Каждому, кто рос на постсоветском пространстве, картины художника Александра Селезнёва покажутся до странного знакомыми. Памятные с детства киногерои, мультфильмы, игры на «Денди», пугающие репортажи с полей Чеченской войны, криминальная хроника, «есть чё, а если найду» на улицах, рынки, стрелки… Селезнёв создаёт целые сюжеты, которые воскрешают дух той эпохи и погружают зрителей в незабываемую атмосферу детства, полного ярких образов, притягательных и страшных.
Александр Селезнёв родился и вырос в Воронеже. Учился в пединституте, недолгое время работал в московской компании по разработке компьютерных игр. Вернувшись на малую родину, Александр обратился к «пиксельной живописи». В одном из редких интервью Селезнёв кратко рассказывает о творческом пути:
«[Начал] Лет с шести. Рисовал терминаторов, трупы. Потом на меня сильно повлиял Бекшински (Ждислав Бекшински / Здислав Бексински, польский художник. — Ред.), года полтора прилежно рисовал газовые камеры и антиклерикальные пепелища. Надоело. Стал пробовать драму и триллер, уже при участии живых людей, в основном женщин и подростков. Начал сопереживать. Сейчас пытаюсь по мере сил усложнять всё это, уходить от однозначности и деклараций».
Художник не любит говорить о своих работах: художник считает, что его задача — вызывать максимум вопросов, а не давать ответы.
В 2009 году Александр Селезнёв и Виктория Шикова создали синти-поп проект «Несмеяна». Творчество дуэта освещало тёмные страницы советской массовой культуры 80‑х — 90‑х годов. Группа существовала до 2014 года.
Теряша Крашина: блеск и нищета революции (2015—2018)
Талантливый полководец Николай Николаевич Юденич одержал в Первой мировой войне несколько побед над турками, за что в прессе его прозвали «вторым Суворовым». Другое прозвище — «мастер импровизации» — Юденич получил за нестандартные решения на поле боя.
Генерал Масловский, один из соратников Юденича, давал Николаю Николаевичу такую характеристику:
«Генерал Юденич обладал необычайным гражданским мужеством, хладнокровием в самые тяжёлые минуты и решительностью. Он всегда находил в себе мужество принять нужное решение, беря на себя и всю ответственность за него, как это было в Сарыкамышских боях и при штурме Эрзерума. Обладал несокрушимой волей. Решительностью победить во что бы то ни стало, волей к победе был проникнут весь генерал Юденич, и эта воля в соединении со свойствами его ума и характера являли в нем истинные черты полководца».
Однако по иронии судьбы генерал стал более известен благодаря неудачному походу на Петроград в Гражданскую войну, которое оказалось в его жизни решающим.
Какие неожиданные действия помогали войскам Юденича одолеть турецкую армию, что стало решающим фактором в поражении под Петроградом и почему Финляндия и Эстония не поддержала генерала в самый важный момент, рассказывает Андрей Сарматов.
Начало карьеры и Русско-японская война
Николай Николаевич Юденич родился в 1862 году в Москве. Юденич происходил из дворян Минской губернии, его отец — московский чиновник, дослужившийся до коллежского советника (соответствует чину полковника). По материнской линии Николай Николаевич приходился троюродным племянником Владимиру Далю, известному составителю «Толкового словаря».
В детстве Юденич хорошо учился в гимназии и так же, как и отец, готовился к гражданской карьере. После гимназии Николай Николаевич поступил в Межевой институт, но проучился там меньше года и вскоре перевёлся в Александровское военное училище, которое окончил в 1881 году. После училища, получив чин подпоручика, Юденич служил в Литовском гвардейском полку, стоявшем в Варшаве.
Вскоре Юденич стал поручиком, а в 1884 году поступил в Николаевскую академию Генштаба, которую успешно окончил три года спустя. Академия давала хорошее образование, окончившие её офицеры часто продвигались по службе быстрее сослуживцев. Выпустившись, 25-летний Николай был произведён в штабс-капитаны и продолжил службу при штабе Варшавского военного округа. Вскоре Юденича перевели в Генеральный штаб.
Молодой офицер имел сложный и неуступчивый характер. Его сослуживец, генерал-лейтенант Филатьев, так характеризовал Николая Николаевича:
«Прямота и даже резкость суждений, определённость решений и твёрдость в отстаивании своего мнения и полное отсутствие склонности к каким-либо компромиссам».
Несмотря на отсутствие влиятельных родственников и тяжёлый характер, Юденич довольно быстро поднимался по карьерной лестнице. В 30 лет он стал подполковником, в 1894 году получил первый боевой опыт — участвовал в Памирской экспедиции, которая помимо сложных природных условий сопровождалась стычками с афганцами.
В 1895 году Юденич женился на Александре Жемчужниковой, для которой этот брак был уже вторым. Супружеская жизнь оказалась счастливой.
Николай Юденич
С началом Русско-японской войны Юденич, к тому времени уже полковник, командовавший 18‑м стрелковым полком, оказался на передовой. Русские войска отступали под натиском японцев и всё дальше отдалялись от осаждённого Порт-Артура.
В январе 1905 года полк Юденича участвовал в сражении при Сандепу. В ходе боя Николай Николаевич лично водил солдат в штыковую атаку, а когда командир бригады упал с лошади и сломал руку, заменил его. В сражении Юденича самого ранили в руку.
Уже в следующем месяце Николай Николаевич участвовал в крупной битве при Мукдене, в которой с обеих сторон сражались более 500 тысяч человек. В противостоянии, продолжавшемся 19 дней, Юденич умело прикрывал подступы к железнодорожной станции, неоднократно переходил с врагом в рукопашную и получил пулевое ранение в шею. За Мукденскую битву Николай Николаевич был награждён золотым оружием с надписью «За храбрость», орденами святого Владимира 3‑й степени и святого Станислава 1‑й степени. В июне того же года Юденич получил повышение — стал генерал-майором и принял под командование бригаду.
В 1907 году Николая Николаевича перевели на Кавказ, где он занял должность окружного генерал-квартирмейстера. Юденич быстро нашёл общий язык с сослуживцами. Один из них, генерал Драценко, вспоминал:
«Он всегда и во всём спокойно выслушивал, хотя бы то было противно намеченной им программе… Никогда генерал Юденич не вмешивался в работу подчинённых начальников, никогда не критиковал приказы, доклады, но скупо бросаемые им слова были обдуманы, полны смысла и являлись программой для тех, кто их слушал».
«В самый краткий срок он стал и близким, и понятным для кавказцев. Точно всегда он был с нами. Удивительно простой, в котором отсутствовал яд под названием „генералин“, снисходительный, он быстро завоевал сердца. Всегда радушный, он был широко гостеприимен. Его уютная квартира видела многочисленных сотоварищей по службе, строевое начальство и их семьи, радостно спешивших на ласковое приглашение генерала и его супруги».
В феврале 1913 года, ставший уже генерал-лейтенантом, Юденич возглавил штаб Кавказского военного округа. На этой должности Николай Николаевич встретил начало Первой мировой войны.
Командующий Кавказской армией
Вскоре после начала войны часть войск с Кавказского фронта была переведена на запад против немцев. Командование полагало, что Кавказ — второстепенный театр боевых действий и крупных боёв там не будет. Об этом ослаблении вскоре узнало турецкое командование.
9 декабря 1914 года имеющие двойное численное превосходство турецкие войска под командованием Энвер-паши перешли в наступление в районе города Сарыкамыш. Помощник главнокомандующего Кавказской армией генерал Александр Мышлаевский неправильно оценил обстановку и приказал войскам отступать, а сам уехал в Тифлис. Мышлаевский полагал, что турки скоро прорвут русский фронт.
Позиции русской армии под Сарыкамышем
Генерал Юденич отказался выполнять приказ об отступлении. Турецкая армия почти окружила крупную группировку российских войск в Сарыкамыше. Николай Николаевич возглавил оборону и умелыми действиями за несколько дней переломил ход сражения. В итоге к началу января турецкая армия была разгромлена и отступила, понеся общие потери до 90 тысяч человек. Русские потери составили около 26 тысяч убитых, раненых и обмороженных.
Победа при Сарыкамыше способствовала тому, что вскоре Юденич был назначен командующим Кавказской армией. Кроме того, его наградили орденом Святого Георгия 4‑й степени и произвели в генералы от инфантерии.
В июле 1915 года войска Юденича вновь разбили турецкую армию — в ходе Евфратской операции.
Крупное наступление состоялось следующей зимой в районе Эрзерума. Эрзерум был крупной и хорошо укреплённой крепостью, которую прикрывала 130-тысячная 3‑я турецкая армия. Однако в этот раз русские войска имели численное преимущество: в распоряжении Юденича находилось 180 тысяч пехоты и кавалерии, был перевес в орудиях и пулемётах.
Новая операция готовилась долго и тщательно. Главной трудностью было то, что её планировалось провести зимой, так как до весны турки могли получить значительные подкрепления. Горная местность, заваленная снегом, значительно затрудняла наступление. Немаловажным фактором была также внезапность: все приготовления удалось сохранить в тайне от турок.
Наступление началось 28 декабря 1915 года. Турецкая армия не ожидала крупных боёв и не смогла организовать достойное сопротивление. За несколько недель турки потеряли более половины солдат и отступили. Однако гораздо труднее было взять Эрзерум, считавшийся неприступной крепостью.
Российский агитационный плакат, посвящённый Эрзерумской операции
Потратив некоторое время на разведку и подготовку штурма, Юденич назначил штурм в самое, казалось бы, неподходящее время — 29 января в 23 часа, когда бушевала сильная метель. Расчёт полностью себя оправдал: турки не ожидали штурма ночью. Из-за метели и темноты они практически не видели атакующего противника и стреляли наугад, благодаря чему Юденич свёл потери своих войск к минимуму.
Спустя четыре дня крепость пала, часть её гарнизона, не успевшая отступить, сдалась в плен. Всего же в ходе Эрзерумской операции турки потеряли 66 тысяч человек убитыми, ранеными и пленными, из них более 13 тысяч попали в плен. Войска Юденича лишились 2,3 тысячи человек убитыми и 14,7 тысячи ранеными и продвинулись на 150 километров.
Успешная Эрзерумская операция стала предпосылкой для следующих побед. В апреле того же года был взят турецкий порт Трапезунд (Трабзон), а в июле — Эрзинджан.
Благодаря победам Юденич стал широко известен в стране. Газеты называли его «вторым Суворовым», а царь удостоил новой награды — орденом Святого Георгия 2‑й степени. Так вышло, что Юденич стал последним кавалером этого ордена.
Осенью 1916 года на фронте наступило затишье, ни одна из сторон не предпринимала активных действий. К началу 1917 года положение российских войск заметно ухудшилось: начались эпидемии тифа и цинги, а после Февральской революции снизилось снабжение, упала дисциплина, началась деморализация войск. Этому способствовала прежде всего политика Временного правительства, которое выпустило печально известный «Приказ № 1», согласно которому планировалось провести «демократизацию» армии. Возможно, авторы приказа руководствовались благими целями, но в военном деле ничего не понимали. Приказ привёл к стремительному разложению армии на всех фронтах. При этом официальным лозунгом Временного правительства был «Война до победного конца» — то есть идти на компромиссный мир, в котором уже давно нуждалась страна, они не собирались.
Портрет Юденича. Михаил Мизернюк. 1916 год
Юденич сопротивлялся нововведениям Временного правительства. В начале апреля Николай Николаевич был назначен командующим всем Кавказским фронтом, из Петрограда от него требовали в кратчайшие сроки перейти в новое наступление. В ответ Юденич послал в Петроград обстоятельный доклад о состоянии войск, объясняющий, что наступление невозможно. В начале мая Николай Николаевич был смещён и отправлен в отставку как неподчиняющийся приказам правительства.
Что касается дальнейших событий на Кавказском фронте, то к концу 1917 года он окончательно развалился. В начале 1918-го турки перешли в наступление и почти без сопротивления отвоевали потерянные ранее территории. Так все победы Юденича были сведены на нет.
Командующий Северо-Западной армией
Юденич с семьёй поселился в Петрограде. Однажды Николай Николаевич пришёл в банк, чтобы снять сбережения. Банковские работники узнали его и посоветовали снять все деньги и продать недвижимость. Совет оказался очень кстати: следующие полтора года Юденич провёл в отставке, без пособий и пенсий.
После того как власть захватили большевики, генерал остался в Петрограде, уже на нелегальном положении. Он пытался создать в городе подпольное антибольшевистское сопротивление, но неудачно. Подробную информацию об этом найти не удалось — скорее всего, Николай Николаевич собирал офицеров, живших в городе.
В январе 1919 года Юденич пересёк финскую границу и приехал в Гельсингфорс, столицу уже независимой Финляндии. Николай Николаевич начал переговоры с генералом Карлом Маннергеймом, с которым в молодости вместе учился в академии Генштаба, о формировании сил для борьбы с большевиками.
Юденич с офицерами штаба армии
Несмотря на то что Юденич и Маннергейм были старыми знакомыми и у них был общий враг, договориться не удалось. Главным условием финской стороны были признание независимости Финляндии и вхождение Восточной Карелии в её состав. Юденич, как сторонник «Единой и неделимой России», не соглашался. Политической самостоятельности у него тоже не было: Николай Николаевич признал власть Колчака, который взамен пообещал финансирование его армии. Действовать вразрез с политикой Колчака, не принявшего независимость Финляндии, он не мог, а собственной политической программы у него не было. Юденич прямо заявил в печати:
«У русской белой гвардии одна цель — изгнать большевиков из России. Политической программы у гвардии нет. Она и не монархическая, и не республиканская. Как военная организация, она не интересуется вопросами политической партийности. Её единственная программа — долой большевиков!»
В итоге решение «не интересоваться вопросами политической партийности» стало для белогвардейцев роковым. Белые лидеры так и не смогли ответить, чем они лучше большевиков и какое будущее предлагают России.
В апреле 1919 года пришли первые деньги от Колчака, а в начале июня Юденич выехал в Северо-Западную армию, находящуюся тогда в Эстонии и Псковской губернии. Тогда этой армией командовал генерал Александр Родзянко, но он вынужденно уступил место Юденичу как более авторитетному полководцу. К тому же Юденич на посту главнокомандующего был гарантией дальнейшей денежной помощи от Колчака и материальной — от стран Антанты.
Вся Северо-Западная армия тогда насчитывала около 20 тысяч человек, её союзниками были эстонцы. Однако их надёжность была под большим вопросом: хотя эстонцы и не имели особых поводов любить большевиков, но те признали их независимость, а Юденич этого так и не сделал. Вполне логично, что рваться в бой ради того, чтобы утратить недавно обретённую самостоятельность, эстонцы не спешили.
Между тем красные войска в Петрограде и окрестностях имели подавляющее превосходство как в людях, так и в вооружении. Юденич понимал, что шансы на успех мизерны, но 28 сентября всё же начал наступление на Петроград.
Несмотря на то что белым противостояло более 60 тысяч красноармейцев, а союзных эстонцев было не более шести тысяч, наступление развивалось успешно. Не ожидавшие решительной атаки красноармейцы отступали по всему фронту, на ряде участков это можно было назвать паническим бегством. К тому же и местные жители Петроградской губернии были настроены враждебно к большевикам, в некоторых населённых пунктах вспыхивали восстания против советской власти.
Действия войск Юденича и большевиков под Петроградом
К 20 октября белые заняли несколько населённых пунктов, среди которых Ямбург, Луга, Царское Село, Павловск. До самого Петрограда оставалось 20 километров. Однако Троцкий в короткий срок перебросил в столицу по Николаевской железной дороге новые подкрепления. Войска Юденича столкнулись с подавляющим численным превосходством противником и остановились. 22 октября красные перешли в наступление и прорвали оборону белых.
В начале ноября возникла угроза полного окружения Северо-Западной армии, и она начала отступать по всему фронту с боями. Вместе с армией шли также около 90 тысяч гражданских беженцев, не пожелавших остаться в Советской России.
Общее положение на фронте к середине ноября Юденич в письме к эстонскому командованию охарактеризовал так:
«Красные подавляющими силами упорно атакуют и местами теснят части вверенной мне армии, особенно со стороны Гдова. Войска до крайности утомлены беспрерывными боями. На крайне тесном пространстве между фронтом и эстонской границей — в непосредственном тылу войск скопились все обозы, запасные, пленные, беженцы, что до крайности стесняет маневрирование войск, малейший неуспех может создать панику в тылу и привести к катастрофе и гибели всей армии. Необходимо не позднее завтрашнего дня перевести все тылы на левый берег Наровы. Предвижу возможность и даже неизбежность дальнейшего отхода армии, что может вызвать конфликт в случае перехода границы Эстонии. Во избежание неминуемой гибели армии я прошу вас не отказать немедленно принять под ваше командование вверенную мне армию и назначить ей участок общего с вверенными вам войсками фронта. Прошу вас доложить мою просьбу эстонскому правительству о принятии Северо-Западной армии под покровительство Эстонии».
Однако эстонское правительство уже вело переговоры о мире с большевиками и не видело дальнейшей нужды в армии Юденича. Гражданские беженцы успешно переходили границу, а вот солдат разоружали и фактически грабили эстонцы. Очевидец событий журналист Генрих Гроссен описывал разоружение:
«Несчастные русские, несмотря на зимнюю стужу, буквально раздевались, и всё беспощадно отнималось. С груди срывались нательные золотые кресты, отнимались кошельки, с пальцев снимались кольца. На глазах русских отрядов эстонцы снимали с солдат, дрожащих от мороза, новое английское обмундирование, взамен которого давалось тряпьё, но и то не всегда. Не щадили и тёплое нижнее американское бельё, и на голые тела несчастных побеждённых накидывались рваные шинели».
После этого интернированных солдат и офицеров размещали в наскоро сооружённых лагерях под открытым небом. Из-за наступивших морозов многие не выдерживали подобных условий. Трупы умерших закапывали в братских могилах на окраинах Нарвы. Среди выживших началась эпидемия тифа. Более семи тысяч человек, видя безвыходность положения, бежали в последующие недели обратно на советскую территорию. Лишь немногим офицерам удалось пробиться либо в Польшу, либо к Деникину.
Интернированные бойцы армии Юденича. Нарва. Февраль 1920 года
Сам Юденич, издавший 22 января 1920 года указ о ликвидации уже фактически несуществующей армии, вскоре был арестован, но спустя несколько дней из-за давления Франции, союзников белых, эстонцы его отпустили. Бывший генерал уехал сначала в Лондон, после чего обосновался на южном побережье Франции в Ницце. В эмиграции Николай Николаевич больше не занимался политической деятельностью, но активно сотрудничал с русскими просветительскими организациями.
Могила Юденича и его жены в Ницце
Умер Юденич в октябре 1933 года от туберкулёза лёгких в возрасте 71 года. Могила Николая Николаевича находится на Русском кладбище Ниццы, где спустя 29 лет также была похоронена его супруга.
Осенью 1993 года противостояние российского парламента и президента Бориса Ельцина, которое длилось с 1992 года, зашло в тупик. Ельцин распустил Верховный Совет и Съезд народных депутатов, а Верховный Совет отстранил от должности Бориса Николаевича. 3 октября сторонники Верховного Совета заняли московскую мэрию и попытались захватить телецентр «Останкино». В ходе штурма башни погибли десятки людей.
В ответ на действия оппонентов Ельцин постановил начать штурм Белого дома — здания Верховного Совета, где находились депутаты. В Москву ввели танки, которые расстреляли парламент.
30 лет спустя о событиях октября 1993 года выходит книга «Конец свободной эпохи. Последняя осень Парламента» журналиста Алексея Сочнева. Автор сделал интервью с 13 известными людьми, которые участвовали в конфликте с разных сторон: Александром Коржаковым, Виктором Анпиловым, Русланом Хасбулатовым, Виктором Алкснисом и другими.
VATNIKSTAN публикует фрагменты интервью с правозащитником Александром Черкасовым*, членом общества «Мемориал» (ныне признано НКО-иноагентом и ликвидировано). Осенью 1993 года Черкасов помогал пострадавшим с обеих сторон, состоял в санитарной дружине, а позднее исследовал причины и ход событий конфликта.
— Вы и были в гуще событий, и не занимали ничью сторону. Как вы видите октябрь 93-го года?
— Во-первых, обе стороны в одинаковой степени не были готовы к переговорам по существу и проводили их для затягивания времени и для камуфляжа. Я имею в виду переговоры в Даниловом монастыре при посредничестве патриарха. Что подтвердилось 3 октября: когда события начали развиваться стремительно, все оттуда разбежались. Шире — они вообще не были готовы к переговорам, как в 1994 году Москва и Грозный. Это свойство советских людей, чиновников. Для них не было такого авторитета, для обеих сторон, который мог бы посадить их за стол переговоров, как папа римский — для поляков. Православная церковь свою миссию провалила.
Во-вторых, обе стороны были готовы к применению силы. Президентская сторона, в общем, была готова. Не потому, что они имели в этом большой опыт. Не потому, что это ястребы, люди в форме. Наоборот, это люди в штатском, которые крови не видели, не нюхали. И поэтому с лёгкостью принимали решения, ведущие к кровопролитию. Заметьте, что в 1991 году маршал Дмитрий Язов, последний советский министр обороны, участвовавший в Великой Отечественной войне, вывел войска из города после трёх погибших мирных, потому что понимал, что может начаться. Ничего хорошего про Евгения Пригожина сказать не хочу, но то, что он остановил свои отряды, не войдя в столкновение, не дойдя до Москвы, подтверждает, что он понимал, что это точка невозврата. Хотя было видно, что его отряды проходят, как нож сквозь масло.
В‑третьих, участие в событиях демократической общественности, сторонников президента оказалось полной фикцией. В тот момент, когда Гайдар рассылал сторонников президента к мэрии и «Останкино» защищать демократию, генерал Голубец докладывал генералу Куликову, что вся толпа рассеяна, и они пропускают пожарные машины для тушения телецентра. Демократию защитила жандармерия. Однако они самим фактом прихода туда символизировали, что народ-то, оказывается, на этой стороне.
Если подводить итог этой истории — число жертв оказалось огромным, свыше 170 человек.
— Это только в «Останкино»?
— Нет, это всего.
— Всё-таки, по вашим данным, есть расхождение количества погибших с официальными цифрами?
— Официальная цифра почти полная, она не включает лишь несколько десятков силовиков, погибших от дружественного огня. Так мы подошли к четвёртому пункту — события были тут же мифологизированы. Сообщения о 800 или 1500 погибших были одинаково восприняты не только сторонниками «оппозиции» в кавычках, но и сторонниками Ельцина. Яркий пример мифов — письмо о расстреле защитников Белого дома или надпись «я убил 26 человек», якобы оставленная снайпером на колокольне около гостиницы «Мир», куда привели корреспондента НТВ. Это типичная традиция военной пропаганды в лучшем ленинско-сталинском стиле.
Удивительно то, что чиновники ельцинской администрации, знавшие цифры погибших, которые обнародовали достаточно быстро, тоже не считали их верными, потому что верили: кроме правды, наверняка существует и страшная правда.
Расследования событий не было, потому что оно бы выявило вину самих силовиков, подавивших в итоге парламентскую сторону, то есть, прежде всего, вину командования внутренних войск, вину силовиков за позорный драп 3 октября и за большие потери от дружественного огня 4 октября.
— Подождите, а как же расследование старшего следователя Генпрокуратуры Леонида Прошкина?
— Настоящего расследования не было, расследование группы Прошкина было, как ни странно, пропарламентское. Чего только стоит фальсификация экспертизы по выстрелу из гранатомёта в сторону «Витязя» в «Останкино». Любое настоящее расследование выявило бы ответственность тех самых генералов внутренних войск, которые в итоге 4 октября взяли ситуацию под контроль. Вину генералов Куликова, Романова — того самого Романова, который командовал зачисткой чеченского села Самашки, и которого потом взорвали в Грозном, он был в коме и до сих пор остаётся в непростом состоянии. Романов обеспечил подход к Белому дому бойцов «Альфы» 4 октября.
Именно генералитет внутренних войск виновен в дружественном огне, от которого было много жертв среди силовиков, когда части обстреливали друг друга у Белого дома. Их вина — во вбросе информации о таинственных снайперах. Они первые об этом заявили на пресс-конференции, которую провели на какой-то полуконспиративной квартире, и на эту «страшную правду» клюнули журналисты.
— Сейчас их называют «третьей силой», а тогда говорили, что это бейтаровцы.
— Про бейтаровцев говорили наши нацики из газеты «День», она же «Завтра». Добавив в конфликт антисемитских приправ. Это универсальное объяснение, которое снимало ответственность с силовиков в ситуации, когда расследования не было.
Важно отметить, что пропаганда в течение всего 93-го года делала акцент не на то, что парламент плохой, а на то, что спикер — чеченец и надо бороться с чеченской мафией. Пропагандой тогда руководил старый партийный журналист Михаил Полторанин. Таким образом, ещё до событий октября 1993 года был сделан один из шагов к чеченской войне.
Другим таким шагом было то, что после парламентских выборов в декабре 93-го года, после того как сторонники Ельцина не получили большинства (на самом деле, имели место фальсификации, но это отдельный большой вопрос), было решено, что нужно перехватить электорат. Решили сделать нечто национально-патриотическое. Это был не только поворот к «старым песням о главном», к «традиционному» в кавычках коммуно-патриотическому электорату, но и решение вернуть в лоно империи отколовшуюся провинцию — Чечню. Из-под сукна был извлечён план Сергея Шахрая — переговоры на фоне силового давления. Реализация этого плана привела к Первой чеченской войне. Это было начало ресентимента, плоды которого мы сейчас пожинаем.
<…>
— Расскажите про санитарную дружину: где и кого вытаскивали?
— История с санитарной дружиной очень хорошо описана историком Ярославом Леонтьевым, а с другой стороны, она описана слишком хорошо, и складывается ощущение, что это такая заранее организованная группа, которая действовала скоординировано и в неё входили чуть ли не все санитары-добровольцы. Это не совсем так.
Я был 1 мая 1993 у площади Гагарина, где были столкновения митингующих с ОМОНом. О том, что там погиб милиционер, многие знают, но на самом деле было очень много травмированных среди демонстрантов. Мне очень не понравилось, что несколько человек лежат на травке у Нескучного сада, у всех черепно-мозговые травмы и никто ими не занимается. Мне тогда пришлось заниматься доставкой скорой помощи к пострадавшим. Сам я к медикам отношусь скорее как пациент.
Перед октябрьскими событиями было ощущение, что без пострадавших не обойдётся. Мне повезло, что 3 октября я был в паре с Александром Викторовичем Соколовым — профессиональным медиком. Я считаю, что в ситуации общего безумия заниматься помощью пострадавшим — это было едва ли не единственным понятным занятием. В маленькой гражданской войне эта деятельность была востребована. Были и те люди, кто случайно стал этим заниматься, как Николай Митрохин (ныне иноагент. — VATNIKSTAN). Он просто вышел на улицу, увидел это безумие, толпу, раненых людей, три человека несли носилки, он подбежал и стал четвёртым. И был четвёртым до 5 октября. В какой-то момент его группа выносила убитых и раненых из Белого дома, опережая штурмующих.
Санитарная бригада имени Максимилиана Волошина работала вплоть до 5 октября, до выноса тел из Белого дома. Это, наверное, одна из самых достойных страниц во всей этой истории. В истории, где ни одна из сторон не была добром. Среди них был ныне покойный Станислав Маркелов — он носил раненых в плащ-палатке. Тогда он был студентом-юристом, по убеждениям он был ближе к анархистам.
Теперь о том, что приходилось делать. 3 октября на Крымском мосту мы вытащили из толпы солдата внутренних войск. Объяснить толпе, что забивать людей нехорошо было достаточно просто. Затем мы отправили его вниз по лестнице, поскольку их начальство было где-то внизу.
Затем был очень тяжёлый человек. На Смоленской площади. Его зовут Александр Лапин, он переводчик и тогда был среди повстанцев. Он пытался захватить машину «Урал», это есть на видео того времени. Но водитель сбросил его с подножки. Так получилось, что по его правой ноге проехали задние колёса «Урала». Там был сплошной открытый перелом. Коммунисты накрыли его знаменем и пошли дальше — вперёд к победе. Саша Соколов проверил его — живой. Если бы не синдром шокового русла, когда спазм мышц перекрывает крупные сосуда, он бы истёк кровью. Вместо того, что там ему намотали, Соколов наложил жгут, и мы погрузили его в скорую.
Кстати, с этим человеком связана история, по которой видно, насколько было преувеличением называть всех сторонников Верховного Совета красно-коричневыми убийцами. Врач Соколов имеет ярко выраженную внешность. И когда он работал с этой раздробленной ногой, подбежала бабка и заорала: «Смотрите, православные, как евреи русских людей убивают».
Соколов поднял голову и сказал: «Пошла на фиг, дура, да, я еврей!» На что красно-коричневая толпа отреагировала так: отодвинула бабку, оцепила раненого и помогла отгрузить его в скорую. О том, что Лапин жив, мы узнали 15 лет спустя.
Дальше мы проникли в гостиницу «Мир», которую бросило командование внутренних войск. Там повстанцы захватили гранатомёты, а мы разжились перевязочными материалами.
<…>
— Вы сказали, что бригада работала 5 октября. Что вы тогда делали?
— Именно из-за деятельности нашей бригады родился миф о грузовиках с телами убитых. От Белого дома трупы никто не торопился вывозить, а погода стояла хорошая. Мы скинулись на грузовик, погрузили туда сначала 20 тел, потом — ещё шесть. С четвёртой попытки смогли сдать их в морг Бурденко…
— Вы узнали что-то новое для себя про те события за последние годы?
— Для меня самое интересное — это соотношение этих событий с теми событиями, которые разворачивалась на постсоветском пространстве. В 1992–93 годах в разных регионах Россия вела тайные операции и пять гибридных войн — от Приднестровья до Таджикистана. Официально Россия не воевала, вместо неё действовали прокси, иногда Россия входила в качестве миротворца. Интересно, что это были за люди, какова их судьба? Но когда в октябре 93-го года начались события в Москве, контроль за ситуацией в Абхазии был ослаблен. 27 сентября 1993 года пал Сухуми. Насколько я знаю — у меня есть инсайдерская информация, — поняв, что Москва отвлеклась и не контролирует жёстко абхазское руководство и Конфедерацию народов Кавказа (где был тот же Басаев), они просто сделали то, что могли, они взяли Сухуми. Происходит массовый исход беженцев. В Москве не хотели такой ситуации. Москве хотелось нестабильной ситуации, которую российские миротворцы помогли бы стабилизировать. А после падения Сухуми миротворцев уже не введёшь. Как это вышло? Дело в том, что какие-то группы, участвовавшие в этих войнах, были задействованы в московском противостоянии 93-го года. Судя по тому, что после октября эти войны прекратились, а конфликты заморозились, эти прокси-группы были на стороне Верховного Совета.
Это не была попытка российской исполнительной власти пересобрать союз в тайных операциях. Пересобрать союз стремились другие силы, противостоявшие исполнительной власти.
Целиком это и ещё 12 интервью читайте в книге Алексея Сочнева «Конец свободной эпохи. Последняя осень Парламента». Сейчас можно оформить предзаказ.
В книге собраны 13 интервью самых разных людей — патриотов, оппозиционеров, писателей, журналистов и силовиков, — которые рассказывают о том, как 30 лет назад пал российский парламент, и о тех, кто защищал его ценой своей жизни. Книга — это попытка разобраться в событиях одного из переломных периодов российской истории. Очевидцы и участники тех дней, опрошенные в разное время, рассказывают обо всём, что видели своими глазами, без цензуры, купюр и ложной бравады. Под одной обложкой собраны не просто 13 независимых свидетельств. Это 13 жизней, разделённых осенью 1993 года на до и после.
Алексей Сочнев — российский журналист, работавший в таких негосударственных федеральных изданиях, как PublicPost, «Русская планета», RTVI и Lenta.ru.
Сейчас можно оформить предзаказ. Цена — 1000 рублей. Доставка почтой в ноябре 2023 года.
Президент Борис Ельцин и патриарх Алексий II. Фото Владимира Сергиенко. Москва, 1992 год
Во время противостояния президента Бориса Ельцина и парламента осенью 1993 года, по разным оценкам, погибло от 150 до 1500 человек. Патриарх Московский и всея Руси Алексий II в те дни тщетно пытался не допустить кровопролития и даже сумел ненадолго собрать непримиримых противников за одним столом. Почему посредническая миссия провалилась — дискуссионный вопрос. Однако примечательно, что церковь сохранила нейтралитет, не заняла открыто позицию ни одной из сторон и призывала решить вопрос без насилия.
К 30-летию печальных событий VATNIKSTAN рассказывает, что делал патриарх осенью 1993 года, почему его миротворческая миссия провалилась и какими мифами обросла.
Президент Борис Ельцин и патриарх Алексий II. Фото Владимира Сергиенко. Москва, 1992 год. Источник: russiainphoto.ru
На пороге гражданской войны
Распад СССР и шоковый переход к рыночным условиям больно ударил по гражданам новой Российской Федерации. Люди, привыкшие к плановой экономике, фактически оказались брошены на произвол судьбы. Ностальгия по советскому прошлому росла, как и рейтинг тех, кто пытался вернуться к прежним порядкам.
Сложная социально-экономическая ситуация и позиция Верховного Совета, выступавшего против радикальных реформ, негативно влияли на ситуацию в стране. Особо болезненным стал вопрос о конституционной реформе, которая дала бы Ельцину неограниченные полномочия. Неудачные реформы и рост противоречий между Ельциным и руководством Верховного Совета постепенно шли к закономерному финалу — мощному политическому кризису.
Всероссийский референдум 25 апреля 1993 года поднимал вопрос о доверии Ельцину и его политике, а также о новых выборах народных депутатов. Итоги показали, что Верховный Совет находится в сложном положении: значительная часть граждан высказалась за проведение новых выборов. Несмотря на явную поддержку Ельцина, сторонники парламента не думали сдаваться. Есть мнение, что руководитель Верховного Совета Руслан Хасбулатов и вице-президент Александр Руцкой хотели больших полномочий и уменьшения президентской власти Ельцина.
Борис Николаевич выступал за президентскую республику и новую конституцию. Во время телевизионного обращения к гражданам Ельцин заявил о подписании указа № 1400 «О поэтапной конституционной реформе в Российской Федерации», который по факту ликвидировал Верховный Совет и Съезд народных депутатов. Депутаты обвинили президента в узурпации и государственном перевороте. Значительная часть судей Конституционного суда признали, что «Обращение Президента к гражданам России» от 21 сентября 1993 года не соответствует многим статьям Конституции и служат основанием для отрешения президента от должности.
Несмотря на это, Ельцин и его команда приступили к разгону парламента. Однако вплоть до роковых выстрелов по зданию Верховного Совета разные силы пытались предотвратить кровопролитие. Одну из таких попыток предпринял патриарх Алексий II.
Ход событий. Осень патриарха
28 сентября 1993 года Десятый чрезвычайный Съезд народных депутатов Российской Федерации направил Алексию II обращение, в котором оценил действия президента и просил Святейшего Патриарха о содействии в мирном разрешении сложившегося конфликта:
«…просим Вас, Патриарха Московского и всея Руси, опираясь на влияние многомиллионной Православной Церкви, приложить все усилия для преодоления распада России и развязывания гражданской войны и достижения национального согласия нашего великого многонационального Отечества».
Алексий II откликнулся на призыв и попытался остановить конфликт. Идея была простая — усадить конфликтующие стороны за стол переговоров. Патриарх считал, что Верховный Совет и президент должны пойти на внеочередные выборы. Процедура помогла бы преодолеть конституционный кризис, а россияне смогли бы высказаться о политических предпочтениях на честных выборах. Однако мирные инициативы патриарха явно противоречили амбициям Ельцина, Руцкого и Хасбулатова.
Ситуация становилась острее с каждым днём, и многие наблюдатели опасались полномасштабной гражданской войны. Первые попытки договориться патриарх предпринял ещё до штурма здания Верховного Совета. Возможно, тревожные ожидания вынудили Алексия 29 сентября распространить воззвание:
«Россия на краю пропасти. Ныне мы перед выбором: или остановить безумие, или похоронить надежду на мирное будущее России. Особенно трагично, что сегодня может распасться Российская держава. Если это произойдёт, будущие поколения проклянут нас.
Противостояние на пределе нервов вокруг Белого дома в любой миг может взорваться кровавой бурей. И поэтому я слёзно умоляю стороны конфликта: не допустите кровопролития! Не совершайте никаких действий, могущих разрушить донельзя хрупкий мир! Не пытайтесь решить политические проблемы силой! Не предавайтесь безумию, не переставайте уважать человеческое достоинство друг друга! Имейте мужество не поддаваться на какие угодно провокации, как бы больно они не задевали вас! Помните, что нынешней смутой могут воспользоваться экстремисты, преступники, да и просто нездоровые люди».
30 сентября патриарх Алексий II встретился с председателем Конституционного суда Валерием Зорькиным и обсудил непростую политическую ситуацию. Однако ничего судьбоносного так и не произошло.
В этот же день, 30 сентября, Алексий II встретился с Ельциным. Президент попытался убедить патриарха в том, что предпримет всё необходимое для защиты гражданских прав и прав человека. Обсудили и то, что в Белом доме есть оружие и важно не допустить насилия. В конце беседы Ельцин поблагодарил Алексия II за миротворческие инициативы.
На следующий день, 1 октября, в Даниловом монастыре прошли переговоры под председательством патриарха. Позицию Ельцина представляли глава президентской администрации Сергей Филатов, первый заместитель председателя Совета Министров Олег Сосковец и мэр Москвы Юрий Лужков. От Верховного Совета присутствовали заместитель председателя Юрий Воронин, председатель Совета Национальностей ВС Рамазан Абдулатипов, член Комитета ВС по свободе совести Валентина Домнина. Также на переговорах присутствовал Виктор Алейник, представлявший Конституционный суд.
Переговоры начались в 10:30 и проходили за закрытыми дверями. Что именно обсуждали участники, остаётся неизвестным, однако по последствиям понятно, что компромисса оппозиция и сторонники Ельцина не достигли. Недоверие между фракциями были слишком велико, а политического веса церкви было недостаточно для примирения. Сергей Филатов считал, что переговоры провалились из-за позиции Верховного Совета, который решительно настроился на силовое решение проблемы. Тем не менее во время переговоров в здании парламента появились электричество и вода.
Пока в монастыре шли переговоры, в столице постепенно началась вооружённая борьба между противниками и сторонниками Ельцина. Первоначально это были небольшие столкновения оппозиционеров и ОМОНа, но уже 3 октября толпа на Октябрьской площади прорвала оцепление и добралась до Белого дома, а через несколько часов начала штурм телецентра в Останкине. Фактически в тот день начались настоящие боевые действия.
Смоленская площадь. Фото Владимира Богданова. Октябрь 1993 года. Источник: russiainphoto.ru
По слухам, переговоры не удались из-за инфаркта патриарха, но сейчас сложно установить, что произошло на самом деле. Есть версия, что сердечный приступ у Алексия II случился во время кульминации кризиса 3 октября.
Несмотря на усилия патриарха, мирного решения так и не случилось. Кровавые события 2—3 октября 1993 года наглядно показали, что всё решает сила. Ельцин был уверен в своей правоте и, опираясь на верные силовые структуры, разогнал мятежный парламент. Церковь не смогла этому противостоять.
Оценки. Алексий II сделал всё возможное?
Усилия патриарха, который стремился не допустить кровопролития и решить вопрос миром, не слишком часто вспоминают и исследуют. В масштабе событий тех дней даже успешная попытка усадить противников за стол переговоров выглядит неубедительно.
Оценки миротворческой миссии патриарха разнятся: некоторые считают, что Алексий II сделал всё возможное, другие — что у него и всей церкви не было реальных сил повлиять на что-либо; третьи и вовсе обвиняют в желании заработать популярность.
Например, в журнале «Церковь и время» писали, что Русская православная церковь «всеми силами и доступными средствами пыталась повлиять на события трагического противостояния. Все её воззвания, обращения и мероприятия были направлены на умиротворение враждующих сторон».
Более сдержанную, но такую же благосклонную оценку дал писатель Сергей Шаргунов, который к 20-летию событий выпустил книгу «1993»:
«… Церковь прилагала усилия для того, чтобы по крайней мере заставить стороны разговаривать, и эта задача была решена. <…> Церковь действительно продемонстрировала себя в той ситуации как независимая сила, и можно говорить прямо о миротворчестве. Некоторые упрекают Патриарха, что он во время стрельбы по Белому дому не пошёл впереди крестного хода, чтобы всё это остановить. Я думаю, что это могло закончиться пулей снайпера».
Историк Михаил Одинцов занимает более жёсткую позицию и считает, что религиозным силам и вовсе неподвластно влиять на политические события:
«…подобного рода народные трагедии не могут решаться с помощью или через привлечение религиозных лидеров и религиозных организаций, поскольку разлом в обществе проходит по сферам, неподвластным им».
Представитель Российского Императорского Дома иеромонах Никон (Белавенец) позже прокомментировал произошедшее:
«Последующие события показали, что попранием закона невозможно построить стабильную государственность, и только в последние годы мы видим всё-таки некую стабильность, наступившую в нашей стране».
Более радикальной позиции придерживается Руслан Хасбулатов, так отозвавшийся о попытках избежать кровопролития:
«Переговоры в Свято-Даниловом монастыре — это ширма, это чепуха. Они не хотели со мной, главой парламента, вести переговоры. Поэтому все эти переговоры — детские игры. Это всё для общественного мнения».
Президент Борис Ельцин, председатель Верховного Совета РФ Руслан Хасбулатов и его заместители Сергей Филатов (слева) и Юрий Яров (справа) в президиуме VII Съезда народных депутатов. Фото Н. Сазонова. 9 декабря 1992 года. Источник: russiainphoto.ru
Анафема
Пожалуй, один из самых зловещих мифов, окружающих октябрь 1993 года, касается анафемы. Якобы 1 октября состоялось внеочередное заседание Синода РПЦ, на котором епископы провозгласили анафему тем, кто первым прольёт кровь. История довольно сомнительная, на кого именно наложена анафема — не то на Ельцина, не то на лидеров Верховного Совета, — непонятно.
На официальных ресурсах церкви нет упоминаний о внеочередном заседании Синода. Фактически единственный источник информации о нём — слова митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Иоанна:
«Отсутствие персональных анафем в октябре 93 года <…> не случайно. И это не есть результат слабости или угодливости перед победителями. Это есть глубокое и благоговейное осознание Церковью того неоспоримого факта, что „ин суд Божий и ин человеческий“. Церковь провозгласила, что люди, повинные в пролитии братской крови, понесут на себе всю тяжесть Каинова проклятия. Но Московский Патриархат — не прокуратура и не следственное управление МВД, чтобы пытаться в соответствии с человеческим разумением определить, какова мера вины каждого, участвовавшего в этих событиях».
Сам Иоанн считал, что первыми кровь пролили именно сторонники Бориса Ельцина. В интернете можно найти и другие подробности внеочередного заседания, вплоть до полного текста анафемы — однако достоверность подобных источников спорна.
Уже после октябрьских событий Алексий II многократно встречался и переписывался с президентом, а тема анафемы никогда не поднималась в официальном дискурсе.
Причина неудачи. Кровавый итог
Осенью 1993 года патриарх Алексий призвал Ельцина и Верховный Совет к переговорам и даже собрал их за одним столом — однако на этом удачи закончились. Противоречия между президентом и Верховным Советом были слишком масштабными, а ставки в борьбе за власть — слишком высокими.
Возможно, миротворческие инициативы патриарха были обречены на провал с самого начала. Церковь не обладала нужным авторитетом, чтобы урегулировать серьёзные противоречия между командой президента и Верховным Советом. Московская патриархия сильно зависела от Ельцина. С 1991 года Алексий II постоянно отправлял просьбы Борису Николаевичу о возврате церковной собственности, в том числе зданий религиозного назначения. Президент часто шёл навстречу патриарху.
Верховный Совет тоже помогал патриархату. Например, ВС внёс правки в закон «О свободе вероисповеданий», где должны прописывались преференции для «традиционных» религиозных организаций и ограничения для иностранных движений. В ментальном смысле парламент был ближе для церкви, чем президент Ельцин с его радикальными реформами.
Тем не менее тесная связь с президентом обеспечивала церкви большую государственную поддержку, которая была особо актуальна во время постсоветской разрухи. Патриарх мог не только вернуть собственность, но и реализовать некоторые социальные программы помощи священникам и реставрации монастырей.
Окончание кризиса практически никак не сказалась на отношениях между церковью и властью. Ельцин всегда мог рассчитывать на моральную помощь патриарха. Зависимость церкви от государства выглядела очевидно во время переговоров, и поэтому здесь не могло быть доверия. К тому же церковь явно не обладала большим влиянием на те события. Борьба шла под политическими лозунгами, а религиозный фактор находился далеко не на ведущих ролях.
Через несколько месяцев после разгона Верховного Совета, 25 февраля 1994 года, патриарх Алексий II встретился с Борисом Ельциным. Президент вручил главе РПЦ орден Дружбы народов. «Думаю, что вручённый мне сегодня орден Дружбы народов символичен, потому что Церковь наша всегда служила укреплению дружбы, взаимопонимания между народами, мира и согласия», — сказал Алексий II.
Патриарх Алексий II и мэр Москвы Юрий Лужков преподносят Борису Ельцину модель храма Христа Спасителя на церемонии открытия территории восстановленного храма. Фото: Александр Сенцов, Александр Чумичев. 3 сентября 1997 года. Источник: russiainphoto.ru
Издательство «Выргород» выпустило «ДрАнтологию» — книгу, посвящённую творчеству андеграундного музыканта и поэта 1990‑х годов Вени Д’ркина. В «ДрАнтологию» вошли все сохранившиеся тексты Вени с разными вариациями, авторские иллюстрации, редкие фотографии и документы, воспоминания родственников и друзей. Чтобы восстановить хронологию событий 20—30-летней давности, составители собрали около 100 интервью с близкими Д’ркина и очевидцами событий.
Публикуем фрагмент из «ДрАнтологии», в котором друзья музыканта рассказывают, как Саша Литвинов превратился в сказочника Веню Д’ркина.
— Короче, я спал уже, — рассказывает Игорь Бычков, лидер группы «Алоэ», к тому времени уже лауреат и член жюри «Лиры». — И вдруг я услышал аплодисменты, настоящие овации. Вылез из палатки, пошёл смотреть. Ну там жёг чувак. Просто жёг. Люди ловили буквально каждый его и взгляд, и всё.
Эти песни, никому до сих пор не известные, вдруг по-настоящему заработали, пошёл настоящий кач.
— Когда он прогремел на фестивале «Оскольская лира», мы с моим другом детства Сашей Еремеевым только издали видели его, — рассказывает драматург, театральный критик, продюсер Наталья Осис. — Почему-то я запомнила, как девушки бегали за ним, чтобы взять автограф. Иногда никакой бумаги не было, и для автографа подставлялась длинная загорелая нога. Дранти аккуратно придерживал эту ногу — как будто бы это был блокнот — и не спеша выводил фломастером надпись — от коленки к неровному краю джинсовых шорт. Всё кругом замирало. Девушки не дышали, молодые люди сглатывали слюну. «Ну и вот», — говорил Дранти, закрывая колпачок фломастера. И всё снова приходило в движение.
Фестиваль авторской песни и поэзии «Оскольская лира» был основан поэтами Александром Машкарой, Татьяной Олейниковой и музыкантом Григорием Левицким в 1989 году и много лет своим влиянием охватывал не только юг России, но и восточную Украину. У организаторов явно была широта взглядов и энергия поиска — к 1994 году он уже не был совсем бардовским.
— В 1994 году барды были одной из фракций: там было много панков, группа «Болезнь дауна» — вторая после Д’ркина по значимости в этот год, — рассказывает лидер группы «Станция Мир» Владимир Кожекин. — А Дрантя сначала проявился на «Лире» именно как сатирик, юморист. Вот это, помнится, на одной из «Лир»:
Закурила девочка и уснула, пьяная,
Загорелась комната, стало нечего дышать.
Приехали пожарные, а у пожарных дети есть,
Они не хочут в пламя лезть, никто не хочет умирать.
(«Про пожарного», май 1993)
И все типа смеются: «Ништяк!»
Сам Саша Литвинов, конечно, добавил огня своим шутовством с придуманным именем Веня Дыркин из Максютовки.
— Приехал я в город Старый Оскол на фестиваль «Старооскольские веселушки — 94», и прямо у порога две миловидные барышни стали спрашивать фамилию, имя, отчество, год рождения, статус, национальность… — рассказывал Дрантя, вернее — уже Д’ркин, в алчевском интервью. — Просто психанул и сказал то, что первое пришло в голову. А пришло вот Дыркин, и Веня, и село Максютовка… Есть у нас Рыда такой в Краснодоне. Рыда — это сказочник, душа. И когда-то шли мы к Белке на день рождения, а Рыда с Белкой не были знакомы. Я говорю: Рыда, мы сейчас зайдём всей толпой, а ты останься чуть сзади, дурака поваляешь. Дали ему в авоську бутылку водки и три цветочка. Зашли, поздравили, Белка радуется. Тут звонок в дверь. Она открывает. На пороге Рыда такой: «Извините, здесь живёт Алла Сухотерина?» Она: «Да, это я». Мы стоим отмораживаемся, а Рыда: «Я, — говорит, — из бюро добрых услуг горкома комсомола, Вениамин Дыркин, поздравляю вас с днём рождения». Мы начинаем подначивать: «Белка, может, к столу человека пригласить, пусть водочки дерябнет?» А Рыда: «Нет, я на работе, я не пью… ну разве что 50 грамм». Кто-то уже подходит к Белке: «Гони его, на фиг он нам нужен». В общем, долго её тогда разводили.
Как всегда бывает в литвиновских сказках-мифах, они основаны на реальных событиях. Светлана Олейник вспоминает:
— Вениамин Дыркин… этот псевдоним себе придумал Юрий Рыданский, и, когда мы с ним впервые знакомились, он так и представился: «Дыркин Вениамин!» Сразу же его представили его родным именем. А вот потом, когда Дрантя выступил под этим именем и занял почётное место, Рыда прикалывался над ним: мол, Дрантя, что же это ты меня так подставил, люди знают, что это я, скажут, а ну-ка спой нам, а у меня ни слуха, ни голоса. Естественно, посмеялись и забыли, и у нас в компании он как был Дрантей или Саней, так им и остался, а вот для Оскола, Белгорода и Воронежа он стал Веней Д’ркиным (буква «Ы» выпала уже в заявке на «Лиру» 1995 года. — Авт.).
— Ну да, изначально получается — мой псевдоним, — говорит Рыданский. — Я использовал его скорее для охмурения молодых девочек в Краснодоне. Он, грубо говоря, не запатентован. Дрантя сам говорил, что, наверное, его родители последние узнали, что их сын — звезда, он всё время побаивался авторитарного папы и не хотел светиться. А постольку поскольку на первых «Лирах», ещё на той «Лире», где он был, уже и телевидение было, и — экспромт: с одной стороны, чтобы замаскироваться от родителей, чтобы по телику не попалиться, с другой стороны, опять же, Веня Дыркин из Максютовки, Максютовка из того путешествия по Осколу на лодках. Проплывали мы деревню с таким названием. Она, правда, Масютовка, а с нами был Макс, переименовали тут же именем Макса — Максютовка. Деревня уникальная, с соломенными крышами, с журавликами-колодцами, семь домов — прекрасно. Вот Дрантя экспромтом, наверное, такой псевдоним себе придумал. Не придумал, а как бы явил в эфир.
Веня — удачное имя не только для шутовского образа, но и для серьёзного, вернее, их смеси на грани молитвы и карнавала, потому что Веня — это ещё и отсыл к Венедикту (Веничке) Ерофееву, автору «Москва — Петушки», библии русской алкогольной мистики. Но для донбасской тусовки он остаётся Дрантей, а для остальных — Сашей.
— Я называл его пару раз Веней, когда мы начинали знакомиться, — вспоминает Бычков. — И тут же почувствовал: что-то не то. Это же сценический псевдоним, а мы не на сцене. На сцене, если объявить надо его, то будем объявлять его Веней Д’ркиным, а если общаемся в жизни, то у него есть имя — Саша.
Архивные выпуски некогда популярной детской телевикторины «Звёздный час» (1992–2001), залитые в Cеть правообладателями и просто неравнодушными пользователями, — это не только источник ностальгии, но и документы времени. В финальной речи победители шоу обращались к многомиллионной аудитории в разном ключе: благодарили спонсоров и организаторов передачи, передавали приветы близким, делились мечтами, прославляли любимых музыкантов, обращались к сверстникам и политикам, призывали к миру, советовали побольше читать книги и поменьше смотреть телевизор.
«Звёздность» некоторых участников не ограничилась часом эфира на ОРТ – например, в викторине выигрывали будущий участник «Что? Где? Когда?» Сергей Николенко и Юлия Ахмедова, ныне известная стендап-артистка. Современный режиссёр Клим Шипенко в детстве тоже участвовал в передаче, но уступил оппоненту в последнем конкурсе.
Вспоминаем, о чём мечтали и к чему призывали подростки прошлого с экранов телевизоров, и стремимся увидеть в этом историю развлекательного ТВ и всей России.
Возвращение во дворец и разведение коров
Знакомство зрителей со «Звёздным часом» состоялось 19 октября 1992 года. В течение первых нескольких выпусков ведущие передачи менялись: ими успели побывать актёры Александр Якубов и Владимир Большов, а также тандем с созвучными фамилиями — Игорь Бушмелёв и Елена Шмелёва. Начиная с 1993 года и до своей гибели в 2001 году шоу вёл Сергей Супонев, чьё имя до сих пор остаётся символом отечественного детского телевидения.
Игра состояла из нескольких раундов, в которых участники отвечали на вопросы и составляли из букв слова. Победитель финального тура получал не только ценные подарки, но и возможность обратиться к зрителям с речью, стоя за трибуной. Это и был тот самый «звёздный час», в своём роде аналог знаменитой «Будки гласности»: ты выиграл, а теперь что хочешь, то и говори.
Участники «Звёздного часа» в начале игры. 1993 год
Пожалуй, нет ничего удивительного в том, что самые интересные монологи от «звёздночасовцев» звучали в первой половине 1990‑х годов, когда воспитанное перестройкой желание масс высказываться по любым проблемным вопросам всё ещё было очень сильно. При этом темы, которые волновали школьников, могли отличаться от тех, которые затронули бы в схожих обстоятельствах их мамы и папы.
Так, в выпуске от 11 января 1993 года 15-летний москвич Женя Сапунов выразил недовольство тем, что многие его товарищи перестали посещать знаменитый Дворец пионеров на Ленинских горах. Свой звёздный час Женя потратил на то, чтобы попытаться переубедить ребят, сбивчиво, зато энергично объясняя, что кризисные времена — не повод оставлять музыку с хореографией:
«Я хочу обратиться к бывшим выпускникам и тем, кто ушёл из нашего Дворца пионеров на Ленинских горах. Потому что очень многие в этом году не пришли и ушли оттуда, думая, что многое не будет продолжаться. Но они думают неправильно. Поэтому я предлагаю многим вернуться во Дворец, потому что сейчас наступает пора концертов, и поэтому людей в оркестре, в хореографии и в хоре не хватает».
В другом эпизоде «Звёздного часа» за тот же 1993 год 13-летний Миша Розин из Москвы призвал политиков всех стран поразмыслить о своём поведении, а народы мира — объединяться. Мысли, которые, видимо, всегда будут актуальны:
«Я не депутат и не мастер говорить такие речи, но у меня есть такое желание, чтобы хотя бы в эту минуту политики всех стран задумались вообще, к чему они ведут свою политику. И чтобы не только, там, пролетарии или кто-то ещё, а чтобы именно народы всех стран соединились».
В схожем ключе, стараясь оживить советские лозунги о мире и дружбе, 9 августа 1993 года выступил Равиль Няжемов. Заодно школьник поделился необычными карьерными устремлениями:
«Я хочу пожелать всем ребятам, чтобы они были дружные. Даже если их родные не так дружат, им нужно дружить. Тогда на Земле станет светлее и добрее. Я хочу стать агрохимиком-фермером, чтобы в земле никогда не было вредной химии. И разводить своих любимых коров».
В новогодней программе, посвящённой встрече нового 1994 года (вышла в эфир 27 декабря 1993 года), Даша Мосунова из города Конаково Тверской области порекомендовала всем есть популярный шоколад «Виспа», слушать Фредди Меркьюри и участвовать в лотерее — всё в духе времени:
«У меня чисто свой совет. Я хочу, чтобы в новом году все слушали великолепнейшую музыку группы Queen, ели шоколад „Виспа“ — это мой любимый шоколад — и играли в лотерею „Невада — Звёздный час“. Я тоже играла, это здорово. Хотя ничего не выиграла, но это очень интересно».
Группа Queen оставалась любимым ансамблем участников игры на протяжении всей истории передачи. Ребята не только указывали музыку Фредди Меркьюри в качестве одного из основных увлечений, но и дарили ведущему кассеты и диски с записями «квинов» — на память.
Портрет Фредди Меркьюри, нарисованный Дашей Мосуновой в подарок Сергею Супоневу
Призывы к миру и свой «Диснейленд»
От праздников — к суровым будням. 10 января 1994 года Оля Косторная, участвовавшая в игре вместе с отцом, журналистом Сергеем Косторным, выразила надежду на то, что политическая нестабильность в стране скоро закончится. А ещё Оля предположила, что играть в «Звёздный час» дети из России и ближнего зарубежья будут на протяжении десятилетий:
«Мне очень хочется, чтобы скорее улеглись все политические страсти. И чтобы поскорее в наши дома вошло спокойствие и благополучие. И чтобы наши дети, внуки и правнуки тоже имели такую возможность — поиграть в „Звёздный час“».
13 марта 1994 года мама победительницы Светы Пастуховой перехватила у дочери микрофон и пожелала политикам больше думать о мире и спокойствии для детей:
«Пользуясь случаем, я хотела бы обратиться к нашему российскому правительству, чтобы нашим детям они обеспечили мир и спокойствие в нашей стране. Чтобы не было [ничего похожего на] ГКЧП и последние события 1993 года. Чтобы наши дети не плакали по ночам в ожидании пап, вернутся они с работы или нет».
21 марта 1994 года Нина Бирюкова из Москвы предложила зрителям меньше смотреть телевизор — за исключением «Звёздного часа», конечно, — и больше читать книг. А её мама, комментируя завоёванный дочерью главный приз — поездку в «Диснейленд», — мечтала, что в скором времени и в нашей стране появится собственный парк имени создателя Микки Мауса:
«Мне бы хотелось, так как мы всё-таки живём с вами в России, чтобы наши дети, не ездя никуда, тоже бывали в таких же „Диснейлендах“, но только, чтобы это всё находилось в нашей России. И мы надеемся, что найдутся такие люди, спонсоры — как угодно они сейчас называются — и построят нашим детям большой хороший „Диснейленд.“ И мы там с ними побываем».
В передаче, датированной 9 мая 1994 года, не было никакого акцента на Дне Победы — по меркам современного российского телевидения случай небывалый. Выигравший игру москвич Нияз Каримов в финальной речи вспоминал не защитников отечества, а своего кумира — лидера группы Nirvana Курта Кобейна:
«Хочу передать привет тем, кто скорбит по гибели Курта Кобейна. Вы можете записать меня в свои друзья. Я к вам обращаюсь».
16 мая 1994 года победитель Володя Моисеев из Павловского Посада передал микрофон старшему брату, который строго отчитал чиновников за нехватку учебных пособий в школах:
«На следующий год я заканчиваю педагогический институт и буду работать в школе. И что меня там ждёт? А ждёт меня там то, что звёздного часа там будет очень и очень мало. Потому что у учителей нет возможности хорошо и грамотно проводить уроки, в первую очередь из-за того, что очень мало учебных пособий. И поэтому у меня просьба не только к учителям школ, но и тем дядям, которые занимаются планированием государственного бюджета. Пожалуйста, подумайте над тем, как сделать так, чтоб деньги были у школ и можно было эти учебные пособия покупать».
29 августа 1994 года Женя Пророк из Челябинска, стоя за трибуной, решил немного поговорить об экологии. Победитель шоу призвал правительство сделать страну чище:
«Хочу обратиться к нашему правительству, так как сейчас загрязняются реки, озёра и прочее. Чтобы они могли сделать так, чтоб всё было чисто».
Феминизм и зеленодольские гномы
Начиная с середины 90‑х жанр финального монолога в «Звёздном часе» вступил в фазу кризиса, выйти из которой ему будет не суждено. Хотя в 1995 году обстановка в стране всё ещё далека от идеальной, потребность в остросоциальном высказывании среди молодёжи, по всей видимости, снизилась. Теперь, получив заветный микрофон, победители зачастую не знали, что с ним делать.
Так, в выпуске от 6 февраля 1995 года Галя Карпелевич из Москвы разволновалась и не смогла сказать ничего по существу. Исправлять положение пришлось Супоневу, который торжественно провозгласил триумф российского феминизма:
«Побега Гали и победа всего женского населения нашей страны! Вы сегодня видели — феминизм живёт и работает».
В эфире от 20 февраля 1995 года победу одержал вундеркинд, будущий видный игрок «Что? Где? Когда?» Сергей Николенко. Получив призы от спонсора, одного из символов 90‑х, растворимого сока Yupi, десятилетний Серёжа ограничился общими словами:
«Пользуясь случаем, я передаю привет всем моим друзьям, одноклассникам и всем, кто меня знает. И я хочу сказать всем мальчишкам и девчонкам: играйте в „Звёздный час“, играйте и выигрывайте».
5 июня 1995 года москвич Сергей Дмитриев одолел в финальном состязании юного Клима Шипенко, будущего режиссёра «Вызова» и других громких кинокартин. В конце передачи победитель смущённо констатировал:
«Я так счастлив, что у меня нету слов. Всем спасибо, кто болел за меня. И я очень счастлив».
Клим Шипенко и Серёжа Дмитриев пьют Yupi на скорость
Супоневу однотипные речи с приветами и благодарностями были явно несимпатичны. В финале передачи от 26 февраля 1996 года он, дурачась, спародировал классический финальный монолог:
«Шпашибо всем сождателям этой программы, шпашибо шпоншорам, мы офень рады…»
Осознав, что от них ждут чего-то другого, участники снова попытались подойти к своим спичам с фантазией, и на некоторое время ситуация улучшилась. В игре за звание абсолютного чемпиона 1995 года Мария Скатова напоследок передала привет «всем зеленодольским гномам» — звучит интересно, что бы это ни значило.
6 мая 1996 года Влад Юлдашев в начале игры отдал распоряжение российским футболистам:
«Приказываю сборной России по футболу занять призовое место на чемпионате Европы в нынешнем году».
В конце, после победы, снова вернулся к этой теме и понадеялся, что спортсмены возьмут с него пример:
«Сегодня настал мой звёздный час. Я хочу очень, чтобы такой же звёздный час летом настал у нашей сборной России по футболу».
Зрители в студии ответили ему дружным хохотом — и, как оказалось, были правы. В июне 1996 года россияне ослушались Влада и покинули чемпионат, не выиграв ни одного матча.
Ещё одной мечтой из разряда невозможных 11 ноября 1996 года поделился Артём Анташев из Тольятти:
«Мне говорят, что я многого хочу. <…> Я хочу, чтобы в Тольятти стали выпускать самые лучшие в мире машины».
Тему отечественного автопрома 5 мая 1997 года продолжила ещё одна уроженка Тольятти, Юля Гайнутдинова. Представляя её зрителям, ведущий задал вопрос:
— Как ты думаешь, что у вас в городе лучше, дети или машины?
— И дети, и машины, — попыталась уйти от ответа Юля.
— А поточнее? — настаивал Супонев.
Юля на секунду задумалась и выбрала:
— Машины.
— Во как! — развеселился Сергей. — Поставленная в строгие рамки выбора, Юля всё-таки выбирает свою продукцию. Это очень патриотично, молодец.
Выиграв игру, Юля решила, что это событие опровергает озвученный ей ранее тезис, будто дети в Тольятти хуже машин. Впрочем, победительница не перестала «топить» за родные автомобили:
«После этой победы я уверена, что машины в Тольятти не уступают по своему качеству и детям».
В своём роде прекрасный рекламный лозунг.
Здоровье Ельцина и кубанский мечтатель
Но вот и гномы с футболистами остались позади. В выпуске от 4 мая 1999 года ведущий не без сожаления заметил:
«Эти наши финальные речи всё больше и больше похожи на вручения „Оскаров“, когда выходят и говорят: „Я хочу поблагодарить маму, папу, дедушку, бабушку и всех-всех-всех“. Мы-то надеялись как бы немножко на другое, да?»
Тенденция, которую подпитывали то ли зашоренность, то ли некоторая социальная индифферентность становилась всё очевиднее и переломить её в одиночку Супоневу, конечно, было не под силу.
В передаче от 7 сентября 1998 года после того, как Игорь Кубанков поблагодарил «всех тех, кто меня поддерживал и своего папу» Сергей поинтересовался:
— А про судьбы мира? Про нравственный облик? Про «лишь бы не было войны», нет?
— Ну как… — растерялся Игорь.
— Ну как, — передразнил Супонев, но затем понимающе похлопал мальчика по плечу. — Её и так нет. Слава Богу.
В эфире, завершившемся победой Льва Колбачева, ведущий прежде, чем вручить ему микрофон, убеждал:
«Ты можешь сказать всё, что угодно. Не надо говорить „спасибо вам, спасибо спонсорам, спасибо ведущему“ — ничего этого не надо. Только от себя — всё, что из сердца».
Сердце подсказало Льву следующее:
«Я очень рад, что победил в этой передаче. Я совсем не надеялся победить, говорю честно. И я, конечно, надеюсь, что в моей жизни это совсем не последний звёздный час. И что самый настоящий звёздный час у меня ещё впереди».
Сегодня Колбачев — известный поэт и, как он сам о себе пишет, «многократный лауреат, дипломант, шортлистер, лонглистер, вхожденец в антологии и автор в журналы». Предчувствия его не обманули.
Сергей Супонев и Лев Колбачев с отцом прощаются с телезрителями
3 марта 1997 года Ольга Райзер сорвала аплодисменты, начав свою речь со слов:
«Я хотела бы сказать о том, чтобы наш президент скорее бы выздоровел…»
Здоровье Бориса Ельцина во второй половине 90‑х, как известно, оставляло желать лучшего.
6 июня 1997 года Паша Ростовцев из кубанского города Кропоткин, словно Мартин Лютер Кинг, сообщил всем присутствующим, что у него есть мечта:
«У меня есть мечта. Чтобы во всём мире, а в частности в России было больше дружбы. Ведь если будет дружба, не будет войн и ссор, и не будет никакой преступности. И мир станет чище».
Это последние финальные монологи, на которые следует обратить внимание. После 1997 года — то есть за три года до закрытия программы — интересные финальные речи исчезли совсем. Разумеется, судить приходится по тем выпускам, что доступны в Сети (согласно перечню на сайте gameshows.ru, всего было показано 443 передачи, из них в интернете есть примерно половина). И тем не менее.
Всё будет хорошо
Изначальная сценарная конструкция «Звёздного часа» предполагала, что речь победителя — это кульминация, высшая эмоциональная точка передачи. Потоки однотипных «благодарностей а‑ля «Оскар» лишили точку необходимой содержательности и эмоциональности — она превратилась в малозначительное послесловие, которое, по большому счёту, можно не смотреть. Зритель вполне мог переключать канал, не дожидаясь конца программы, а кому это надо?
С конца 90‑х годов в каждый выпуск стали добавлять искусственную кульминацию, не связанную с сюжетом викторины и её участниками — музыкальный номер от приглашённой звезды. Иногда это были популярные «молодёжные» артисты тех лет: Андрей Губин, «Иванушки International», «Ногу свело!», Линда. Но так везло не всем.
В выпуске от 15 сентября 1997 года ведущий не без иронии объявил победительнице, что сейчас будет выступать «её любимая группа „Дюна“». Компания мужичков в разноцветных галстуках и блатные переливы песни «Костюмчик» — странноватый вайб для завершения детского шоу. То же самое можно сказать о выступлениях женских групп в откровенных нарядах («Сливки», «Девочки» и тому подобные), пролетарской романтике из жизни крановщиков от «Манго-Манго» и удалых номерах примы русского шансона Вики Цыгановой. Доходило и до откровенного треша, когда, например, частые гости «Звёздного часа» из группы «На-на» 29 декабря 1997 года исполнили песню «Ты и я» в образах психиатров с подтанцовкой из пациентов в смирительных рубашках.
В эфире от 24 октября 1997 года победительницей стала 14-летняя Юля Ахмедова из Ульяновска — будущая кавээнщица и стендап-комик. В финальной речи Юля, как и многие её предшественники, не сказала ничего оригинального:
«Я хотела бы поблагодарить всех болельщиков в студии. Ещё хочу сказать, что у нас очень красивый город, чтоб все туда приезжали. <…>
Мой папа военный, поэтому я сменила за свою жизнь очень много городов, школ. Я хочу передать всем моим друзьям, которые меня, может быть, помнят, привет: из Киргизии, Украины, России, Белоруссии…»
Концовку скрасило выступление поп-группы «Чай вдвоём». Дуэт исполнил песню «Оглянись назад», во время которой Денис Клявер кружил на руках Юлю, а Стас Костюшкин — Сергея Супонева.
Конечно, Супонев не мог не понимать, что финалы программы прибавили в зрелищности, но перестали быть добрыми и трогательными. Видимо, это заставляло ведущего иногда брать инициативу в свои руки — например, спеть заглавную песню «Чудо (Хочешь, не хочешь)» или после речи финалиста добавить что-то от себя. Так было и в самом последнем «Звёздном часе», который показали по телевизору 17 декабря 2001 года — Сергей посмотрел в камеру и, ещё не зная, что расстаётся со зрителями навсегда, произнёс:
«Я прощаюсь с вами и надеюсь, что мы увидимся ровно через неделю, если всё будет хорошо у нас в жизни. Меня зовут Сергей Супонев. До встречи. Пока».
Вспоминается печальная песня «Всё будет хорошо»Вени Д‘ркина, название которой иногда записывается так: «Всё будет х…».
И всё же иногда бывает так, что решать, чем заполнить многоточие, доводится нам самим. Пускай сейчас в нём появится самая искренняя и нежная благодарность всем, кто имеет отношение к «Звёздному часу». Не только создателям и игрокам, но и тем, кто самоотверженно разыскивает старые записи передачи и выкладывает их в олнайн. Эта подвижническая деятельность не только обогащает наши знания о прошлом, но и проливает на израненную душу ностальгический бальзам счастливого детства. Что особенно важно в наше «недетское» время.
Слева направо: Андрей Шемшурин, Давид Бурлюк и Владимир Маяковский. 1914 год, Москва
Сегодня поэзию футуристов изучают в школе, однако в 1910‑е годы это было почти нелегальное, подпольное искусство. Как литературное направление футуризм проповедовал отрицание наследия прошлого, ориентацию на ценности будущего, воспевание урбанистического прогресса, презрение к мещанскому быту. Молодых, энергичных и талантливых поэтов футуризм захватывал раз и навсегда, делая из них будущих певцов революции.
Однако в России футуризм, в отличие от его родины Италии, не был единым направлением. Внутри него сложилось два основных противоборствующих течения: эгофутуризм и кубофутуризм. Но однажды, в декабре 1913 года, группировки решили объединить силы своих поэтических дарований и отправиться в совместное турне по городам России, продолжавшееся до конца марта 1914 года.
Несмотря на идеологические противоречия двух течений и взаимные выпады футуристов в сторону друг друга, глобальная цель у поэтов всё же была одна — революция в искусстве и быте. Так, сначала в турне должны были принимать участие только эгофутуристы: Вадим Баян, Игорь Северянин и Иван Игнатьев. Выступление последнего не состоялось, так как незадолго до начала гастролей Игнатьев совершил самоубийство.
В декабре 1913 года произошло знакомство Игоря Северянина, которому на тот момент было 27 лет, и юного кубофутуриста Владимира Маяковского. Северянин уже имел за плечами опыт выступлений на многочисленных концертах, а 20-летний Маяковский только начинал стремительно набирать популярность. Молодой поэт так сильно покорил Северянина талантом и харизмой, что тот решил непременно включить кубофутуриста в гастрольную труппу. Маяковский согласился и уже впоследствии привёл в турне товарищей по литературно-художественному объединению «Гилея»: сначала Давида Бурлюка, а затем Василия Каменского.
Футуристические выступления назывались то «поэзоконцертами», то «стихобойней», а тур по маршруту «Симферополь — Севастополь — Керчь» носил помпезное имя «Первой олимпиады российского футуризма». Во время выступлений поэты декламировали свои стихотворения, читали доклады и манифесты. Эти концерты проходили в формате иммерсивного шоу: выступления футуристов почти никогда не обходились без скандалов с участием зрителей. Призывы причудливо одетых гастролёров с раскрашенными лицами к тому, чтобы «бросить с парохода Современности» старый мир и создать новый, революционный, вызывали у публики недоумение и гнев.
Это было, возможно, самое счастливое время в жизни поэтов: их концерты пользовались бешеной популярностью, у них появились деньги, женщины, успех и слава.
VATNIKSTAN рассказывает, как во время своего первого большого турне по Российской империи футуристы справлялись с натиском полиции и цензуры, разоряли организаторов, ругались, влюблялись и боролись за право футуризма на монополию в искусстве поэзии.
Публика негодует
«Шарлатанство» и «жёлтый дом» — так именовали футуризм, по воспоминаниям Вадима Баяна, в Симферополе, первом городе, куда должны были прибыть поэты. Местные противники нового искусства хорошо позаботились об идеологической агитации простого населения: в преддверии поэзоконцертов была проведена целая кампания по развенчанию футуристов. Многие литераторы, в то время находившиеся в Симферополе, устраивали целые обличительные диспуты, произносили публичные разоблачающие доклады. Даже в учебных заведениях учителя словесности были обязаны делать учащимся, по выражению Вадима Баяна, «противофутуристические прививки». В общем, благодаря усилиям власти, прессы и отдельных деятелей искусства, публика готовилась к посещению футуристического концерта как к визиту в психбольницу.
Афиша выступления футуристов в Казани 20 февраля 1914 года
В предновогодний вечер футуристы, уже будучи в Симферополе, собрались инкогнито поужинать в торжественном зале Дворянского театра. Однако остаться незамеченными у них не получилось. Какой-то подросток опознал поэтов революции по полосатой жёлто-чёрной блузе Маяковского, и зал тут же пронзил истошный крик мальчика:
— Футури-и-исты!!!
Около футуристического столика тут же собралась толпа, упрашивающая поэтов читать стихи. Но другая, консервативная толпа, в это же время пыталась перекричать первую, агитируя против осквернения новогоднего праздника какими-то странными стихами. В зале поднялся такой шум и гам, что ни обычным посетителям, ни футуристам не удалось провести этот вечер спокойно.
На самих выступлениях зрители вели себя более чем развязно: позволяли себе перебивать выступающих с места, пытаться их перекричать. Самое бурное негодование вызывали как раз таки высказывания, апеллирующие к тезису из манифеста «Пощёчина общественному вкусу»: «Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с парохода Современности». Публика не понимала аллергичности, метафоричности этого высказывания и стремилась освистать нахальных поэтов. Василий Каменский замечал, что в каждом городе зрители особенно резко реагировали на какого-нибудь конкретного литератора, гений которого категорически нельзя было подвергать критике. Например, в Одессе им оказался писатель Леонид Андреев, за упоминание которого Каменского, по его выражению, «затюкали».
В некоторых городах футуристам всё-таки удавалось завоевать расположение публики харизмой и обаянием. Например, в отчёте о выступлении в газете «Тифлисский листок» указано, что аудитория и добродушно смеялась, и обильно аплодировала поэтам. А «Саратовский вестник» в своём отчёте хвалит Маяковского за «красиво построенную, ясную и содержательную» речь.
На страже нравственности
Отношения с городской властью у футуристов были напряжённые. Чаще всего она относилась к революционным поэтам с опаской, несмотря на то, что своих взглядов они на поэзоконцертах прямо не высказывали.
Владимир Маяковский в автобиографическом очерке «Я сам» дал лаконичную характеристику обстановке в городах, которые посещали с концертами футуристы:
«Ездили Россией. Вечера. Лекции. Губернаторство настораживалось. В Николаеве нам предложили не касаться ни начальства, ни Пушкина. Часто обрывались полицией на полуслове доклада».
Появлению недоверия властей и полиции к выступающим сильно способствовали газетные статьи, преподносившие турне как сенсацию, вызывающую «общественное сумасшествие»:
«Это было что-то дикое, нелепое, кошмарное, до тошноты омерзительное. Это была дикая вакханалия искусства, полное отрицание его» («Харьковские ведомости»).
Вторым фактором, способствовавшим беспокойству губернаторов, был ажиотаж среди передовой молодёжи, которая, сама того не желая, увеличивала вероятность срыва выступления. Юные неискушённые зрители провинции осаждали гостиницы, где останавливались футуристы, караулили их, приносили книги на подпись. Вообще, футуристы в своём турне не могли жаловаться на недостаток внимания: где бы они ни появлялись, везде их окружали сначала заинтересованные молодые люди, потом по инерции — зеваки, тем самым собирая толпу и привлекая внимание полиции.
В своей книге «Путь энтузиаста» Василий Каменский вспоминал случай, произошедший в Николаеве: гостиницу футуристов как обычно осадила группа молодых людей, пришедших к звёздам революционного искусства с требованием предельной наглости — выйти на прогулку вместе с юными поклонниками. И футуристы не отказали. Вышедших к своим почитателям поэтов тут же окружило плотное кольцо людей. Они пошли гулять в этом странном оцеплении юношей и девушек, декламировавших поэтам их же стихи. Позади непрерывно шествовал наряд полиции: боялись излишнего возбуждения и так радикально настроенных поклонников бунтарского искусства.
А на выступлении в Киеве, как следует из новостной заметки в газете «Киевская мысль», присутствовала целая плеяда из представителей власти и силовых структур:
Это было первое выступление футуристов, прошедшее под надзором конной полиции.
Слева направо: историк литературы Борис Городецкий и поэты Василий Каменский, Владимир Маяковский И Давид Бурлюк на улице в Тифлисе. 1914 год
Личным оберегом от цензуры для гастролирующих был тридцатилетний кубофутурист Василий Каменский — профессиональный лётчик. На афишах он печатался как «пилот-авиатор императорского всероссийского аэроклуба». Эту уловку футуристы придумали, чтобы расположить к себе губернаторов, к которым Каменскому приходилось ходить за разрешением на проведение концертов:
«Показывал „его превосходительству“ диплом авиатора, где было сказано, чтобы власти оказывали мне всяческое содействие.
Потом показывал афишу с выделенным заглавием „Аэропланы и поэзия“.
Губернатор недоумевал:
— Но причём-же тут футуризм? Что это такое? Зачем?
Я объяснял, что футуризм главным образом воспевает достижения авиации.
Губернатор спрашивал:
— А Бурлюк и Маяковский тоже авиаторы?
Отвечал:
— Почти…»
Диплом авиатора не раз выручал Каменского во время выступлений. Так, на поэзоконцерте в Одессе из первого ряда партера встал генерал и произнёс пламенную речь в защиту чести истинных лётчиков:
«Весь мир преклоняется перед героями воздуха. А тут какой-то футурист Каменский декламирует возмутительные стихи об авиаторах. Да если бы этого футуриста, хоть раз посадить на аэроплан, он не смел бы писать подобные неприличные стихи и связывать авиацию с футуризмом. Это непозволительно!»
Василий Каменский не растерялся, триумфально выйдя из этой ситуации: поэт пригласил генерала на сцену и продемонстрировал ему свой диплом с фотографическим портретом, сорвав большую овацию в зале.
Поэт-авиатор Василий Каменский. 1910‑е годы
Владимиру Маяковскому, обладателю раскатистого задушевного баса, вселяющего доверие даже самым неприступным и предвзятым, тоже приходилось выручать футуристический альянс в конфликтах с властями. Дело было в Симферополе: полицмейстер отказался подписывать афиши и потребовал предоставить все речи в письменном виде. Сделать это было невозможно. И даже не из-за принципиальности поэтов, а попросту из-за того, что половины материала для выступления на тот момент ещё не было. Тогда футуристы снарядили посольство в полицейское управление во главе с Маяковским. Поэт со всем своим врождённым красноречием и даром оратора обрушился на полицмейстера с горячими уверениями в благопристойности футуризма и огромной культурной значимости нового искусства. Недоверие полицмейстера испарилось, он поддался обаянию и охотно подписал афишу. Вот как рассказывал о магическом воздействии Маяковского на полицмейстера Вадим Баян, бывший на этой встрече:
«Я видел удивительный случай гипноза: рычащий лев на моих глазах превратился в кроткого ягнёнка».
Удивительно, но иногда даже во власти находились истинные поклонники нового творчества. Например, в Самаре глава городской управы по достоинству оценил роль футуризма в культурном контексте ХХ века. По воспоминаниям Каменского, в своей речи на мероприятии в одном частном доме «голова» во всеуслышание заявил:
«На фоне печальной русской действительности вы, футуристические поэты, самые яркие и свободные люди. Ура!»
Встречают по одёжке
Николай Евреинов, режиссёр и теоретик искусства, в начале ХХ века создал концепцию «театрализации жизни». Заключается она в том, что на самом деле театральность — искусство притворяться кем-то другим — это врождённое свойство человека, который только так может познать истинного себя. В этом смысле поведение футуристов, а в особенности их внешний вид — персонификация идей Евреинова.
Любовь к эпатажу в одежде, костюмированию началась у Владимира Маяковского ещё до футуристического турне. Тогда у молодого поэта уже было желание производить впечатление, но ещё не было денег. Так что приходилось работать с тем, что есть. Поэт вспоминал, как для пущей экстравагантности и «фурора» брал у сестры кусок жёлтой ленты и обвязывался им.
Но эпатажными образами в одежде футуристы не ограничивались. Ведь Маяковский, Каменский, Бурлюк — все они входили в состав группы «Гилея», которая относилась к авангардному течению кубофутуризма. Оно складывалось в тесной взаимосвязи поэзии и живописи. Кубофутуристы привносили живопись в жизнь путём раскрашивания лиц. Известен футуристический манифест 1913 года «Почему мы раскрашиваемся», написанный Михаилом Ларионовым и Ильёй Зданевичем. В нём авторы утверждали:
«Мы связали искусство с жизнью. После долгого уединения мастеров мы громко позвали жизнь, и жизнь вторглась в искусство, пора искусству вторгнуться в жизнь. Раскраска лица — начало вторжения. Оттого так колотятся наши сердца».
Слева направо: Андрей Шемшурин, Давид Бурлюк и Владимир Маяковский. 1914 год, Москва
Гастролирующим футуристам нравилось самовыражаться через рисунки на лице. Однако в самом начале своего турне они пообещали Северянину, принадлежащему к течению эгофутуристов, «лица не раскрашивать», дабы не смущать своим внешним видом чувствительную натуру поэта. После разрыва «эго» и «кубо» группировок выступающие вновь вернулись к традиции разрисованных лиц.
Всем известна знаменитая жёлтая кофта Владимира Маяковского, в которую он любил наряжаться на публичные выступления. Во время турне он также не изменял этой традиции. Именно в ней изобразил Маяковского в своих стихах-воспоминаниях о гастролях Игорь Северянин:
Увидел парня в жёлтой кофте —
Всё закружилось в голове…
Он был отолпен. Как торговцы,
Ругалась мыслевая часть,
Другая — верно, желтокофтцы —
К его ногам горлова пасть.
Я изумился. Всё так дико
Мне показалось. Это «он»
Обрадовался мне до крика.
«Не розовеющий ли слон?» —
Подумал я, в восторге млея,
Обескураженный поэт.
Толпа раздалась, как аллея.
«Я. — Маяковский», — был ответ.
Владимир Маяковский в бархатном жилете. 1 марта 1914 года
32-летний Давид Бурлюк тоже был не чужд красочным нарядам: по приезде его в Симферополь футуристы тут же отправились к портному, чтобы заказать для новоприбывшего друга жилетку из «цветистого бархата».
Давид Бурлюк. 1910‑е годы
А когда гастролёры взяли свои первые авансы и у них наконец завелись деньги, то обескураживающие всех вокруг наряды стали не только вызывающими, но ещё и дорогими. Вот как описывает Вадим Баян образ Владимира Маяковского на одной вечеринке в Симферополе:
«Маяковский был одет в розовый муаровый пиджак с чёрными атласными отворотами, только что сшитый у лучшего портного в Симферополе, и чёрные брюки».
Газетные рецензии, выходившие в городах, где выступали футуристы, не забывали высмеять внешний вид поэтов, которые выходили к публике исключительно дерзко. Например, Маяковский брал с собой на сцену хлыст, которым уверенно и весело стегал чувства любителей чистого искусства.
Одна из самых жёстких характеристик внешности футуристов принадлежит изданию «Киевская мысль»:
«У футуристов лица самых обыкновенных вырожденцев… И костюмы футуристов, — все эти красные пиджаки, — украдены у фокусников… И клейма на лицах заимствованы у типов уголовных».
Роскошь и блеск. «На мне, деточка, никто не зарабатывает»
Ни в чём себя не ограничивать и никому не позволять себя ограничивать — так можно описать позицию футуристов в отношении личных трат во время турне. История финансирования поэзоконцертов очень неясная — доподлинно неизвестно, кто давал деньги на новое искусство.
Формально организатором футуристического тура был Вадим Баян — 34-летний богатый купец, эгофутурист. Он и спонсировал серию выступлений, и он же нашёл в своём кругу заинтересованных обеспеченных людей, которые были готовы дать денег на проведение турне.
Вадим Баян. 1910‑е годы
По приезде в Симферополь вся футуристическая компания на первое время поселилась в доме Вадима Баяна. Его воспоминания о жизни с товарищами-поэтами во время «Олимпиады» вызывают смешанные чувства. С одной стороны, он смотрит на гастролёров умильно-снисходительно, как на капризных детей. С другой — благоговеет перед их гением. В совокупности эти чувства заставляли Баяна исполнять каждую прихоть гостей:
«…я сделал всё, что было возможно, чтобы только достойным образом обласкать в своём краю поэтов, а в особенности Маяковского, для которого положительно ничего не было жаль».
Наконец, футуристы переселились из квартиры Баяна в гостиницу «Европейскую». Благо, авансы из кассы устроителей позволяли взять самый большой номер, ведь Маяковскому «для постоянного хождения взад и вперёд требовалась большая квадратура».
В гостинице будущие певцы пролетарской революции зажили по-царски. Северянин вспоминал, как с утра потребовал в номер для завтрака самовар, булочки и масло, а Маяковский его тут же осадил:
«Чего ты стесняешься? Требуй заморозить бутылку, требуй коньяк, икру и проч. Помни, что не мы разоряем Сидорова (настоящая фамилия Баяна — прим. Ред.), а он нас: мы ему даём своими именами значительно больше, чем он нам своими купецкими деньгами».
А когда однажды Баян всё-таки осмелился робко указать поэтам на крупную сумму в счёте, Маяковский, по воспоминаниям Северянина, устроил скандал:
«Всякий труд должен быть, милейший, оплачен, а разве не труд — тянуть за уши в литературу людей бездарных? Вы же, голубчик, скажем открыто, талантом не сияете. И кроме того — мы разрешали Вам выступать совместно с нами, а это чего-нибудь да стоит, у нас с Вами не дружба, а сделка. Вы наняли нас Вас выдвинуть, мы выполняем заказ. Предельной платы Вы нам не назначили, ограничившись расплывчатым: „Дорожные расходы, содержанье в отеле, развлеченья и проч.“. Так вот и потрудитесь оплачивать счета в отеле и вечерами в шантане, какие мы найдём нужным сделать. Мы принимаем в себя только потребное нам, „впрок“ запасов не делаем. Вообще выдвиг бездарности уже некий компромисс с совестью. Но мы Вас, заметьте, не рекламируем, не рекомендуем — мы даём Вам лишь место около себя на эстраде. И это место мы ценим чрезвычайно дорого. И поэтому одно из двух: или Вы, осознав, отбросьте Вашу мелкобуржуазную жадность, или убирайтесь ко всем чертям!»
Вадим Баян в воспоминаниях замечает, что ему действительно не хватало твёрдости характера отказать такому гению как Маяковский в безмерном расходовании бюджета: кубофутурист явно ценил своё дарование выше всякой суммы. Окончательным ответом всем организаторам по поводу возможности уменьшения трат был короткий диалог с устроителем Шнейдеровым. На почти истеричные увещевания мецената Маяковский с непринуждённой улыбкой заявил:
«На мне, деточка, никто не зарабатывает. Так и знайте».
«Эго»-протест против «кубо»-беспредела
Однажды в 1914 году, ещё до начала войны, в Россию с гастролями приехал основоположник футуризма итальянский поэт Филиппо Маринетти. Русские футуристы не жаловали итальянского предводителя. В ответ на холодный приём Маринетти сказал: «Главное условие для удачной борьбы футуризма — это солидарность среди его сторонников». Разделение внутри российского футуризма на «эго» и «кубо» группировки показывает, что к России правило Маринетти неприменимо.
Редко двум творческим гениям удаётся ужиться в пределах одного объединения: рано или поздно напарник превращается в соперника по славе. Так случилось и во время турне: вожди двух футуристических группировок — Владимир Маяковский и Игорь Северянин — разругались.
Одной конкретной причины тут нет. Как часто бывает, ссора выросла из множества факторов. В книге Давида Бурлюка «Фрагменты из воспоминаний футуриста» поэт даёт Игорю Северянину очень непривлекательную характеристику человека лицемерного, претенциозного и капризного. Северянин никогда не выходил на бис, если отсутствовала овация, а на выступлении в Керчи вообще ушёл со сцены после прочтения одного стихотворения, потому что публика недостаточно ему аплодировала. Такому самолюбивому поэту, конечно, непросто было выносить рядом с собой Маяковского. Ведь блистать среди посредственностей легко, а вот тягаться с гениями уже посложнее.
Обаяние, непринуждённость во взаимодействии с залом, сильный темперамент, талант Маяковского — всё это раздражало Северянина, задевало его и бесило.
Игорь Северянин. 1910‑е годы
По воспоминаниям Вадима Баяна, Маяковскому нравилось доводить своего товарища по футуризму, сочиняя пародии на его стихи. Как только Северянин начинал читать свои произведения, Маяковский тут же импровизировал из них какой-нибудь обидный каламбур, задевая тонкую натуру эгофутуриста. Например, Северянин на каждом поэзоконцерте обязательно затягивал нараспев своё «Олазорим, легко олазорим/Пароход, моноплан, экипаж!». В это время Маяковский тут же оказывался рядом на эстраде и тяжёлым басом вторил: «Опозорим, легко опозорим…». Северянин сильно обижался и просил не пародировать его стихи, но Маяковский не хотел униматься и продолжал издеваться над эгофутуристом.
Сам же Северянин, освещая разрыв с кубо-группировкой, стремился выставить своих товарищей по турне глупыми и зазнавшимися артистами, с которыми никакой уважающий себя человек иметь дела не будет. Поэт утверждал, что он прекратил своё участие в турне, якобы потому что Маяковский и Бурлюк оделись на выступление не так, как ему бы хотелось:
«Маяковский и Бурлюк обещали мне выступать всюду в обыкновенном костюме и Бурлюк — лица не раскрашивать. Однако в Керчи не выдержали. Маяковский облачился в оранжевую кофту, а Бурлюк в вишнёвый фрак при зелёной бархатной жилетке. Это явилось для меня полной неожиданностью. Я вспылил, меня с трудом уговорили выступить, но зато сразу же после вечера я укатил в Питер».
Многообещающий союз «кубо» и «эго» распался в Керчи. После этого кубо-состав отправился дальше по России со своей программой, а озлобленный Северянин уехал, через некоторое время напечатав в газетах в отместку обидчикам:
«Для отрезвления ж народа,
который впал в угрозный сплин,
Не Лермонтова — с парохода,
А Бурлюков — на Сахалин!»
Неслучившийся роман
Именно во время футуристического турне Маяковский начинает создавать своё лучшее дореволюционное произведение.
«Вы думаете, это бредит малярия?
Это было,
было в Одессе.
„Приду в четыре“, — сказала Мария.
Восемь.
Девять.
Десять».
Мария Денисова — девушка, про которую Маяковский написал в своей поэме «Облако в штанах». Познакомились они действительно в Одессе, во время турне, где любовь застала Маяковского врасплох.
Обстоятельства их первой встречи описаны Василием Каменским как сюжет незамысловатой мелодрамы. Кубофутуристическое трио — Бурлюк, Каменский, Маяковский — гуляло по улицам южного города. Вдруг Каменский заметил необыкновенной красоты девушку и сказал Маяковскому: «Володечка, взгляни сюда…» Маяковский обернулся, устремил взгляд на девушку, и тут же в нём что-то всколыхнулось. Он оставил своих друзей и немедленно скрылся в толпе.
Через несколько дней после знакомства с Марией Денисовой Маяковский со всей своей запальчивостью решительно объявил товарищам, что он никуда дальше не поедет и вообще останется в Одессе.
Товарищи-поэты негодовали: им надо ехать дальше, в Кишинёв, там афиши расклеены, билеты раскуплены, а тут гвоздь футуристической программы влюбился в девушку, которую знает пару дней, и решительно отказывается уезжать.
Маяковский назначил Денисовой объяснение на последний день пребывания в Одессе. Однако как мы помним из поэмы:
«Вошла ты,
резкая, как «нате!»,
муча перчатки замш,
сказала:
«Знаете —
я выхожу замуж».
Мария Денисова
Увы, Мария была обещана другому — дала согласие на предложение руки и сердца инженеру Василию Строеву.
Денисова — девушка, не чуждая искусству: на момент знакомства с Маяковским она была 19-летней начинающей художницей, а впоследствии стала талантливым скульптором. Чуткость, присущая творческим людям, помогла Денисовой разглядеть в Маяковском если не гений, то большой талант. И всё же она не решилась бросить своего жениха и выйти замуж за поэта-футуриста, которого знала всего пару дней — слишком многое надо было поставить на карту.
Двухдневный роман не принёс Маяковскому счастья, но зато подарил читателям поэта замечательные стихи. Уже на следующий день в поезде хмурый Владимир Маяковский, долгое время ни с кем не разговаривавший, произнёс: «Это было. Было в Одессе». А через четверть часа первая строфа «Облака» была записана на папиросной коробке.
Турне дало футуристам всё — славу, деньги, любовь, а главное — опыт. Поэты увидели жизнь провинции, людей, которых в скором времени захватят трагические события ХХ века. Это был последний беззаботный год для футуристов. Ведь потом с началом революции им предстояло уже на деле, а не на словах строить ту жизнь, которую они проповедовали в своём творчестве.
«Эстония переживает период керенщины, рабочие начинают узнавать подлость своих учредиловских вождей, разграбивших профессиональные союзы и убивших 20 коммунистов, они скоро свергнут эту власть и создадут Советскую Эстонию, которая заключит с нами новый мир». Так оценивал Владимир Ленин будущее независимой Эстонской республики в январе 1920 года. В день его выступления в городе Тарту шли мирные переговоры между большевиками и представителями независимой республики. Договор, подписанный по его итогам, стал первым международным актом Советской России и буржуазного государства со времён Брестского мира, первым в череде мирных договоров, заключённых большевиками с бывшими частями Российской империи, и открыл дорогу к нормализации отношений с соседями.
VATNIKSTAN рассказывает, какие цели ставили советские и эстонские дипломаты на мирных переговорах, о каких территориях спорили стороны и как советским представителям удалось сократить компенсацию эстонцам с 88 до 15 миллионов рублей.
Белые против красных в Эстонии
24 февраля 1918 года в Ревеле был опубликован «Манифест всем народам Эстонии». Бывшая губерния Российской империи объявлялась независимой демократической республикой. В создании текста документа приняли участие видные политические деятели Эстляндии: Юри Вильмс, Константин Пятс и Юхан Куук. В сформированное в тот же день Временное правительство, помимо вышеперечисленных, вошли ещё несколько человек, среди которых был Яан Поска — бывший комиссар российского Временного правительства в Ревеле. Все они относились к либеральным политическим силам, отстаивавшим после Февральской революции идею об автономии Эстонии в составе России.
Однако уже 25 февраля в город вступили германские войска. Оккупационная администрация, конечно, ни о какой независимой Эстонии и слышать не хотела. В Берлине существовал свой план: объединить Латвию и Эстонию в Балтийское герцогство с политическим доминированием остзейских немцев. После закрепления территориальных приобретений по итогам переговоров в Брест-Литовске Германия приступила к созданию марионеточного государства.
Празднование дня независимости Эстонии. 24 февраля 1919 года, Таллин. Источник: commons. wikimedia. org
Но окончательного оформления герцогства не произошло. 9 ноября 1918 года в Берлине произошла революция, а спустя два дня Германия вышла из войны. Начался вывод немецких войск из Эстонии. Сложившейся ситуацией воспользовались большевики. Буквально по пятам отступающих немцев продвигалась Красная армия, в которой состояли и эстонцы. В Ревеле же бывшая военная администрация передала власть эстонскому Временному правительству, восстановленному в том же составе и возглавляемому Константином Пятсом. В стране фактически началась гражданская война. 29 ноября в захваченной большевиками Нарве была провозглашена Эстляндская Трудовая Коммуна — красная альтернатива Временному правительству.
В январе 1919 года Красная армия подошла почти вплотную к Таллину. Судьба столицы республики решалась в тяжёлых боях, в которых, при поддержке британского флота, прибывшего на Балтику, принимали участие вооружённые силы молодой Эстонии, финские, шведские, датские добровольцы и русские белогвардейцы.
Численность эстонских сил и их союзников составляла около 6 тысяч человек и постоянно пополнялась за счёт мобилизации и притока иностранных добровольцев. 7‑я армия Северного фронта, наступавшая в Эстонии, насчитывала около 7,5 тысячи человек, которые действовали по всей территории страны.
Контрнаступление, начавшееся 7 января, превзошло все ожидания — эстонцам удалось не только защитить столицу, но вытеснить Красную армию за реку Нарву и обеспечить себе плацдармы на другом берегу, взяв Ивангород, Гунгербург и Криуши. Вся территория республики была освобождена. Победа была одержана во многом за счёт постоянных поставок оружия странами Антанты и проведённой мобилизации, позволившей достичь численного преимущества.
Эстонские солдаты на выборах в Учредительное собрание. Апрель 1919 года. Источник: commons. wikimedia.org
1919 год стал решающим для Северо-Западного фронта Гражданской войны. Эстония превратилась в базу для белогвардейских сил региона, которые возглавлял сначала генерал Александр Родзянко, а позднее — Николай Юденич. С именем последнего связано знаменитое наступление на Петроград осенью 1919 года, которое не привело к взятию бывшей столицы. Наоборот, части белой армии отступили на территорию Эстонии, где львиную их долю разоружили. К этому времени правительство страны сделало ставку на заключение мира с Советской Россией, а присутствие вооружённой белой армии могло помешать достичь договорённостей с большевиками. Красная армия вновь подошла к границе, начались бои за Нарву. В этих условиях в декабре 1919 года в эстонском Тарту стартовала мирная конференция.
Трудная дорога к миру
Ещё до наступления Юденича на Петроград Эстония и Советская Россия зондировали почву на предмет возможных переговоров. В апреле 1919 года по результатам выборов в Учредительное собрание большинство голосов получили левые партии (социал-демократы, партия труда и независимые социалисты — в сумме 64,2%), в программе которых особое место отводилось обещанию установить долгожданный мир.
В условиях весны 1919 года для достижения мира было всего два пути: дождаться победы антибольшевистской коалиции или же заключить сепаратный мирный договор. Оба варианта соседствовали с трудностями. В первом случае белые правительства не спешили признавать независимость бывшей Эстляндской губернии, предпочитая отложить этот вопрос до будущего всероссийского Учредительного собрания, что создавало трудности в сотрудничестве Таллина и антибольшевистских сил. Реализация же второго пути безусловно приводила к конфронтации противников Советской России.
Однако две трети населения Эстонии, проголосовавшие за левые партии, всё же ждали практических шагов к достижению мира. В августе обе стороны продолжали прощупывать почву на предмет переговоров. В Москве эстонское предложение наладить контакт лоббировал корреспондент «Манчестер Гардиан» Уильям Гуд. В конце месяца в Таллин на неофициальную встречу с депутатом Учредительного собрания Яаном Поской прибыла эстонская делегация коммунистов. Итогом этих неофициальных переговоров стала нота наркома иностранных дел Георгия Чичерина в Таллин, в которой Советская Россия предложила приступить к консультациям. Эстонцы спустя несколько дней согласились послать делегацию в Псков.
Переговоры начались 17 сентября. Эстонию представляла делегация депутатов Учредительного собрания во главе с бывшим гласным Ревельской городской думы, членом Эстонской народной партии Адо Бирком. От Советской России в переговорах участвовали Леонид Красин и Максим Литвинов. Переговоры шли два дня и не привели к результатам: с самого начала возникли серьёзные расхождения в позициях сторон. Эстонцы планировали, что в конференции примут участие представители других стран Балтии, включая Финляндию, в то время как большевики рассчитывали на сепаратные переговоры. Несмотря на то что консультации завершились ничем, они убедительно показали возможность сторон сесть за стол переговоров.
Конференция во Пскове. Источник: Граф М. Эстония и Россия 1917 — 1991: анатомия расставания. Таллин, 2007.
Осенью 1919 года началось наступление армии Николая Юденича на Петроград. Ограниченные эстонские силы участвовали в нём, однако правительство вновь искало возможность сесть с большевиками за стол переговоров. В самый разгар наступления, в октябре 1919 года, с помощью посредничества другого журналиста «Манчестер Гардиан», Артура Ренсома, была достигнута договорённость о проведении консультаций о возвращении военнопленных. 16 ноября для участия в переговорах в Таллин прибыл Максим Литвинов. На встречах с эстонскими официальными лицами (в числе которых был и премьер-министр Яан Тыннисон) был затронут вопрос о будущих мирных переговорах.
Портрет Максима Литвинова. Ноябрь 1919 года, Таллин. Источник: ERA.957.10.24. Tartu rahukonverentsi protokollide ärakirjad ja mustandid ning volitused pantvangide vahetamise kohta.
Было решено начать переговоры 1 декабря в эстонском Тарту. К этому времени Северо-Западная белая армия окончательно отступила на территорию Эстонии и обороняла от большевиков Нарву. Известие о начале мирной конференции было встречено военными чинами более чем болезненно. Контр-адмирал Владимир Пилкин, морской министр Северо-Западного правительства, записал в дневнике 1 декабря:
«Они [эстонцы] хотят заключить мир с большевиками, и наша армия, так же, как и Правительство, им мешают. „Наши дороги расходятся“, — говорят эстонцы. Вероятно, ликвидация и армии, и правительства требуются большевиками. Как тонки, так сказать, легальные чувства эстонцев».
Поле битвы — стол переговоров
На будущих мирных переговорах советская дипломатия ставила перед собой решение нескольких задач. Во-первых, было необходимо покончить с угрозой Петрограду. В случае Эстонии это предполагало ликвидацию Северо-Западной армии и обязательство Таллина не делать из своей территории в будущем базу для враждебных к большевикам сил. Во-вторых, для пострадавшей от Гражданской войны экономики Советской России требовалось восстановить торговые отношения с европейскими странами. Первым шагом для этого было урегулирование ситуации на Северо-Западе и открытие портов: установление мирных отношений с Эстонией (а в перспективе — с Финляндией) позволяло начать траление минных заграждений в Финском заливе и деблокировать Петроград. План-минимум заключался в открытии для советской торговли порта в Таллине. Эстонии же требовалось покончить с войной, от которого устало мирное население и добиться признания своей независимости.
Мирная конференция началась с небольшим опозданием, 5 декабря 1919 года. Председателем советской делегации стал Леонид Красин. Кроме него в её состав также входили дипломат Адольф Иоффе, Максим Литвинов, военный эксперт генерал Фёдор Костяев, морской эксперт Константин Бенкендорф, Исидор Гуковский и другие. Эстонию представляли председатель Яан Поска, Антс Пийп, Майт Пууман, Юлиус Сельмаа и Яан Соотс.
В ходе переговоров возникли вопросы, по которым стороны практически до самого конца консультаций не могли прийти к единому решению. Одним из них стала территориальная проблема. Во время конференции стороны обменялись несколькими проектами будущей государственной границы. Максимальные эстонские требования включали в себя передачу значительных территорий на правом берегу реки Нарвы, включая Ивангород и Печоры. Граница, в частности, проходила бы через Ямбург (современный Кингисепп). Впрочем, советская сторона также продемонстрировала «аннексионистские» планы, предлагая передать под контроль Москвы значительные земли на северо-востоке Эстонии.
Новые проекты обеих сторон незначительно отличались от первоначальных. Одновременно большевики пытались повлиять на ход переговоров с помощью войск, усилив атаки на Нарву, которую вместе с эстонцами обороняли остававшиеся в строю части Северо-Западной армии уже под руководством генерала Петра Глазенапа. Остальные либо сдавались красноармейцам, либо уходили на территорию Эстонии, где из-за вспышек тифа их разоружали и помещали в специальные лагеря. Ход мирных переговоров ясно указывал на то, что белогвардейских войск на территории Эстонии больше не будет — Таллин ясно нацелился на заключение договора, а Великобритания не препятствовала урегулированию отношений.
Из-за территориальных споров переговоры зашли в тупик. Лишь 17 декабря советские дипломаты предоставили новый проект, разработанный в Москве Георгием Чичериным, Владимиром Лениным и Львом Троцким. Советская Россия уступала Таллину Печоры, Ивангород и территории к западу от него. Взамен, по расчёту большевиков, Эстония могла стать более сговорчивой в вопросах о судьбе Северо-Западной армии. Помимо этого, Советская Россия, таким образом, показывала Таллину, что не имеет стремлений к захвату территорий.
Эстонская делегация взяла перерыв для переговоров с правительством. В итоге к 31 декабря стороны пришли к общему решению. Был подписан договор о перемирии, в котором описывалась линия разграничения между войсками. Именно она во многом повторила контуры будущей государственной границы. Эстонии доставались Печоры и Ивангород, а также право строить военные укрепления на правом берегу реки Нарвы.
Государственная граница по мирному договору РСФСР и Эстонии. Источник: commons. wikimedia. org
После урегулирования территориальных споров стороны приступили к обсуждению экономических вопросов. Они заключались в эстонском «наследстве» исчезнувшей Российской империи. Несмотря на то, что по этой проблеме делегаты довольно быстро пришли к единому решению, её обсуждение также проходило остро. Эстония оценивала свои активы в 88 миллионов рублей, с чем не были согласны большевики. Участник конференции, военно-морской эксперт Константин Бенкендорф, впоследствии эмигрировавший в Великобританию, вспоминал в мемуарах о ходе консультаций:
«День за днём доктор Иоффе сражался, используя все возможные и невозможные доводы и угрозы, имевшиеся в его распоряжении, но эстонцы не сдвинулись с места и твёрдо стояли на своём. Мне выпало — и я этим очень горжусь — найти способ уменьшить их сопротивление. Тронутый смутным воспоминанием, я телеграфировал домой, запрашивая общую сумму в золотых рублях авансов, выплаченных Адмиралтейством двум основным и множеству меньших верфей и связанных с ними инженерных сооружений в Ревеле и других эстонских портах за заказанные до и во время войны, поставка которых не состоялась.
Ответ, требующий некоторых исследований, всё же пришёл через неделю в виде огромной папки <…>. Результат был в высшей степени удовлетворительным — общая сумма, предоставленная документами и вычтенная из суммы, требуемой эстонцами, оставила баланс в их пользу, примерно эквивалентный тому, что Россия была готова предоставить им в качестве их доли золотого запаса. Поэтому доктор Иоффе открыл следующую сессию, потребовав от эстонцев возмещения упомянутых авансов. Я взялся за рассказ и начал сообщать на конференцию подробные цифры из стоявшего передо мной отчета».
В итоге стороны договорились на компенсации эстонской стороне 15 миллионов рублей. После этого оставалось лишь договориться о формулировке статей и достичь консенсуса по менее важным вопросам.
Оценки договора
В ночь на 2 февраля 1920 года стороны подписали окончательный вариант документа. На следующий вечер состоялся торжественный приём для журналистов.
Тартуский мирный договор стал первым международным актом, заключённым советским правительством с буржуазным государством со времён переговоров в Брест-Литовске. Неслучайно Владимир Ленин в одном из своих выступлений назвал его «окном, пробитым русскими рабочими в Западную Европу». 4 февраля 1920 года, на ратификации договора на заседании ВЦИК, нарком по иностранным делам Георгий Чичерин охарактеризовал заключительный акт мирной конференции в Тарту как «генеральную репетицию соглашения с Антантой».
А. Иоффе подписывает мирный договор. 2 февраля 1920 года. Источник: commons. wikimedia. org
Эстонцы также высоко оценивали мирный договор. Глава делегации Яан Поска назвал 2 февраля 1920 года «самым важным днём в жизни Эстонии на протяжении 700 лет». На ратификации документа в Учредительном собрании 13 февраля он же небезосновательно отмечал:
«…Не следует забывать, что большевики вели с нами мирные переговоры в то время, когда военной необходимости у них в этом не было: Колчак был разбит, Деникин почти разбит, и во время переговоров у большевиков серьёзных противников не было».
До конца года Советская Россия и Эстония договорились об установлении консульских отношений. В Таллин отправился Максим Литвинов, а в Москву — Тынис Варес.
Рекомендованная литература
Мельтюхов М. Прибалтийский плацдарм в международной политике Москвы (1918 — 1939 гг.) М.: Алгоритм, 2015. 608 с.
Граф М. Эстония и Россия 1917 — 1991: анатомия расставания. Таллин, 2007. 568 с.
Читайте также другие наши материалы о внешней политике и дипломатии:
В 1896 году в Россию приехал американский писатель, журналист и путешественник Джозайя Флинт. Его визит, целью которого изначально было посещение столичных городов и знакомство с Львом Толстым, имел неожиданное продолжение: нарядившись в ветхий костюм нищего, эксцентричный американец отправился бродить по стране в компании оборванцев. Ему довелось познакомиться с необычным ремеслом профессиональных нищих — людей, которые превратили «христарадничество» в настоящий бизнес. Этих «бизнесменов», актёрское мастерство которых впечатлило бы самого Станиславского, Флинт описал в своих путевых заметках.
VATNIKSTAN предлагает читателям познакомиться с его наблюдениями и узнать, как попасть в «чёртово гнездо», притвориться калекой и познакомиться с пьяной монашкой.
Очарованный странник
Прежде чем перейти к странствиям Джозайи Флинта по России, стоит немного рассказать о нём самом. Выходец из уважаемой американской семьи и племянник известной суфражистки и феминистки Фрэнсис Уиллард, он предпочёл университетские стены и карьеру учёного скитаниям по миру и жизни среди обитателей социального дна. Флинт всегда объяснял свой выбор мучившей с юных лет страстью к путешествиям, а точнее — к бродяжничеству. Впервые будущий писатель сбежал из дома в пятилетнем возрасте, обидевшись на няню, которая наказала его за какой-то мелкий проступок. После того как мальчика привели домой, отец задал ему хорошую порку, но наказание не произвело должного эффекта.
Джозайя Флинт
Следующую попытку побега будущий писатель совершил, когда ему не было и 16 лет. На этот раз родным не удалось заставить его вернуться. Сначала Джозайя бросил колледж и устроился работать на железную дорогу, но вскоре понял, что такая жизнь ему не по вкусу. Беглый подросток отправился бродяжничать, начал воровать, дважды оказывался за решёткой и однажды — в исправительной колонии, куда попал за конокрадство. После этого на какое-то время он вернулся к нормальной жизни, перебрался в Германию и поступил в университет. Но и там с учёбой не сложилось, так как Флинт часто бросал занятия и отправлялся бродить по Европе. Ему довелось познакомиться со множеством интересных людей, среди которых были всемирно известные личности — например, драматург Генрик Ибсен и писательница Гертруда Стайн.
В 1896 году Флинт приехал в Россию. Формальным поводом для путешествия стало открытие Всероссийской промышленной и художественной выставки в Нижнем Новгороде, куда американец приехал в качестве журналиста по протекции влиятельных друзей. Иностранным корреспондентам, освещавшим работу выставки, царское правительство выдавало бесплатные трёхмесячные билеты, позволявшие путешествовать в первом классе по всем железнодорожным линиям страны. Поначалу Флинт планировал посмотреть столичные города и встретиться с Толстым. Однако после недолгого пребывания в Ясной Поляне он резко изменил планы. Путешественник вспоминал:
«Я был там 10 дней, и каждое утро приходил по крайней мере один бродяга. Всем им, похоже, было известно учение графа Толстого, и они являлись к нему в дом в полной уверенности, что здесь их хотя бы накормят. <…> Постоянные встречи с бродягами и рассказы о них, вполне естественно, возбудили моё любопытство».
Strassvuitye и Radi Krista
Итак, Флинт решил попробовать себя в роли русского бродяги. Толстой одобрил это намерение, заметив, что и сам последовал бы примеру американца, если бы не возраст. Русский язык Флинт знал не очень хорошо — его словарный запас насчитывал всего 250 слов, — однако мог сносно изъясняться на нём и понимать, что ему говорят. Кроме того, у него при себе был ценный документ — письмо министра путей сообщения князя Хилкова, которое гарантировало отсутствие проблем с полицией. Впоследствии проблемы всё же возникали, но решались довольно быстро:
«…чиновники, которым я показывал письмо, никак не могли взять в толк, как это я, Amerikanski бродяга, располагаю таким всемогущим документом. Боюсь, иногда их одолевало искушение арестовать меня по подозрению в мошенничестве, но ни разу они на это не решились… Российская „система“, очевидно, не была подготовлена к встрече с таким странным субъектом, и меня отпускали…»
Флинт отправился в путешествие в сопровождении московского студента, который также изучал жизнь «босяцкого сословия». Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, американец заранее обзавёлся костюмом нищего, который уже выручал его в Германии, Англии и Италии. Русские бродяги спокойно отнеслись к новому знакомому и даже делили с ним скромные съестные припасы. Скудное знание языка и странный акцент их, кажется, не смущали. По воспоминаниям Флинта, бродяги ласково называли его «братец издалека», но никак не могли понять, где именно находится это «далёко»:
«Они вечно стремились разузнать, откуда я родом (этот вопрос обычно задают сразу после приветствия, Strassvuitye), и я всякий раз отвечал им правдиво. „Америка — Америка…“ — повторяли эти простые люди. „Америка в какой губернии будет?“ — имея в виду российскую провинцию. Мне никак не удавалось им растолковать, что Америка находится вовсе не в России, которой ограничивался их мир, но всё же они называли меня „братец издалека“ и, должно быть, считали новой разновидностью своего сословия».
Флинт называл русских бродяг «горюнами». Сейчас это слово используется для обозначения небольшой этнической группы, проживающей в Сумской области Украины. Однако когда-то так именовали себя нищие и бродяги дореволюционной России. Это подтверждают наблюдения американца:
«Бродяги называют себя национальным прозвищем — „горюны“, то есть плакальщики или впавшие в горе. Это слово является их собственным изобретением. <…> Если спросить бродяг, отчего они не работают (а подавляющее большинство вполне способно трудиться), они ответят самым несчастным голосом, когда-либо достигавшим людского слуха: „Хозяин, горюн я — печальник“. Их философия, по всей видимости, утверждает, что некоторые человеческие существа обречены жить в несчастьях и печали; к представителям данного сословия они и относят себя».
Джозайя Флинт описывал «горюнов» как людей, внешне мало отличающихся от обычных крестьян: грубо постриженная по сторонам копна волос с пробором посредине, лохматая борода, грубая залатанная одежда. Флинт вспоминал:
«Их легко можно узнать, потому что, встречая Gospodin (джентльмена) или любого другого человека, у которого можно что-то выпросить, они снимают свои засаленные шапки, склоняют косматые головы и бормочут Radi Krista».
По словам Джозайи, «христарадникам» подавали охотно, поскольку многие жертвующие были убеждены, что «подобные благодеяния готовят место в раю». Флинт иронично замечал:
«Часто я слышал, как они [бродяги] говорили, прося подаяние: „Там тебе воздастся“, — и смиренные их друзья, казалось, счастливы были услышать это обещание…».
Церковные нищие
Американский путешественник отмечал любопытную черту русских бродяг — их клановость, существование в строго организованных группах, обособленных друг от друга. Он условно делил новых знакомых на «законных» и «незаконных». К первым Флинт относил «религиозных побирушек» — странников, а также тех, кто просил милостыню на паперти и собирал деньги на постройку или восстановление церквей.
Флинт писал:
«…их защищает церковь и терпит полиция. Религиозные побирушки считаются неким привычным церковным классом, о них заботятся чуть ли не так же прилежно, как о священниках».
Далее он описывал «мирских религиозных нищих»:
«Он стоит с непокрытой головой у церковных врат или возле какого-либо святилища и держит в руке блюдечко, на котором лежит ткань с вышитым на ней крестом. Блюдечко везде служит ему passe-partout или отмычкой: под этим предлогом он появляется в ресторанах, на железнодорожных вокзалах и в других общественных местах. Как сказал мне один русский джентльмен: „Нельзя прогнать человека с крестом в руке“; поэтому такому нищему позволяется входить туда, куда ему только заблагорассудится».
Джозайя замечал, что немало бродяг, пользуясь набожностью окружающих, покупали себе блюдечко и крест, обзаводились соответствующим одеянием и выдавали себя за религиозных нищих, что приносило им немалый доход. Подтверждение тому можно найти в работе русского правоведа Августа Левенстима «Профессиональное нищенство» (1900). Левенстим рассказывал о строгом порядке, который был установлен в сообществе церковных попрошаек. Например, нищий, который просил милостыню во время обедни, обязан был уступить своё место товарищу на время всенощной и вечерней. В Киеве к церковным дверям не допускали слепых, поскольку считалось, что они и так зарабатывали достаточно, попрошайничая на ярмарках. Как правило, церковные нищие представляли собой замкнутое сообщество и не принимали людей со стороны. Тех, кто настойчиво пытался проникнуть в их ряды, могли жестоко избить. Многие постоянно пьянствовали и «пользовались известным достатком», поскольку обычно даром получали еду от местных лавочников и ютились в дешёвых углах.
Нищие около церкви. Художник Иван Творожников. 1889 год
В книге историка Ивана Прыжова «Двадцать шесть московских лжепророков, лжеюродивых, дур и дураков» (1864) можно найти множество описаний таких «нищих». Например, проживавший в Москве фабричный крестьянин Фёдор, не взирая на протесты своих обеспеченных детей, до конца жизни просил милостыню на паперти и притворялся юродивым:
«Он ходил в чёрном засаленном полукафтане, с длинными волосами, без шапки и босой во всякое время года. На голове у него был какой-то обруч, обёрнутый чёрною сальною тряпкою с нашитым на ней позументным крестиком. Носил он длинную палку с железным на нижнем конце остриём, на верхнем же сделан был крест, обшитый шёлковыми тряпичками, на которых развешаны были металлические церковные образки».
В таком виде Фёдор бродил по городу, распевая псалмы, а иногда нарушал пением порядок церковной службы. С теми, кто пытался заставить его замолчать, без стеснения вступал в споры прямо в церкви. После, расположившись в монастырской галерее, он снова громко пел. Фёдор прерывался только на тихую молитву, во время которой «делал размашистые кресты с сильными ударами по голове, груди и плечам» и кланялся с таким усердием, что громко стукался лбом о каменный пол.
Сердобольные и доверчивые богомольцы охотно подавали ему милостыню и просили «помянуть за упокой или за здравие такого-то». По окончании церковной службы Фёдор становился посреди монастырской площади, выставив вперед руку с жезлом, который был обмотан обрывками ткани. По словам Фёдора, в эти обрывки были зашиты частицы святых мощей. Люди походили к нему, целовали крест, подавали деньги снова просили помянуть близких:
«Беспрерывный перечень душ, которых он отказывался поминать, надоедал ему; и вот, едва крестьянин или крестьянка откроет рот и успеет вымолвить: „Помяни…“ — святоша прерывает начатую фразу лаконическими возгласами с киванием головой: „Знаю… знаю кого, знаю…“. Удивлённые богомольцы благоговейно крестятся и шепчут между собой: „Вот уж подлинно-то святая душенька! Ты только рот разинешь, а уж он и знает, кого нужно помянуть“».
Кубраки
К «оседлым» нищим, просящим милостыню на паперти, Флинт причислял и тех, кто собирал деньги на постройку или восстановление церквей. На самом деле очень часто эти люди пускались в длительные путешествия по городам и сёлам. В зависимости от местности, таких бродяг называли «кубраками», «лаборями», «прошаками» или «запрощиками». Безусловно, среди них было немало тех, кто действительно собирал деньги на благое дело, однако мошенников тоже хватало.
Сборщикам требовались особые документы, но получить их не составляло труда — были бы деньги. Желающий посвятить себя этому ремеслу отыскивал в окрестностях какую-нибудь бедную, — а иногда и не бедную — церковь и заключал сделку со священником или дьяконом, что обходилось в 40–50 рублей. Затем следовало обратиться в консисторию, заплатить ещё 30 рублей и получить книгу для сбора пожертвований. После этого можно было отправляться в путь. Сборщики бродили месяцами, возвращаясь только к началу полевых работ. Подаяние собирали не только деньгами, но и хлебом. В полученную от консистории книжку ничего не записывалось, но претензий это не вызывало ввиду неграмотности крестьян. Таким образом, за доходами сборщиков никто не следил, и те отдавали церквям только часть суммы — как правило, меньшую. Жили такие сборщики неплохо и много пьянствовали. Это явление было так распространено, что крестьяне уже не верили бродягам и посмеивались над ними. Левенстим писал:
Ещё хитрее были сборщики, побиравшиеся в северо-западных губерниях и Царстве Польском, где проживало немало католиков. Читаем у Левенстима:
«У своих единоверцев они просят на возобновление погоревших церквей, у католиков же выдают себя за послов самого „папежа“, идущих по его поручению собирать деньги на новый костёл в Риме…»
Бродяги даже обзаводились белыми костёльными рубашками и служили католические молебны в домах доверчивых богомольцев. Стремясь увеличить заработок, они могли выдавали себя за знахарей и колдунов.
В 1876 году «лавочку» прикрыли. Точнее, попытались. Святейший Синод обратил внимание на то, что при сборе подаяний происходит много злоупотреблений, и предписал соблюдать крайнюю осторожность в выборе сборщиков. Кроме того, отныне сборщиком той или иной церкви мог стать только крестьянин местного прихода.
Нищий с сумой. Художник Илья Репин. 1879 год
Левенстим описывал хитроумную схему, придуманную обитателями села Пиявочное озеро Арзамасского уезда Нижегородской губернии. Вся его мужская часть бросила земледелие и собирала деньги для построения церквей. Заработок неизменно пропивался, за что село прозвали «Пьянишным озером». Не желая отказываться от доходного промысла, мошенники заключали сделки со сговорчивыми крестьянами из других приходов, покупали выданные им документы и снова отправлялись собирать пожертвования.
Иерусалимцы
Вернёмся к путевым заметками Джозайи Флинта. Рассказывая о религиозных нищих, он также упоминал странников или паломников:
«…это также престарелые крестьяне, которые дали обет отправиться пешком к какой-либо отдалённой святыне, нередко находящейся на расстоянии тысячи миль. Денег они берут с собой ровно столько, сколько понадобится на свечи, которые они ставят у алтарей в храмах, где молятся по пути; в отношении еды и ночлега они полагаются на милосердие встречных… их повсюду радушно принимают. Им никогда не предлагают милостыню, так как известно, что денег они не возьмут. Им нужно лишь немного еды…»
Здесь же Флинт рассказывал о монашенках, которые «прекрасно умеют пользоваться своими чарами» и, если молоды и красивы, могут собрать довольно много денег. При этом он замечал, что ему не раз приходилось видеть подвыпивших монашенок, чьё поведение «отнюдь не соответствовало религиозному призванию».
Сложно сказать, действительно ли Флинт верил в искренность помыслов этих монашенок или писал о них с иронией. Так или иначе, есть все основания полагать, что он наткнулся на ещё одну распространённую категорию мошенников — «ерусалимцев», как называл их Левенстим. Они носили чёрное платье, напоминающее монашеское одеяние, на людях вели себя очень скромно и сдержанно. Левенстим писал:
«…много [их] можно встретить в Москве и провинции, в особенности среди мелкого купечества, где они рассказывают небылицы о том, что они видели на белом свете. Просьбы их тесно связаны со святыми делами. У одного благодетеля монахиня просит на дорогу в Иерусалим, у другого — на свечу, которую ей надо поставить перед образом в Почаевской Лавре, а третьему она продаёт „землицы иорданской“ или „лекарствие супротив запоя“. Они обходят всех, православных, раскольников и католиков… В доме староверов они хвалят раскол, перед православным они корчат из себя набожных людей, а у католиков рассказывают о римском папе».
Гусляки
Перейдём к «незаконным» бродягам или «горюнам», как называет их Флинт. Для начала познакомимся с угрюмыми гусляками, которые получили своё название от Гуслиц — местности на территории Богородского уезда Московской губернии, куда входило несколько деревень. Это место приобрело дурную репутацию задолго до визита Флинта в Россию. Считается, что в конце XVII века после стрелецких бунтов в гуслицкие леса и болота бежали гонимые за старую веру царём стрельцы и бояре.
В рукописи «Иосиф на камне», которую написал игумен, живший в ските неподалёку, говорилось: «Род гусляков древен и славен бысть, повёлся он от непокорных бояр и стрельцов». Позже, во времена церковного раскола, в Гуслицах сформировалась большая община старообрядцев, которые, согласно Флинту и другим источникам, нередко занимались преступным ремеслом. Флинт описывал гусляков так:
«…промысел у них целиком и полностью криминальный. Они печатают фальшивые ассигнации, подделывают паспорта и свидетельства о крещении, попрошайничают, воруют, так что полиции приходится неустанно за ними присматривать. Для видимости они изготовляют разные побрякушки, цветные картинки и игрушки, но всё это только предлог для того, чтобы получить разрешение стоять на тротуарах, изображая уличных торговцев и лоточников».
Флинт замечал, что, в отличие от большинства бродяг, гусляки очень бережливы и равнодушны к алкоголю. Его слова подтверждал путешественник, писатель и этнограф Сергей Максимов, который описал жизнь русских босяков и скитальцев в исследовании «Бродячая Русь Христа-ради» (1877). Максимов писал:
«Гусляк всю дорогу трезв. Как старовер, он мало пьёт водки и во всём воздержан. <…> Вместо „души нараспашку“, он угрюм и скрытен, и для того два языка знает».
О тайном языке гусляков писал и Джозайя Флинт:
«Говорят они на двух языках: на русском и на жаргоне, который у них играет роль чуть ли не родного языка».
Имеется в виду масойский язык — разновидность офенского языка, о котором мы уже рассказывали. На масойском говорили уроженцы Гуслиц, а точнее — жители деревни Елизарово. Как и другие тайные языки, он не использовался в обычном общении и был необходим для передачи информации исключительно «своим», поскольку «бизнес» гусляков был тесно связан с криминалом. Некоторые слова, которые мы используем в современной речи, пришли к нам из лексикона бродячих торговцев и преступников. Кое-что из масойского:
«Масы жихруют клёво, пока бряем клёвую бряйку» — «Мы живём хорошо, пока едим хорошую еду».
Офеня-коробейник. Художник Николай Кошелев. 1865 год
Прежде всего гусляки были известны как фальшивомонетчики и торговцы поддельными документами. Кроме того, они неплохо зарабатывали на продаже образков, нательных крестов и прочей религиозной атрибутики. Её производство они стремились сделать как можно более дешёвым, а сам товар продавали втридорога. Охотников купить красивую подделку находилось немало, особенно в южных губерниях. Максимов рассказывал:
«Надо капризному богачу на Дону старинный образ прадедского дела (и денег он за него, по казачьему богатству, никаких не пожалеет) — гусляк делает образ из зелёной меди, кладёт её часа на два в солёную воду, потом подержит только над нашатырными парами — и готово: как будто сам патриарх московский Иосиф такой крест носил и таким образам молился. Гусляк и донским щеголихам-раскольницам умел угодить: четырёхконечные тельные кресты он делает… чтобы походили на финифтяные, и можно было брать за них дороже».
Часто гусляки собирали милостыню, выдавая себя за погорельцев. О том, как это происходило, мы можем узнать из рассказа «Гуслицы и гусляки» Владимира Гиляровского. «Погорельцы» отправлялись бродить по городам и сёлам, предварительно обзаведясь «викторкой» — фальшивым свидетельством на сбор подаяния в пользу погоревших или пострадавших от голода и неурожая. Авторы фальшивок грамотностью не отличались, о чём можно судить по «викторке», текст которой приводил Гиляровский:
«Свитетелство
Выдано сие свидетельство хесьянам деревни Ивановки Власьевскай воласти Танбовскай губерния и уезда Ивану Никитену и Хведору Васильеву из Власьевскаго воласнаго Правленея, втом, что 11 сего Майя года 1882 означеная Ивановка деревня сплош вся выгорела и хресьяне встрашном бедствие находютца, пачиму попрозбе им воластное Власьевскае Правленея и выдало дляради сбора на погарелое место павсемесным местам Рассеи сие свидетельство сприсавокуплением воласной казенной печяти».
Помимо «викторок» Гиляровский упоминал «малашки» — фальшивые паспорта, которыми гусляки запасались перед приездом в Москву. По одному из паспортов они устраивались на работу, обкрадывали хозяина, скрывались, а затем вновь поступали на работу по другому документу. Кража повторялась. И так до тех пор, пока паспорта не заканчивались.
Появляются гусляки и в знаменитой книге «Москва и москвичи». Гиляровский возмущался, что московских пожарных многие называли обидным словом «пожарники», и пояснял, что раньше «пожарниками» в Москве иронично называли настоящих и мнимых погорельцев:
«Бабы с ребятишками ездили в санях собирать подаяние деньгами и барахлом, предъявляя удостоверения с гербовой печатью о том, что предъявители сего едут по сбору пожертвований в пользу сгоревшей деревни или села. Некоторые из них покупали особые сани, с обожжёнными концами оглоблей, уверяя, что они только сани и успели вырвать из огня.
„Горелые оглобли“, — острили москвичи, но всё-таки подавали. Когда у ворот какого-нибудь дома в глухом переулке останавливались сани, ребятишки вбегали в дом и докладывали:
— Мама, пожарники приехали!
Две местности поставляли „пожарников“ на всю Москву. Это Богородский и Верейский уезды. Первые назывались „гусляки“, вторые — „шувалики“».
Шувалики
Шувалики жили неподалёку от гусляков, в Верейском уезде Московской губернии. Они были совсем не похожи на соседей, любили как следует выпить и погулять. Вот что рассказывал о них Джозайя Флинт:
«В российской переписи они записаны крестьянами и в самом деле притворяются, что часть года работают… Они отправляются в путь дважды в год и предпочитают совершать набеги на Тамбовскую, Воронежскую и прочие губернии до самого Дона. Русские называют их грабителями и пересказывают ужасные истории о различных разбойных нападениях, но горюны считают Сhouvaliki простыми попрошайками, и мне кажется, что они правы. Вернувшись из своих путешествий, которые длятся до нескольких недель, они могут во время оргии единым махом спустить все собранные деньги».
Действительно, в источниках, которые нам удалось отыскать, не встречаются упоминания о том, что шувалики занимались разбоем. Максимов описывал их как хулиганов, бездельников и пьяниц:
«Это — бродяги настоящие: ремесла никакого не знают, товара с собой не берут, а идут просто клянчить и собирать милостыню. Все — народ простой и чёрный: лжёт и унижается, что соберёт, то и пропьёт, в этом они — не чета трезвым гуслякам: по постоялым дворам, идя со сбором, шувалики безобразничают, хвастаются, пьянствуют и ведут неподобные речи, а, придя домой, остаются такими же».
Нищие. Художник Сергей Виноградов. 1899 год
Левенстим писал, что, несмотря на вредные привычки, шувалики не бедствовали. Они занимались земледелием, а по окончании полевых работ уходили на промысел. Осенью бродяги отправлялись в чернозёмные губернии — Тульскую, Воронежскую — и просили «на неурожай и градобитие», зимой — в Польшу, Финляндию и Прибалтику, где прикидывались погорельцами, весной — в Петербург и Москву, где часто появлялись в дачных местностях под видом монахов, собирающих «на Афон или калик и убогих». Максимов рассказывал о похождениях шуваликов:
«Умеют притворяться глухонемыми и юродами, навешивая на шею всякой неподходящей дряни, в виде зубьев, побрякушек <…> выдавая себя за погорельцев, целыми толпами они становятся на колени и умеют рассказать ужасающие подробности. Перепадает за то в их ловкие руки добычи от полтинника и до рубля в день, много хлеба и всякого тряпья. Негодное тряпьё они продают в Воронеже „шибаям“ [торговцам-перекупщикам], а зерновой хлеб почти на самом месте сбора. Возвращаются домой всякий раз с лошадкой, а самым ловким удаётся выменять не одну и с хорошей лихвой продать…»
Причина возникновения профессионального попрошайничества у гусляков более-менее понятна: потомкам беглых стрельцов и преследуемым церковью староверам жилось непросто. С шуваликами дело обстоит иначе. По словам Левенстима, у них были все условия для сытой и безбедной жизни: лес, заливные луга, большие территории для выпаса скота. По одной из высказанных им версий, раньше шуваловские крестьяне занимались плотничеством, ходили на заработки в западные губернии, где и познакомились с босяцким промыслом. По другой версии, они долгое время жили в нищете из-за помещика, управляющие которого непосильными поборами и постоянной барщиной замучили крепостных так, что те ушли на оброк. Но так как оброк был очень велик, они стали пополнять его прошением милостыни, сбор которой постепенно вошёл в обычай. По словам Максимова, шувалики не видели в своём промысле ничего постыдного и были убеждены, что «кто плохо добывает, за того и девка не пойдёт замуж».
Калуны
В путевых записках Джозайя Флинт рассказывал и о калунах (от слова «калить» — попрошайничать). Калуны — это жители деревень в окрестностях Саранска и Инсарска Пензенской губернии, которые, будучи ловкими манипуляторами, были готовы пойти на многое ради щедрого подаяния. Американский путешественник о них писал:
«…отправляются попрошайничать сразу после окончания жатвы. Все способные передвигаться, за исключением самых старых и молодых, уезжают в телегах „на работу“, как это у них называется. Те, у кого нет слепых или увечных детей, нанимают их в соседних деревнях. Центром этого промысла является деревня Акшенас, куда крестьяне посылают на продажу своих калечных детей. Возвращение этих ватаг домой отмечается пиршествами и оргиями. Главный их праздник устраивается в Михайлов день, 8 ноября, и в этот день они тратят всё собранное до копейки. Следующая поездка совершается зимой, возвращаются они к Великому посту. В третий раз они возвращаются домой к Троицыному дню».
Левенстим называл Пензенскую губернию «самым крупным нищенским гнездом». Его слова подтверждал Максимов, который писал, что в деревне Голицыно, где проживало много калунов, из 300 дворов на промысел отправлялось более 200, в деревне Акшенас из 120 дворов не занимались попрошайничеством только четыре, а в Гермаковке «калило» всё село.
По словам Левенстима, калуны «вели нищенский промысел в самых широких размерах» и зарабатывали большие деньги. Они отправлялись бродяжничать целыми семьями и даже нанимали работников. В основном это были дети и калеки, которым подавали больше, чем другим нищим. Платили калуны хорошо, но обходились с наёмными попрошайками очень жестоко. Максимов писал, что тем, кто к концу дня не собирал требуемой суммы, устраивали «добрую встрёпку»: пороли розгами, лишали пищи или выставляли полуголыми на мороз. Некоторые дети «терялись» (скорее всего, умирали в дороге), другие возвращались домой в плачевном состоянии. Максимов рассказывает:
«…случается, что, взявши двух-трёх мальчиков, не привозят ни одного.
— Куда дел?
— Бог весть: мудрено-ли баловню-мальчишке в чужих людях заблудиться и запропаститься.
Вот как описывает… очевидец тех мальчиков, которым удается возвратиться с промысла: „Что это за существа? Одни скелеты. Одежда оборванная, изношенная… Лицо впалое, бледное, глаза красные… с вывороченными веками; походка вялая“».
Нищие дети. Художник Павел Чистяков. 1861 год
Наёмные работники могли передаваться или перепродаваться от одного калуна другому. Впрочем, некоторые и сами были не прочь себя продать. Левенстим писал, что в преддверии какой-нибудь крупной ярмарки в окрестных селениях собирались калеки, которые выставляли себя «напоказ и на продажу».
Иногда детей-калек отдавали калунам родители, поскольку такой ребёнок был большой обузой для крестьянской семьи. Некоторые сборщики милостыни искусно имитировали увечья. Максимов рассказывал:
«Завязал правую здоровую руку за спину под платье, опустил рукав болтаться… вот и безрукий. Или подобрал любое колено на деревянную колодку, подложил на неё что-нибудь мяконькое, привязал покрепче: вот и безногий».
После найма работников калуны отправлялись в путь на кибитках. Для того чтобы придать кибиткам потрёпанный вид, на ткань нашивали множество заплат. Кроме того, пензенцы заранее обзаводились поддельными паспортами, где ставились пометки: «лишился родителей», «воры разорили», «потерпел разорение от пожара».
В искусстве попрошайничества этим бродягам не было равных. Не зря Максимов замечал: «Если где калун не выпросит, там другой не берись». Они были замечательными актёрами и на каждый случай имели подходящий наряд: солдатскую шинель, дырявый мужицкий кафтан или монашескую рясу. Калуны хорошо знали, какое подаяние просить в той или иной губернии. Например, в волжских губерниях, богатых хлебом, они собирали рожь и пшеницу, а в Приуралье, Перми и Вятке — холст.
Подавали калунам охотно, и многие из них без стеснения обвешивались сумками, доверху набитыми пожертвованиями. На насмешки и вопросы недоумённых прохожих скромно отвечали: «Всякое даяние, кормилец мой — благо: ничем, значит, не брезгуем». Брезговать не приходилось: одних только мешков с мукой эти попрошайки собирали столько, что лошадь порой не могла сдвинуть кибитку с места.
Калуны также занимались торговлей. По приезде в деревню они отправляли детей и наёмных работников собирать милостыню по домам, а сами продавали крестьянам мелкий товар — груши, яблоки, иглы, веретена и прочее. По словам Максимова, калуны предпочитали иметь дело с «глупыми и тёмными бабами», поэтому занимались торговлей осенью, когда мужья покупательниц отправлялись на поиски работы.
Интересно, что при всех своих прегрешениях калуны были очень религиозны. Максимов писал:
«Собравшись на промысел или возвратившись домой, калуны служат молебны или панихиды по умершим родителям, ставят большие свечи к местным иконам. Молятся до поту лица. Отслужив один молебен, калун встаёт с колен и, тыкая пальцем в какую-нибудь икону, проговорит: „И этому, батюшка, служите, и ещё этoмy…“, пока всех переберут».
Возникает резонный вопрос — почему этот преступный промысел получил такое широкое распространение именно в Пермской губернии? Левенстим предполагал, что причиной тому были нищета и тяжелые оброки в Германовке и Голицино. Пытаясь прокормиться, крестьяне начали ходить за подаянием и постепенно втянулись в это ремесло. Левенстим о калунах говорил:
«Не нужда гонит их по свету с сумою, а, напротив, алчность и страсть к лёгкой наживе, хотя бы недостойным образом».
Сироты, каторжники и навозные кучи
Об остальных видах бродяг, описанных Флинтом, информации нашлось немного. В Харькове американцу довелось познакомиться с обитателями «чёртовых гнёзд» — маленьких грязных хибарок. Эти попрошайки действовали организованной группой под руководством атамана. Утром обитатели «гнёзд» отправлялись попрошайничать, а вечером делили собранные деньги и тут же пропивали их, устраивая шумные дебоши. На такие вечеринки приглашались «раклы» — приятели бродяг, основную массу которых составляли мелкие преступники. Максимов также рассказывал о «чёртовых гнёздах», правда, описывал эти жилища несколько иначе:
«В Харькове, в предместьях его, существуют так называемые „чёртовы гнёзда“, т. е. дома в виде стрижовых нор, самой первобытной культурной формы подземных жилищ. Лачуги эти составляют собственность нищих, которые выползают отсюда днём собирать подаяния; вечером принимают гостей. Эти гости носят особое имя и называются „раклы“, а в сущности — те же карманники и ночные воры. В домах нищих они производят дуван (дебош), после которого с хозяевами и вольными женщинами пьют, поют и пляшут».
По словам Максимова, в «чёртовых гнёздах» жили преимущественно пожилые люди, которые, несмотря на общее дело, не заводили между собой приятельских отношений. Максимов делился наблюдением:
«Удаётся изредка некоторым спариваться [селиться вместе] для житья в подобных навозных кучах, но ненадолго: ловкий и пронырливый разбивает в пух вялого и неумелого и прогоняет прочь от себя».
Другой вид бродяг — «сироты казанские». «Это самый докучный и умеющий выпросить», — писал Максимов, отмечая, что в мастерстве психологической манипуляции «сироты» уступали только калунам. Сейчас мы используем это выражение в ироническом ключе по отношению к тем, кто всеми силами пытается разжалобить потенциального благодетеля, а раньше так называли бродяг из Казанской губернии, занимающихся попрошайничеством. Считается, что первоначально выражение относилось к татарским мурзам, которые после покорения Казани Иваном Грозным принялись выпрашивать всевозможные поблажки, жалуясь на горькую участь. По другой версии, после захвата города многие дети остались сиротами и были вынуждены просить милостыню. Наряду с ними появились притворщики, которых прозвали «сиротами казанскими». И Флинт, и Максимов замечали, что, несмотря на принадлежность к мусульманской религии, «сироты» выпрашивали подаяние со словами «Христа ради».
Джозайя Флинт рассказывал о косульниках — уроженцах деревни Косулино близ Екатеринбурга:
«На дороге между Екатеринбургом и Тюменью к путешественнику пристают нищие, известные как Kossoulinki. Живут они одним только подаянием и летом спят под открытым небом на тракте между двумя упомянутыми городами. В Екатеринбурге имеются также безымянные отряды, состоящие из молодых мужчин и маленьких мальчиков и девочек, которые постоянно выпрашивают милостыню у жителей. В большинстве своём это дети ссыльных преступников или крестьян, изгнанных голодом из близлежащих областей».
Максимов подтверждал, что косульники не имели иных источников заработка кроме милостыни. На промысел выходили не только дети и взрослые, но и немощные старики, которые «бежали вперегонки друг с другом и что-то кричали». В отличие от калунов, косульники не уходили далеко и рассчитывали главным образом на местные ярмарки. Касательно происхождения этих бродяг Максимов писал, что они «выродились тунеядцами» из сотен тысяч нищих, которых сослали на Урал.
Последние, о ком упоминал Флинт, — это беглые каторжники, которых ему так и не довелось увидеть своими глазами. Кое-что о них он выведал у своих спутников:
«Ранней весной он [каторжник] устремляется к свободе, по пути получая иногда смертельную пулю. Но время от времени побеги удаются: каторжник бежит в леса и живёт там до осени, а затем, если не надеется добраться до европейской России, сдаётся властям и снова возвращается в тюрьму. Весной, „когда птицы зовут“, как говорится в одной жалостной его песне, он вновь убегает в леса. Лишь по ночам он осмеливается пробраться в деревню, и то только на минутку — его манит еда, оставленная на подоконнике великодушными крестьянами. Он хватает хлеб или другую провизию, которую ему оставляют, и стремглав удирает в лес, точно волк».
Впечатления от поездки в Россию Джозайя Флинт описал в книге Tramping with tramps («Бродяжничая с бродягами»), опубликованной в 1899 году. Это не единственная его работа, посвящённая исследованию жизни преступников и попрошаек. Он писал об аналогичных путешествиях с американскими бродягами и жизни криминального подполья США, где его прозвали «Чикагской сигаретой». В исследованиях писатель не ограничивался наблюдениями, но пытался выяснить, что толкает людей на скользкую дорожку. По этой причине Джозайю Флинта порой называют одним из основоположников «реалистической социологии».
К сожалению, образ жизни и круг общения не лучшим образом повлияли на здоровье писателя. Джозайя пристрастился алкоголю и наркотикам, из-за чего ушёл из жизни очень рано — в 37 лет.
Путевые заметки Флинта о странствиях по России — далеко не исчерпывающее исследование. Здесь не встретишь «ленивых клепенских мужиков» из Смоленской губернии, витебских «нищебродов» и судогодских бродяг. Скорее всего, ему просто не довелось познакомиться с ними, что не делает это исследование менее ценным, чем объёмные работы Максимова и Левенстима. Во-первых, далеко не всякий решится исследовать «тёмную сторону» незнакомой страны, почти не зная языка и не имея опытных провожатых. А во-вторых, нам, привыкшим смотреть на дореволюционное прошлое глазами русских историков и классиков литературы, определённо не помешает познакомиться с наблюдениями этого эксцентричного иностранца.
13 февраля в Москве стартует совместный проект «НЛО» и Des Esseintes Library — «Фрагменты повседневности». Это цикл бесед о книгах, посвящённых истории повседневности: от...
