ни и отправ­ля­ет­ся даль­ше. Впро­чем, осо­бую любовь пита­ет к ресто­ра­нам. Там он может про­си­деть целый вечер про­сто в бил­ли­ард­ной, смот­ря, как игра­ют. Он любит уго­щать­ся на чужой счёт, но, если есть день­ги, уго­стит кого угод­но, не жалея. Кто его искрен­но любит, так это пуб­лич­ные жен­щи­ны. У них все­гда открыт для него широ­кий кре­дит (не в смыс­ле денег, конеч­но). Они обо­жа­ют его. Ещё бы! Сво­ей сти­хий­ной бес­печ­но­стью он вопло­ща­ет их иде­ал, они чув­ству­ют себя в нём. И он, и они чистые пред­ста­ви­те­ли боге­мы: «Не сею, не жну, не соби­раю в жит­ни­цы… Рас­тра­чи­ваю то, что дано, ни о чём не думаю и, глав­ное, не задумываюсь…»

Дени­сов почти ниче­го не читал и не зна­ет. К экза­ме­нам гото­вит­ся запо­ем. Как зася­дет, так целые дни и ночи напро­лёт сидит. То же быва­ет с ним, хотя и очень ред­ко, если заин­те­ре­су­ет­ся какой-нибудь кни­гой. «Поско­рей бы отде­лать­ся — с плеч долой» — вот его принцип.

Теп­лов отно­сил­ся к Дени­со­ву свы­со­ка, счи­тал себя гораз­до выше его, как это при­ня­то сре­ди сту­ден­че­ства по отно­ше­нию к людям, лег­ко­мыс­лен­но настро­ен­ным. Но всё-таки Дени­сов сумел удер­жать­ся в сту­ден­че­ской сре­де, не отпал от неё, как мно­гие… Это был сво­е­го рода enfant terrible сту­ден­че­ства. Все насто­я­щие сту­ден­ты так к нему и отно­си­лись. Даже сим­па­ти­зи­ро­ва­ли до извест­ной степени…

В этот вечер Теп­лов не про­чёл ни одной стра­ни­цы. Пошёл гулять и про­си­дел у това­ри­ща до часу.

Вер­нув­шись, он не застал ещё Дени­со­ва. Послед­ний явил­ся око­ло четы­рёх часов.

Он дол­го ходил «на цыпоч­ках» по ком­на­те, ста­ра­ясь не раз­бу­дить товарища.

Но в кон­це кон­цов таки разбудил.

— Эх, — про­го­во­рил тот потя­ги­ва­ясь, — мне рано вста­вать зав­тра, а ты мешаешь.

Дени­сов, нисколь­ко не обес­ку­ра­жен­ный «вор­кот­нёй Вась­ки», при­сел к нему на кро­вать и стал с осо­бен­ны­ми, ему одно­му при­су­щи­ми купю­ра­ми рас­ска­зы­вать, как он сего­дня с Мань­кой-рыжей ужи­нал, а потом отпра­вил­ся к ней… «Слав­ная баба, несколь­ко некра­си­вая и гряз­но­ва­тая, зато насчёт все­го осталь­но­го паль­чи­ки обли­жешь»… Затем Дени­сов гово­рил вооб­ще о жен­щи­нах и так как был боль­шой ходок по это­му делу и рас­ска­зы­вал с огонь­ком, то неволь­но увлёк Теп­ло­ва кар­тин­но­стью изображения…

На сле­ду­ю­щий день Теп­лов, вер­нув­шись из уни­вер­си­те­та часа в три попо­лу­дни, застал сво­е­го ново­го сожи­те­ля в одних каль­со­нах, рас­смат­ри­вав­ше­го себя в зер­ка­ле… Дени­сов толь­ко что проснул­ся и по при­выч­ке преж­де все­го отпра­вил­ся к зеркалу…

— Слав­но выспал­ся, — крик­нул он, зави­дя Теп­ло­ва. — Э‑х, греш­ный чело­век, — люб­лю поспать…
И, види­мо, очень хоро­шо настро­ен­ный, он про­шёл­ся по ком­на­те кан­ка­ном… Затем обла­чил­ся в домаш­ний костюм и при­ка­зал подать чаю… Ком­на­та опять была похо­жа на кладовую…

«Чёрт его зна­ет, и когда он толь­ко успе­ва­ет всё пере­вер­нуть, — поду­мал Теп­лов, — слов­но от одно­го его при­сут­ствия рушит­ся вся­кий поря­док». Дени­сов меж­ду тем зава­рил чай и про­сил Теп­ло­ва рас­ска­зать газет­ные ново­сти; сам он газет не читал.

— Слиш­ком мно­го вся­ко­го вздо­ра. Жаль тра­тить вре­мя, — резо­нёр­ство­вал он, — от хоро­ших людей все­гда суще­ствен­ное мож­но узнать…
Потом Дени­сов рас­ска­зал Теп­ло­ву своё посе­ще­ние лек­ции извест­но­го про­фес­со­ра «про­тив­ни­ка» Дарвина.

— Да‑а, бра­тец, раз­бил он тогда Дар­ви­на — в пух и в прах уни­что­жил. Ходит это по ауди­то­рии, руки поти­ра­ет и гово­рит — тут Дени­сов заго­во­рит пшю­тов­ским тоном: «Во-от, гэ-эспа­да, ка-акой-то Дар­вин, д‑эа, Дар­вин пред­по­ла­га­ет неле­по­сти на осно­ва­нии каких-то сво­их quasi науч­ных иссле­до­ва­ний»… А тут свер­ху кто-то: хо, хо, хо… Пуб­ли­ка-то собра­лась боль­ше ради курьё­за — слу­шать, как Дар­ви­на раз­би­вать будут…

Но наш про­фес­сор не сму­ща­ет­ся ни чуточ­ки. Даже как буд­то поощ­рён лест­ным вни­ма­ни­ем… «Тэ-эак вот, га-гас­па­да, я сам про­из­во­дил изыс­ка­ния»… А свер­ху кто-то добав­ля­ет — «по сыск­ной части»… Но про­фес­сор не обра­ща­ет ника­ко­го вни­ма­ния… «Д‑эа, изыс­ка­ния, вот, напри­мер, возь­мём телён­ка, вот телё­нок»… Тут уже вся ауди­то­рия дико хохо­чет, и часть пуб­ли­ки демон­стра­тив­но вста­ёт и уда­ля­ет­ся. Я, конеч­но, в том числе…

— Вот дей­стви­тель­но нахал, — заме­тил Теп­лов. — Доб­ро бы учё­ный был, а то имен­но толь­ко учё­ный пшют…
Неза­мет­но дру­зья про­го­во­ри­ли до шести часов, когда Дени­сов сно­ва стал совер­шать туа­лет и к семи часам отпра­вил­ся к зна­ко­мым обедать.
Теп­лов уже не стал при­би­рать ком­на­ту, а гре­бён­ку и пухов­ку, неиз­мен­но валяв­ши­е­ся на сто­ле, швыр­нул на пол…
И в эту ночь его раз­бу­дил Дени­сов… Что-то начал гово­рить, но Теп­лов ниче­го не отве­тил. Его не на шут­ку стал раз­дра­жать этот неуго­мон­ный чело­век, и от зло­сти он не мог заснуть несколь­ко часов…

На сле­ду­ю­щий день всё повто­ри­лось в преж­нем порядке.

Опять часа три ушло на раз­ные анек­до­ты и туа­лет Дени­со­ва… Теп­лов почув­ство­вал себя окон­ча­тель­но выби­тым из колеи…

Через несколь­ко дней, когда Дени­со­ву пода­ли денеж­ную повест­ку, Теп­лов уго­во­рил его идти вме­сте полу­чать день­ги и искать квартиру…

Квар­ти­ра со сто­лом была вско­ре наня­та, день­ги упла­че­ны, и Дени­сов пере­ехал на новоселье…

Как-то вече­ром Теп­ло­ву ста­ло скуч­но — он зашёл к Дени­со­ву и, к удив­ле­нию сво­е­му, застал его дома. Дени­сов лежал на кро­ва­ти и читал.

— Эге, вот пре­крас­но, что зашёл, закри­чал он. — Читаю «Бра­тьев Кара­ма­зо­вых» и насла­жда­юсь глу­би­ной пси­хо­ло­ги­че­ско­го ана­ли­за. Вот кни­га так кни­га. Удивительная.

— Что же это ты сего­дня не в ресто­ране? — не мог удер­жать­ся, что­бы не спро­сить, Теп­лов. — Дома сидишь поче­му? Неуже­ли из-за Достоевского?

— Да, Досто­ев­ским я очень увлёк­ся. Вто­рой день читаю.

— Ну, брат, после Досто­ев­ско­го, а теперь пой­дём прой­дём­ся — пого­да славная.

— Я бы с удо­воль­стви­ем, но видишь ли…

— В чём дело?.. — Видишь, при­знать­ся откро­вен­но, мне поза­вче­ра день­ги были очень нуж­ны, так я паль­то заложил…

---

[1] Биб­лио­те­ка Румян­цев­ско­го музея, в наши дни Рос­сий­ская госу­дар­ствен­ная библиотека. [2] До рево­лю­ции здесь рас­по­ла­га­лись пуб­лич­ные дома. [3] Речь идёт об уни­вер­си­тет­ском уста­ве 1863 г. На момент обу­че­ния авто­ра кни­ги уже дей­ство­вал новый устав, вве­дён­ный в 1884 г., кото­рый поста­вил уни­вер­си­те­ты в бóль­шую зави­си­мость от власти. [4] Долж­ным обра­зом (франц.). [5] Осве­дом­лён­ный (франц.). [6] Гос­по­жа (франц.). [7] Мюр и Мери­лиз — попу­ляр­ный мос­ков­ский универмаг. [8] Пшют (устар.) — напы­щен­ный франт.

---

Кни­гу мож­но зака­зать на Ozon.ru.

---

Читай­те так­же «Рас­стрел рабо­чих в соци­а­ли­сти­че­ской уто­пии: кни­га о собы­ти­ях 1962 года в Ново­чер­кас­ске».