По дол­гу служ­бы авто­ру этих строк неод­но­крат­но дово­ди­лось читать курс рос­сий­ской исто­рии сту­ден­там непро­филь­ных спе­ци­аль­но­стей — хими­кам, физи­кам, инже­не­рам… Всей этой пуб­ли­ке слож­ные темы необ­хо­ди­мо изла­гать крат­ко, зани­ма­тель­но, а ещё, что назы­ва­ет­ся, с высо­ты пти­чье­го поле­та, что­бы запо­ми­на­лись общие тен­ден­ции и логи­ка основ­ных событий.

Пред­став­лен­ный ниже текст изна­чаль­но и был моим кон­спек­том лек­ции про НЭП — инте­рес­ней­шей эпо­хи, кото­рая орга­ни­че­ски встра­и­ва­ет­ся в мифо­ло­гию меж­во­ен­но­го «поте­рян­но­го поко­ле­ния», наря­ду с аме­ри­кан­ски­ми «реву­щи­ми два­дца­ты­ми», веком джа­за и немец­ки­ми «дики­ми и золо­ты­ми года­ми». Я скло­нен счи­тать всё это моим автор­ским взгля­дом на ту бур­ную эпо­ху. Наде­юсь, я имею на это пра­во — и как исто­рик, и как преподаватель…

Пери­од совет­ской исто­рии, извест­ный как «новая эко­но­ми­че­ская поли­ти­ка», или НЭП (1921—1929 годы), все­гда вызы­вал спо­ры у исто­ри­ков и обще­ство­ве­дов. Про­дол­жа­ет он будо­ра­жить умы и поныне. При­чи­ны подоб­но­го отно­ше­ния кро­ют­ся в пара­док­саль­но­сти, двой­ствен­но­сти про­ис­хо­див­ших тогда в моло­дой совет­ской Рос­сии событий.

Стра­на, про­воз­гла­сив­шая себя оча­гом и опло­том «миро­вой рево­лю­ции», вынуж­де­на была в силу ряда при­чин вос­ста­но­вить лик­ви­ди­ро­ван­ные было в годы «воен­но­го ком­му­низ­ма» рыноч­ные отно­ше­ния, созда­вать и вся­че­ски под­дер­жи­вать нэп­ма­нов — нена­вист­ную боль­ше­ви­кам бур­жу­а­зию. Эта двой­ствен­ность нало­жи­ла отпе­ча­ток и на куль­тур­ное раз­ви­тие совет­ской Рос­сии в 1920‑х годов, ведь в ней уди­ви­тель­ным обра­зом пере­пле­лись «рево­лю­ци­он­ный энту­зи­азм масс» и столь пори­ца­е­мое в те годы «мещан­ство» обы­ва­те­лей, высо­кие идеи и откро­вен­ная пош­лость, без­удерж­ное экс­пе­ри­мен­та­тор­ство и насле­дие дого­рав­ше­го Сереб­ря­но­го века, ново­мод­ные евро­пей­ские тече­ния и искон­ные тра­ди­ции рус­ско­го искусства.

Истоки НЭПа

Начи­нал­ся НЭП имен­но с эко­но­ми­че­ских пре­об­ра­зо­ва­ний, а вер­нее — с оче­вид­но­го к 1921 году про­ва­ла поли­ти­ки «воен­но­го ком­му­низ­ма», в осо­бен­но­сти хлеб­ной прод­раз­вёрст­ки, лежав­шей тяж­ким бре­ме­нем на пле­чах кре­стьян. Если в усло­ви­ях Граж­дан­ской вой­ны пол­ное изъ­я­тие излиш­ков зер­на на нуж­ды горо­да и армии было хоть как-то оправ­да­но, то с раз­гро­мом послед­ней груп­пи­ров­ки белых в Кры­му осе­нью 1920 года вопрос о прин­ци­пах хозяй­ство­ва­ния вновь встал в пол­ный рост. Устав­шее от чрез­вы­чай­ных мер воен­но­го вре­ме­ни насе­ле­ние нача­ло роп­тать, а то и откры­то бун­то­вать про­тив наста­и­вав­ше­го на «ком­му­ни­сти­че­ских» мерах пра­ви­тель­ства. В круп­ней­ших зер­но­вых рай­о­нах стра­ны вспых­ну­ли кре­стьян­ские вос­ста­ния («анто­нов­щи­на» в Там­бов­ской губер­нии, «мах­нов­щи­на» на Укра­ине), а в мар­те 1921 года набран­ная из тех же кре­стьян Крас­ная армия под­ня­ла мятеж в кре­по­сти Крон­штадт в непо­сред­ствен­ной бли­зо­сти от Пет­ро­гра­да, что было пря­мой угро­зой моно­поль­ной вла­сти РКП(б) в разо­рен­ной лихо­ле­тьем стране.

В этой ситу­а­ции X съезд пар­тии и ВЦИК изда­ют декрет о замене прод­раз­вёрст­ки прод­на­ло­гом, кото­рый счи­та­ет­ся пер­вым зако­ном эпо­хи НЭПа. Соглас­но декре­ту, вве­дён­ный налог на важ­ней­шие кате­го­рии про­до­воль­ствия носил нату­раль­ный харак­тер, не менял­ся в тече­ние года, раз­ме­ры обло­же­ния были суще­ствен­но ниже изъ­я­тий по раз­верст­ке. Кро­ме того, — и это самое важ­ное — остав­ши­е­ся у кре­стьян «излиш­ки» про­из­ве­дён­ной про­дук­ции мог­ли быть либо сда­ны госу­дар­ству в доб­ро­воль­ном поряд­ке, либо само­сто­я­тель­но реа­ли­зо­ва­ны. Одна­ко подоб­ные фор­му­ли­ров­ки в декре­те вызва­ли новые про­бле­мы: в стране отсут­ство­ва­ла част­ная тор­гов­ля, твёр­дая валю­та для её веде­ния, а нала­дить пла­ни­ро­вав­ший­ся пря­мой това­ро­об­мен «про­дук­тов фаб­рич­но-завод­ской и кустар­ной про­мыш­лен­но­сти и сель­ско­хо­зяй­ствен­но­го про­из­вод­ства» не уда­лось — в силу моно­поль­но высо­ких цен на про­мыш­лен­ные това­ры и столь же низ­ко­го их каче­ства. Да и огра­ни­чи­вав­ший цир­ку­ля­цию това­ров мест­ный рынок очень ско­ро ока­зал­ся тесен производителям…

В этих усло­ви­ях имев­ший фено­ме­наль­ное поли­ти­че­ское чутьё Вла­ди­мир Ильич Ленин осо­знал, что нуж­но сде­лать ещё ряд шагов в сто­ро­ну рын­ка. Пре­одо­ле­вая сопро­тив­ле­ние внут­ри пар­тии, он уже осе­нью 1921 года наста­и­вал на постро­е­нии мно­го­уклад­ной эко­но­ми­ки, адек­ват­ной вызо­вам вре­ме­ни. С этой целью был вве­дён ряд мер, кото­рые нико­им обра­зом не явля­лись марк­сист­ски­ми и уж тем более «боль­ше­вист­ски­ми». Были лик­ви­ди­ро­ва­ны заград­от­ря­ды на доро­гах и реках, что дало воз­мож­ность пере­ме­ще­ния това­ров по стране и скла­ды­ва­нию обще­го рын­ка, вновь была раз­ре­ше­на мел­кая роз­нич­ная тор­гов­ля и откры­лись сель­ские рын­ки и база­ры. Кро­ме того, в 1922—1924 годах про­шла дол­гая и труд­ная финан­со­вая рефор­ма, нако­нец дав­шая стране твёр­дую, кон­вер­ти­ру­е­мую валю­ту — золо­той чер­во­нец 1924 года, заме­нив­ший обес­це­нив­ши­е­ся совзна­ки вре­мен Граж­дан­ской вой­ны и по-преж­не­му ходив­шие по стране день­ги про­шлых лет («нико­ла­ев­ки», «керен­ки») и денеж­ные суррогаты.

НЭП стре­ми­тель­но ворвал­ся и в город­скую жизнь: была раз­ре­ше­на роз­нич­ная и мел­ко­опто­вая тор­гов­ля, фак­ти­че­ски вос­ста­нов­ле­на част­ная соб­ствен­ность на сред­ства про­из­вод­ства и про­из­ве­дён­ный про­дукт, был дан зелё­ный свет созда­нию това­ров народ­но­го потреб­ле­ния и самых необ­хо­ди­мых услуг. Все эти меры в крат­чай­шие сро­ки пре­об­ра­зи­ли город­скую сре­ду, запол­ни­ли пол­ки лавок и мага­зи­нов това­ра­ми, вдох­ну­ли жизнь в рус­ские города.

Нэпманы и внутренняя политика

Кро­ме непо­сред­ствен­но­го эко­но­ми­че­ско­го эффек­та эти меры поро­ди­ли новую обще­ствен­ную про­слой­ку, кото­рую по крат­кой эпо­хе суще­ство­ва­ния назва­ли «нэп­ма­на­ми». Стре­ми­тель­но бога­тев­шие дель­цы были, по выра­же­нию англий­ско­го исто­ри­ка Ала­на Бол­ла, «послед­ни­ми капи­та­ли­ста­ми» совет­ской исто­рии, имев­ши­ми весь­ма неод­но­знач­ный соци­аль­ный облик. Да и их поло­же­ние в совет­ском обще­стве не было устой­чи­вым, несмот­ря на рас­ту­щие капи­та­лы. Такое поло­же­ние веду­ще­му слою хозяй­ствен­ни­ков созда­ва­ло, в первую оче­редь, чуж­дое и враж­деб­ное ему совет­ское госу­дар­ство, с само­го нача­ла НЭПа, давив­шее на нэп­ма­нов про­из­воль­ны­ми (и доволь­но высо­ки­ми) нало­го­вы­ми став­ка­ми, а так­же огра­ни­че­ни­ем поли­ти­че­ских и граж­дан­ских прав — подав­ля­ю­щая часть новой бур­жу­а­зии попа­да­ла под кате­го­рию «лишен­цев» и не име­ла сво­е­го пред­ста­ви­тель­ства в систе­ме Советов.

Поли­ти­ка совет­ско­го пра­ви­тель­ства в пери­од НЭПа была непо­сле­до­ва­тель­ной и огра­ни­чен­ной. Важ­ней­шим тор­мо­зом для дея­тель­но­сти нэп­ма­нов были жёст­кие огра­ни­че­ния на раз­ме­ры созда­ва­е­мых част­ных пред­при­я­тий — госу­дар­ство пря­мо заяв­ля­ло, что «команд­ные высо­ты» во всех обла­стях про­из­вод­ства оста­нут­ся за ним. Вся внеш­няя тор­гов­ля так­же была в руках госу­дар­ствен­ных струк­тур, чем объ­яс­ня­ет­ся и её зави­си­мость от поли­ти­че­ской конъ­юнк­ту­ры. Эко­но­ми­че­ской актив­но­сти стра­ны Сове­тов на Запа­де не осо­бо дове­ря­ли даже после Рапалль­ско­го дого­во­ра с Гер­ма­ни­ей 1922 года и «поло­сы при­зна­ния». И тому было объ­яс­не­ние: одной рукой СССР тор­го­вал с «бур­жу­я­ми», дру­гой же откры­то гото­вил соци­а­ли­сти­че­скую рево­лю­цию в запад­ных стра­нах через Комин­терн.

Не добав­ля­ли ста­биль­но­сти НЭПо­в­ской эко­но­ми­ке и пери­о­ди­че­ски воз­ни­кав­шие кри­зи­сы, с кото­ры­ми рево­лю­ци­он­ные вла­сти не уме­ли, а порой и не жела­ли бороть­ся. Успеш­но пре­одо­лён был лишь самый пер­вый «кри­зис сбы­та» 1923 года, когда «нож­ни­цы цен» меж­ду пром­то­ва­ра­ми и про­дук­ци­ей сель­ско­го хозяй­ства были лик­ви­ди­ро­ва­ны в поль­зу тру­же­ни­ков дерев­ни. Совет­ское госу­дар­ство тогда по насто­я­нию Льва Троц­ко­го «насту­пи­ло на гор­ло соб­ствен­ной песне» — сни­зи­ло цены на про­мыш­лен­ные изде­лия и повы­си­ло заку­поч­ные цены на хлеб, что при­ве­ло к нор­ма­ли­за­ции обста­нов­ки со снаб­же­ни­ем горо­дов и рас­то­ва­ри­ло скла­ды. Одна­ко лекар­ство ока­за­лось крат­ко­го дей­ствия: после неуро­жай­но­го 1924 года вновь воз­ник дефи­цит зер­на и ряда сель­хоз­то­ва­ров, с кото­рым вла­сти с пере­мен­ным успе­хом боро­лись на про­тя­же­нии 1925—1926 годов.

В 1927‑м слу­чил­ся ост­рей­ший «кри­зис хле­бо­за­го­то­вок», кото­рый носил уже не сугу­бо эко­но­ми­че­ский, но ещё и соци­аль­ный харак­тер. Воль­но и неволь­но вни­ма­ние «клас­са-геге­мо­на» ока­за­лось при­ко­ва­но к сабо­та­жу сда­чи зер­на, орга­ни­зо­ван­но­му, как усерд­но под­ска­зы­вал наро­ду и пар­тии Иосиф Ста­лин, кула­че­ством хлеб­ных рай­о­нов. По мне­нию пере­стро­еч­но­го эко­но­ми­ста и исто­ри­ка Юрия Голан­да, Ста­ли­ну было выгод­но раз­жи­гать в стране клас­со­вую борь­бу, оправ­ды­вая тем самым жёст­кий адми­ни­стра­тив­ный нажим на кула­ков и нэп­ма­нов. Госу­дар­ство стре­ми­тель­но отхо­ди­ло от исполь­зо­ва­ния рыноч­ных рыча­гов регу­ли­ро­ва­ния эко­но­ми­ки: 1928—1929 годы вошли в исто­рию совет­ской дерев­ни как годы «чрез­вы­чай­щи­ны», с воз­вра­ще­ни­ем насиль­ствен­ных изъ­я­тий хле­ба и прод­от­ря­дов. Фор­си­ро­ван­ная же инду­стри­а­ли­за­ция и кол­лек­ти­ви­за­ция основ­ных зер­но­вых рай­о­нов похо­ро­ни­ли НЭП окончательно…

Парадоксальная культура НЭПа

Корот­кая эпо­ха эко­но­ми­че­ских экс­пе­ри­мен­тов оста­ви­ла неиз­гла­ди­мый след на всём рос­сий­ском обще­стве, поро­див глу­бо­кие мета­мор­фо­зы в его куль­ту­ре. 1920‑е годы в целом вошли в миро­вую исто­рию как эпо­ха сдви­гов и про­ти­во­ре­чий, надежд и отча­я­ния, «поте­рян­но­го поко­ле­ния» Пер­вой миро­вой вой­ны и сыто­го бур­жу­аз­но­го быта в духе аме­ри­кан­ско­го «про­спе­ри­ти». Эпо­ха, о кото­рой труд­но ска­зать что-либо одно­знач­ное и объективное.

В совет­ской Рос­сии, на мой взгляд, все эти про­ти­во­ре­чия колос­саль­но уси­ли­ва­лись осо­бен­но­стя­ми скла­ды­вав­шей­ся нэп­ман­ской эко­но­ми­ки, неза­мед­ли­тель­но отра­зив­ши­ми­ся и на куль­тур­ном раз­ви­тии. Мож­но выде­лить несколь­ко черт, прин­ци­пи­аль­но род­ня­щих эко­но­ми­ку и куль­ту­ру вре­мен НЭПа: это мно­го­об­ра­зие форм, раз­но­на­прав­лен­ность раз­ви­тия их отдель­ных частей и, нема­ло­важ­но, осо­знан­ная конеч­ность во вре­ме­ни, порож­дав­шая неисто­вое стрем­ле­ние к «празд­ни­ку жиз­ни», обо­га­ще­нию, без­мер­ным тра­там и само­рас­тра­те, рас­цве­ту и пол­но­кров­ной жиз­ни здесь и сей­час, в дан­ный кон­крет­ный момент.

Пер­вая из выде­лен­ных черт про­яви­лась в эко­но­ми­ке в сосу­ще­ство­ва­нии раз­лич­ных форм соб­ствен­но­сти (част­ной, госу­дар­ствен­ной, коопе­ра­тив­но-кол­хоз­ной) и осно­ван­ных на них раз­но­об­раз­ных пред­при­я­ти­ях. В обла­сти куль­ту­ры мно­го­об­ра­зие форм пред­став­ля­ет­ся ещё более нагляд­ным. Толь­ко в одной лите­ра­ту­ре сосед­ство­ва­ли, сотруд­ни­ча­ли, кон­ку­ри­ро­ва­ли и порой враж­до­ва­ли пред­ста­ви­те­ли и после­до­ва­те­ли самых раз­лич­ных худо­же­ствен­ных сти­лей и направ­ле­ний. Во-пер­вых, про­дол­жа­ли жить и тво­рить в стране Сове­тов носи­те­ли идей­ных тече­ний Сереб­ря­но­го века — сим­во­ли­сты (Андрей Белый), акме­и­сты (Анна Ахма­то­ва, Осип Ман­дель­штам), а так­же футу­ри­сты (Алек­сей Кру­чё­ных, Давид Бур­люк) часть из кото­рых, прав­да, вско­ре ото­шла от дан­но­го направ­ле­ния вви­ду его извест­ной огра­ни­чен­но­сти (Вла­ди­мир Мая­ков­ский, Борис Пастер­нак). Наря­ду с ними заяви­ли о себе и новые, истин­но «про­ле­тар­ские» поэты и писа­те­ли, выдви­нув­ши­е­ся в годы рево­лю­ции и Граж­дан­ской вой­ны (Андрей Пла­то­нов, Фёдор Глад­ков, Алек­сандр Сера­фи­мо­вич и другие).

Все выше­пе­ре­чис­лен­ные масте­ра сло­ва, впро­чем, могут быть отне­се­ны к так назы­ва­е­мой «лите­ра­ту­ре высо­ких идей», в кото­рой в 1920‑е годы шли ярост­ные спо­ры о новом строе, новом обще­стве и судь­бах Рос­сии и мира. Одна­ко наря­ду с ними суще­ство­вал мир «малень­ких людей», их обы­ден­но­сти и повсе­днев­но­сти. Конеч­но же, соци­а­ли­сти­че­ское госу­дар­ство, боров­ше­е­ся за «свет­лое буду­щее» во все­мир­ном мас­шта­бе, не было доволь­но самим суще­ство­ва­ни­ем это­го замкну­то­го мир­ка, и оно отря­ди­ло на борь­бу с «мещан­ством» и осо­бо нена­ви­ди­мой Лени­ным «мел­ко­бур­жу­аз­ной рас­пу­щен­но­стью» луч­ших и вполне искрен­них в сво­ем стрем­ле­нии сати­ри­ков: Миха­и­ла Зощен­ко, Илью Иль­фа и Евге­ния Пет­ро­ва, Миха­и­ла Бул­га­ко­ва и Демья­на Бед­но­го. С дру­гой сто­ро­ны, уси­лия этих и мно­гих дру­гих раз­об­ла­чи­те­лей не мог­ли пол­но­стью отвлечь людей от «безы­дей­но­го» стрем­ле­ния к под­за­бы­то­му за воен­ные годы ком­фор­ту, к раз­вле­че­ни­ям и чув­ствен­ным удо­воль­стви­ям. Более того, по мне­нию иссле­до­ва­тель­ни­цы совет­ской куль­ту­ры Вален­ти­ны Лебе­де­вой, при совре­мен­ном про­чте­нии сати­ры 1920‑х годов порой един­ствен­ны­ми нор­маль­ны­ми людь­ми пред­ста­ют имен­но «мещане», не отя­го­щен­ные рево­лю­ци­он­ной роман­ти­кой тех лет.

Дру­гая раз­гра­ни­чи­тель­ная линия в ран­не­со­вет­ской куль­ту­ре про­хо­ди­ла, как каза­лось тогдаш­ним пар­тий­ным идео­ло­гам, по направ­ле­нию клас­со­во­го раз­де­ла на гни­лую, бур­жу­аз­ную куль­ту­ру нэп­ма­нов и под­лин­ную, про­грес­сив­ную куль­ту­ру тру­дя­щих­ся сло­ев. На самом деле, впро­чем, водо­раз­дел про­хо­дил, в соот­вет­ствии с выше­опи­сан­ной гра­ни­цей «боль­шо­го» и «мало­го» миров: меж­ду высо­кой, идео­ло­ги­зи­ро­ван­ной рево­лю­ци­он­ной куль­ту­рой и воз­ро­див­шей­ся куль­ту­рой мас­со­вой, раз­вле­ка­тель­ной. Этот послед­ний вид куль­ту­ры актив­но созда­ва­ли и под­дер­жи­ва­ли нэп­ма­ны. Они это дела­ли по той про­стой при­чине, что толь­ко мас­со­вая куль­ту­ра в прин­ци­пе может при­не­сти реаль­ный доход ком­мер­сан­ту. Поэто­му, напри­мер, наря­ду с суро­вы­ми рево­лю­ци­он­ны­ми назва­ни­я­ми боль­ших госу­дар­ствен­ных кино­те­ат­ров «Пере­коп», «Октябрь», «Спар­так» очень быст­ро появи­лись камер­ные сало­ны «Тиво­ли», «Вол­шеб­ные грё­зы» и подоб­ные, пока­зы­вав­шие лёг­кие коме­дии и музы­каль­ные филь­мы вме­сто воен­но-исто­ри­че­ских драм.

Одна­ко несмот­ря на оче­вид­ную зако­но­мер­ность подоб­но­го раз­де­ле­ния, порож­дён­ная НЭПом раз­вле­ка­тель­ная куль­ту­ра име­ла серьёз­ный изъ­ян, за кото­рый её спра­вед­ли­во руга­ли совет­ские сати­ри­ки. Учи­ты­вая про­стое, «пле­бей­ское» про­ис­хож­де­ние боль­шин­ства нэп­ма­нов, а так­же общий куль­тур­ный уро­вень рос­сий­ско­го насе­ле­ния нача­ла XX века, ино­го и быть не мог­ло. Пош­лость, непри­кры­тый эро­тизм, без­дар­ное под­ра­жа­ние доре­во­лю­ци­он­ным образ­цам запо­ло­ни­ли собой кни­ги и жур­на­лы, мюзик-хол­лы и теат­раль­ные под­мост­ки. Интел­ли­гент­ные, обра­зо­ван­ные пар­тий­ные вожди с тре­во­гой отме­ча­ли, что даже опо­ра их вла­сти — рабо­чий люд — лег­ко под­да­ёт­ся тле­твор­но­му вли­я­нию раз­вле­ка­тель­ной культуры.

Даже рево­лю­ци­он­ные по духу дея­те­ли искус­ства, столк­нув­шись с бес­пре­це­дент­ной воз­мож­но­стью вопло­ще­ния сво­их замыс­лов в Стране Сове­тов, в сво­их попыт­ках нащу­пать кон­крет­ные пути реа­ли­за­ции доре­во­лю­ци­он­ных идей поро­ди­ли нема­ло курьё­зов. Так, извест­ную с сере­ди­ны XIX веке тео­рию отми­ра­ния семьи в новом обще­стве, пол­ной сво­бо­ды удо­вле­тво­ре­ния поло­во­го инстинк­та не без ого­во­рок под­дер­жи­ва­ла совет­ский поли­тик и дипло­мат Алек­сандра Кол­лон­тай. Её взгля­ды актив­но кри­ти­ко­вал нар­ком про­све­ще­ния Ана­то­лий Луна­чар­ский, пони­мав­ший всю пагуб­ность раз­ру­ше­ния в моло­дой стране инсти­ту­та семьи.

Чут­ко и ради­каль­но реа­ги­ро­вал на вея­ния вре­ме­ни и рус­ский театр, в кото­ром в 1920‑е годы сло­жи­лись две глав­ные режис­сёр­ские шко­лы — Кон­стан­ти­на Ста­ни­слав­ско­го и Все­во­ло­да Мей­ер­холь­да. В отли­чие от пер­во­го, ста­вив­ше­го во гла­ву угла вчув­ство­ва­ние, погру­же­ние акте­ра в мыс­ли и пере­жи­ва­ния игра­е­мо­го героя (зна­ме­ни­тое «Не верю!»), Мей­ер­хольд выдви­нул кон­цеп­цию так назы­ва­е­мой «био­ме­ха­ни­ки». При­ме­ни­тель­но к теат­ру это озна­ча­ло, что ника­кие лич­ные пере­жи­ва­ния арти­стов зна­че­ния не име­ют, так как все они — лишь ору­дие в руках режис­сё­ра. Общий замы­сел поста­нов­ки при этом рас­кры­вал­ся с помо­щью необыч­ных, зача­стую шоки­ру­ю­щих деко­ра­ций, дви­же­ний, не соот­вет­ство­вав­ше­го сюже­ту рек­ви­зи­та и так далее. Над худо­же­ствен­ны­ми при­е­ма­ми твор­ца «био­ме­ха­ни­ки» едко поиз­де­вал­ся Миха­ил Бул­га­ков, в пове­сти «Роко­вые яйца» (1925) пред­ска­зав­ший Мей­ер­холь­ду гибель на репе­ти­ции поста­нов­ки пуш­кин­ско­го «Бори­са Году­но­ва», когда на голо­ву режис­сё­ру «обру­ши­лись тра­пе­ции с голы­ми боярами».

Но и само госу­дар­ство тоже ока­за­лось охва­чен­ным духом без­удерж­но­го экс­пе­ри­мен­та­тор­ства тех бес­по­кой­ных лет. Напри­мер, в обла­сти обра­зо­ва­ния, наря­ду с лик­бе­зом, бес­плат­ной началь­ной шко­лой и дру­ги­ми полез­ны­ми и разум­ны­ми мера­ми вво­дил­ся так назы­ва­е­мый «бри­гад­но-лабо­ра­тор­ный метод» уче­бы, отме­няв­ший лич­ную ответ­ствен­ность и кон­троль зна­ний отдель­но­го уче­ни­ка. Так­же в шко­лах отме­ня­лись уро­ки, домаш­ние зада­ния, пар­ты, учеб­ни­ки, отмет­ки, а в вузах — всту­пи­тель­ные экза­ме­ны, что рез­ко нега­тив­но ска­за­лось на уровне под­го­тов­ки сту­ден­тов млад­ших курсов.

Борьба с культурой

Уже с нача­ла 1920‑х годов пра­ви­тель­ство нача­ло вво­дить подо­бие пар­тий­но­го дик­та­та в сфе­ре куль­ту­ры. Част­ным про­яв­ле­ни­ем этой тен­ден­ции ста­ла при­ну­ди­тель­ная высыл­ка («фило­соф­ский паро­ход») из Рос­сии в 1922 году полу­то­ра сотен вид­ных уче­ных, юри­стов и бого­сло­вов, сре­ди кото­рых были фило­со­фы Нико­лай Бер­дя­ев, Семён Франк и Сер­гей Тру­бец­кой. Таким был един­ствен­ный пред­ло­жен­ный Лени­ным путь для выда­ю­щих­ся людей, отка­зав­ших­ся при­нять рево­лю­цию и за это попол­нив­ших ряды эмигрантов.

Были у вла­сти и эко­но­ми­че­ские рыча­ги вли­я­ния на учре­жде­ния куль­ту­ры. Напри­мер, что­бы вос­пре­пят­ство­вать рас­про­стра­не­нию каба­ре, мюзик-хол­лов и про­чих кон­ку­рен­тов теат­ров от «лёг­ко­го жан­ра», на дохо­ды подоб­ных заве­де­ний был вве­ден немыс­ли­мый налог в 45%. Одна­ко даже эта мера не смог­ла ни умень­шить их коли­че­ство, ни отобрать у них хотя бы часть ауди­то­рии. В целом, боль­ше всех от вве­де­ния НЭПа выиг­рал совет­ский театр: огра­ни­че­ния по дохо­дам и репер­ту­а­ру были фак­ти­че­ски сня­ты, а доход­ность и попу­ляр­ность это­го вида искус­ства рос­ла год от года.

Пери­од рас­цве­та пере­жи­ва­ла и совет­ская жур­на­ли­сти­ка, для кото­рой два­дца­тые годы обер­ну­лись насто­я­щим бумом. В Москве и Ленин­гра­де, двух рос­сий­ских сто­ли­цах, новые газе­ты и жур­на­лы появ­ля­лись чуть ли не каж­дый день — одни толь­ко откры­ва­лись, дру­гие нара­щи­ва­ли тира­жи. При­ме­ча­тель­но, что невы­со­кое каче­ство печа­ти с лих­вой ком­пен­си­ро­ва­лось иллю­стра­ци­я­ми талант­ли­вых худож­ни­ков, бой­ки­ми репор­та­жа­ми и мате­ри­а­ла­ми на любой вкус. При этом часть жур­на­лов на свой лад воз­рож­да­ла доре­во­лю­ци­он­ные тра­ди­ции «чет­вёр­той вла­сти» («Ого­нёк», «Крас­ная Нива»), но боль­шин­ство было порож­де­ни­ем нэпо­в­ской эпо­хи и в ней же оста­лось, закрыв­шись в 1930‑е, во вре­ме­на уни­фи­ка­ции печат­но­го дела. Пожа­луй, лишь сати­ри­че­ский жур­нал «Кро­ко­дил» пере­жил не толь­ко НЭП, но и всю совет­скую эпо­ху, что гово­рит как о невы­со­ком каче­стве мно­гих изда­ний, так и об уни­каль­но­сти поро­див­шей их исто­ри­че­ской ситуации.

Вме­сте с тем со мно­ги­ми изда­ни­я­ми дур­ную шут­ку сыг­ра­ла их поли­ти­зи­ро­ван­ность, отра­жав­шая идео­ло­ги­за­цию все­го обще­ства. В обста­нов­ке неофи­ци­аль­ной, «под­ко­вёр­ной», но ярост­ной борь­бы внут­ри­пар­тий­ных групп с раз­лич­ны­ми пред­став­ле­ни­я­ми о буду­щем НЭПа и стра­ны в целом печат­ные изда­ния обыч­но под­дер­жи­ва­ли одну из груп­пи­ро­вок. Так, на исхо­де НЭПа про­тив пла­нов его свёр­ты­ва­ния, чрез­вы­чай­ных мер хле­бо­за­го­то­вок и нера­ци­о­наль­ной тра­ты ресур­сов сме­ло высту­пил еже­не­дель­ник «Финан­сы и народ­ное хозяй­ство», близ­кий к нар­ко­ма­ту финан­сов. Его при­зы­вы к «целе­со­об­раз­но­сти», мак­си­маль­но­му исполь­зо­ва­нию уже име­ю­щих­ся про­из­вод­ствен­ных объ­ек­тов не нашли откли­ка у пар­тий­но­го руко­вод­ства, и в кон­це 1928 года изда­ние было закры­то — яко­бы за ненадобностью.

Ревущие двадцатые

Выше­упо­мя­ну­тая ско­ро­теч­ность нэп­ман­ско­го «празд­ни­ка жиз­ни» ощу­ща­лась все­ми его участ­ни­ка­ми, стре­мив­ши­ми­ся по этой при­чине в крат­чай­шие сро­ки полу­чить мак­си­мум удо­воль­ствий, потре­бить пре­дель­ное коли­че­ство пре­стиж­но­го про­дук­та, а для это­го пред­ва­ри­тель­но полу­чить сверх­при­бы­ли с про­из­вод­ства, зача­стую нечест­ным путем. Пре­дель­ность тако­го суще­ство­ва­ния ощу­ща­лась не толь­ко вви­ду объ­ек­тив­но нарас­тав­ше­го к кон­цу 1920‑х госу­дар­ствен­но­го прес­са, но и инту­и­тив­но, мета­фи­зи­че­ски. Тот же Бул­га­ков в «Соба­чьем серд­це» (1925) при­во­дит харак­тер­ный внут­рен­ний моно­лог чело­ве­ка той эпохи:

«…Теперь при­шло моё вре­меч­ко. Я теперь пред­се­да­тель, и сколь­ко ни накра­ду — всё на жен­ское тело, на рако­вые шей­ки, на абрау-дюр­со. Пото­му что наго­ло­дал­ся я в моло­до­сти доста­точ­но, будет с меня, а загроб­ной жиз­ни не существует».

В рам­ках же анти­те­зы «голод­ная моло­дость — золо­тые годы» наи­бо­лее навяз­чи­вым обра­зом-вос­по­ми­на­ни­ем, от кото­ро­го стре­ми­лись уйти как мож­но даль­ше, была вой­на и свя­зан­ные с ней чело­ве­че­ские тра­ге­дии, голод, мно­го­чис­лен­ные лише­ния. Одна­ко вви­ду пота­ка­ния мас­со­вой куль­ту­ры вку­сам потре­би­те­ля (а рав­но её неспо­соб­но­сти к созда­нию прин­ци­пи­аль­но новых обра­зов) при­тя­за­ния «новой бур­жу­а­зии» были направ­ле­ны в про­шлое, в цар­ские, дово­ен­ные вре­ме­на. По этой при­чине стре­ми­тель­но воз­вра­ща­лись в совет­ский быт бле­стя­щие ресто­ра­ны с лаке­я­ми и изыс­кан­ны­ми фран­цуз­ски­ми блю­да­ми, рос­кош­ной ноч­ной жиз­нью и отдель­ны­ми каби­не­та­ми. От доре­во­лю­ци­он­ных вре­мен подоб­ные заве­де­ния отли­ча­лись лишь нали­чи­ем джаз-бэн­дов на сцене.

На мой взгляд, дале­ко не слу­чай­но, что имен­но ресто­ра­ны наря­ду с каба­ре ста­ли одним из басти­о­нов куль­ту­ры НЭПа, столь нена­ви­ди­мой сто­рон­ни­ка­ми «дела Стень­ки с Пуга­чё­вым» (по выра­же­нию Мая­ков­ско­го). Они вопло­ща­ли собой самое про­стое и понят­ное новым хозя­е­вам жиз­ни удо­воль­ствие — от вкус­ной еды, при­прав­лен­ной неза­тей­ли­вой раз­вле­ка­тель­ной про­грам­мой. Неда­ром глав­ный герой рома­на Иль­фа и Пет­ро­ва «Золо­той телё­нок» (1933), отча­яв­ший­ся потра­тить мил­ли­он руб­лей в стране, начав­шей пер­вый пяти­лет­ний план (то есть в 1929—1930 годах), восклицает:

«А что я могу на них [т.е. на свои день­ги — Ред.] сде­лать, кро­ме нэп­ман­ско­го жра­нья? Дурац­кое положение!».

Одна­ко не сто­ит думать, что подоб­ные тен­ден­ции были харак­тер­ны лишь для куль­ту­ры совет­ской Рос­сии. В Запад­ной Евро­пе и в США 1920‑е годы так­же отме­че­ны опре­де­лен­ным «вещиз­мом» куль­тур­ных запро­сов обще­ства, тягой воен­но­го поко­ле­ния к ком­фор­ту и раз­вле­че­ни­ям. Эти тен­ден­ции, надо ска­зать, име­ли зна­чи­тель­ный тера­пев­ти­че­ский эффект, зажив­ляя душев­ные раны осо­бой «куль­ту­рой смеш­но­го», искро­мёт­но-весе­лы­ми джа­зо­вы­ми ком­по­зи­ци­я­ми, бур­ной ноч­ной жиз­нью… Всем тем, что не мог­ла и не хоте­ла, в силу сво­ей клас­со­вой, «неры­ноч­ной» при­ро­ды дать наро­ду власть Сове­тов и партии.

Конец эпохи

Пер­вое соци­а­ли­сти­че­ское госу­дар­ство мира, СССР, в раз­гар НЭПа про­воз­гла­си­ло в 1924 год курс на инду­стри­а­ли­за­цию. Для вопло­ще­ния его в жизнь необ­хо­ди­мо было любой ценой вырвать из рук нэп­ма­нов моло­дое поко­ле­ние. Была сде­ла­на став­ка на мак­си­ма­лизм рабо­чей и кре­стьян­ской моло­дё­жи, при­су­щее ей стрем­ле­ние к равен­ству, обострен­ное чув­ство спра­вед­ли­во­сти и жела­ние луч­шей жиз­ни. А уж в моби­ли­за­ции таких настро­е­ний на выпол­не­ние обще­ствен­ных задач боль­ше­ви­ки не зна­ли себе рав­ных ещё со вре­мен «тру­до­вых армий» кон­ца Граж­дан­ской войны.

Свою леп­ту вно­си­ла, конеч­но, и про­па­ган­да готов­но­сти насе­ле­ния СССР к войне с «импе­ри­а­ли­сти­че­ским хищ­ни­ка­ми», ста­лин­ская док­три­на совет­ско­го госу­дар­ства как «оса­ждён­ной кре­по­сти», окру­жён­ной со всех сто­рон вра­га­ми, кото­рых может опро­ки­нуть толь­ко миро­вая рево­лю­ция, — прав­да, всё никак не при­хо­дя­щая. Тем боль­шее зна­че­ние для моби­ли­за­ции моло­де­жи, а затем и все­го насе­ле­ния име­ла реаль­ная «воен­ная тре­во­га» 1927 года, когда Вели­ко­бри­та­ния по ряду при­чин разо­рва­ла дипло­ма­ти­че­ские отно­ше­ния с Совет­ским Союзом.

На вызван­ный слу­ха­ми о войне «кри­зис хле­бо­за­го­то­вок» пар­тий­ное руко­вод­ство отве­ти­ло адми­ни­стра­тив­ным нажи­мом и чрез­вы­чай­ны­ми мера­ми, а в обла­сти моло­дёж­ной поли­ти­ки — созда­ни­ем и мас­со­вым при­вле­че­ни­ем в доб­ро­воль­ное «Обще­ство содей­ствия обо­роне, авиа­ци­он­но­му и хими­че­ско­му стро­и­тель­ству» (Осо­авиа­хим). Толь­ко за пер­вый год суще­ство­ва­ния этой орга­ни­за­ции чис­ло её чле­нов достиг­ло несколь­ко десят­ков тысяч чело­век. Одним сло­вом, в стране нарас­та­ла воен­но-поли­ти­че­ская горяч­ка под лозун­гом «вой­ны не хотим, но к обо­роне готовы».

Ещё одним фак­то­ром неустой­чи­во­сти эко­но­ми­че­ских и куль­тур­ных порож­де­ний НЭПа ста­ло прин­ци­пи­аль­ное недо­пу­ще­ние как «бур­жу­аз­ных эле­мен­тов», так и в прин­ци­пе несо­глас­ных с вла­стью. Более того, уже в нача­ле 1920‑х годов, парал­лель­но с либе­ра­ли­за­ци­ей эко­но­ми­че­ско­го и обще­ствен­но­го кли­ма­та, в Рос­сии нача­лись орга­ни­зо­ван­ные рас­пра­вы с быв­ши­ми поли­ти­че­ски­ми оппо­нен­та­ми РКП(б). Важ­ным пре­це­ден­том подоб­но­го рода стал печаль­но извест­ный судеб­ный про­цесс 1922 года, в кото­ром на ска­мье под­су­ди­мых ока­за­лись лиде­ры пар­тии пра­вых эсе­ров, обви­нён­ные в поли­ти­че­ском заго­во­ре про­тив стра­ны Сове­тов. Пра­вые эсе­ры дей­стви­тель­но в своё вре­мя были воз­му­ще­ны раз­го­ном боль­ше­ви­ка­ми Учре­ди­тель­но­го собра­ния 5 янва­ря 1918 года, в кото­ром они име­ли боль­шин­ство, а их лидер Вик­тор Чер­нов был пред­се­да­те­лем. По при­чине рез­ко­го непри­я­тия Октябрь­ской рево­лю­ции и кур­са РКП(б) на одно­пар­тий­ную дик­та­ту­ру пра­вые эсе­ры вме­сте с мень­ше­ви­ка­ми даже высту­па­ли про­тив крас­ных на пер­вом эта­пе Граж­дан­ской вой­ны (1918–1919) с ору­жи­ем в руках. Тем не менее, пуб­лич­ная рас­пра­ва с вид­ны­ми рево­лю­ци­о­не­ра­ми с доре­во­лю­ци­он­ным ста­жем, полу­чив­ши­ми дли­тель­ные сро­ки заклю­че­ния и в ито­ге рас­стре­лян­ны­ми в годы ста­лин­ско­го тер­ро­ра, была рез­кой и суро­вой — а это весь­ма кон­тра­сти­ро­ва­ло с «потеп­ле­ни­ем» куль­тур­ной атмо­сфе­ры в годы НЭПа.

Наря­ду с объ­яв­ле­ни­ем XII парт­кон­фе­рен­ци­ей РКП(б) в авгу­сте 1922 года всех неболь­ше­вист­ских пар­тий и тече­ний «анти­со­вет­ски­ми» и анти­го­су­дар­ствен­ны­ми внут­ри самой пар­тии боль­ше­ви­ков, в силу болез­ни Лени­на, нача­лась оже­сто­чен­ная борь­ба за поли­ти­че­ское лидер­ство. При­ме­ча­тель­но, что всё это про­ис­хо­ди­ло вопре­ки запре­ту на созда­ние фрак­ций и внут­ри­пар­тий­ных групп. Пар­тия стре­ми­тель­но рас­ка­лы­ва­лась на «левых» и «пра­вых»: пер­вые (Троц­кий, Зино­вьев, Каме­нев) стре­ми­лись как мож­но ско­рее свер­нуть НЭП и перей­ти к фор­си­ро­ван­ной инду­стри­а­ли­за­ции, а вто­рые (Буха­рин, Рыков, Том­ский) все­рьёз вери­ли в ленин­ский тезис «НЭП — это все­рьёз и надолго».

Мас­ла в огонь под­лил сам Ленин, в сво­их послед­них пись­мах и замет­ках, пере­дан­ных пар­тий­но­му съез­ду (так назы­ва­е­мом «поли­ти­че­ском заве­ща­нии»), не назна­чив­ший пре­ем­ни­ка и под­верг­ший раз­гром­ной кри­ти­ке всех кан­ди­да­тов на эту роль. Ста­лин в гла­зах Лени­на был «слиш­ком груб» для ответ­ствен­ной долж­но­сти, Зино­вьев — ради­ка­лен и так далее. Поэто­му «заве­ща­ние» Лени­на было скры­то от пар­тий­ных масс, а борь­ба после смер­ти Ильи­ча раз­вер­ну­лась с осо­бой силой.

Из-за борь­бы груп­пи­ро­вок в ВКП(б) повис­ла в воз­ду­хе и судь­ба даль­ней­ших пре­об­ра­зо­ва­ний в рам­ках НЭПа. Серьёз­ный бой сто­рон­ни­кам новой эко­но­ми­че­ской поли­ти­ки наме­ре­ва­лись дать «левые» на XIV съез­де пар­тии в декаб­ре 1925 года. Каме­нев и Зино­вьев высту­пи­ли тогда с ярост­ны­ми напад­ка­ми на НЭП в горо­де и в деревне — про­тив ста­лин­ской кон­цеп­ции «соци­а­лиз­ма в одной стране», оправ­ды­вав­шей любые манёв­ры на пути к нему, в том чис­ле раз­ви­тие сме­шан­ной экономики.

Ради­ка­лизм «левых» порой дохо­дил до абсур­да и намно­го пре­вос­хо­дил даже то, что про­изо­шло в СССР в 1930‑е годы. Зино­вьев, боль­ше­вист­ский пра­ви­тель Ленин­гра­да, даже обоб­ществ­лён­ный сек­тор назы­вал капи­та­ли­сти­че­ским на том осно­ва­нии, что «наши фаб­ри­ки и заво­ды, отку­да мы изгна­ли экс­плу­а­та­то­ров, свя­за­ны с рын­ком». До тех пор, пока будет сохра­нять­ся сво­бо­да тор­гов­ли в рам­ках НЭПа, наста­и­вал Зино­вьев, гово­рить о соци­а­лиз­ме в Рос­сии не при­хо­дит­ся. Одна­ко демарш левых не удал­ся: съезд 1924 года, избран­ный по «ленин­ско­му при­зы­ву» и под руко­вод­ством Ста­ли­на под­дер­жал сво­е­го патро­на, а тот, в свою оче­редь, — глав­но­го идео­ло­га НЭПа Буха­ри­на. Это реше­ние пар­тий­ной вер­хуш­ки было свое­вре­мен­ным: неуро­жай­ный 1924 год остал­ся поза­ди, и за после­ду­ю­щие три года и сель­ское хозяй­ство, и про­мыш­лен­ность пока­зы­ва­ли ста­биль­ный рост. В 1927 год Ста­лин со став­лен­ни­ка­ми повтор­но раз­гро­ми­ли объ­еди­нён­ный «троц­кист­ско-зино­вьев­ский блок», лидер кото­ро­го, Троц­кий, был выслан за границу.

Новый курс

Каза­лось, НЭП усто­ит и на сей раз, но в 1928—1929 годах Ста­лин сде­лал рез­кий пово­рот на 180 гра­ду­сов и обру­шил­ся с раз­гром­ной кри­ти­кой уже на «пра­вых», сто­рон­ни­ков пре­одо­ле­ния кри­зи­са 1927 год рыноч­ны­ми мера­ми. Хотя истин­ные наме­ре­ния и убеж­де­ния буду­ще­го «вождя наро­дов» в 1920‑е годы оста­ют­ся загад­кой для иссле­до­ва­те­лей, мож­но выде­лить ряд при­чин тако­го исхо­да: от объ­ек­тив­ных про­блем с про­до­воль­стви­ем в горо­да до прин­ци­пи­аль­но­го неже­ла­ния боль­ше­ви­ков управ­лять эко­но­ми­кой рыноч­ны­ми мето­да­ми. Не сто­ит сбра­сы­вать со сче­тов и лич­ную оби­ду Ста­ли­на на сибир­ских кула­ков, с кото­ры­ми ген­се­ку пар­тии не уда­лось дого­во­рить­ся о постав­ках хле­ба в ходе поезд­ки в 1927 году. Мно­гие же рядо­вые тру­дя­щи­е­ся искренне пола­га­ли, что про­цве­та­нию совет­ской стра­ны пре­пят­ству­ют бур­жу­аз­ные спе­цы и вре­ди­те­ли, засев­шие на про­из­вод­стве и в поли­ти­че­ском руко­вод­стве раз­ных уров­ней. Поэто­му неуди­ви­тель­но, что в кон­це деся­ти­ле­тия НЭП был поли­ти­че­ски обре­чён, а стра­на погру­зи­лась в поис­ки тех самых дивер­сан­тов на про­из­вод­стве. Пер­вым делом подоб­но­го рода, пред­вос­хи­тив­шим чист­ки 1930‑х годов, стал «шах­тин­ский про­цесс» 1928 года, на кото­ром в зло­на­ме­рен­ном «вре­ди­тель­стве» обви­ни­ли веду­щих инже­не­ров и тех­спе­цов Дон­бас­са. На сей раз дело дошло и до смерт­ных при­го­во­ров: к рас­стре­лу при­го­во­ри­ли пять чело­век. Посте­пен­но всё обще­ство почув­ство­ва­ло холод­ное дыха­ние новых вре­мен, нэп­ман­ский «празд­ник жиз­ни» стре­ми­тель­но заканчивался…

С НЭПом в эко­но­ми­ке закон­чить было неслож­но: учи­ты­вая поли­ти­че­ское и граж­дан­ское бес­пра­вие дель­цов, их пред­при­я­тия были задав­ле­ны мно­го­чис­лен­ны­ми нало­га­ми — бла­го нало­го­вая систе­ма кон­ца 1920‑х годов была слож­ной и запу­тан­ной. Дру­гие нэп­ма­ны были вынуж­де­ны закры­вать свои лав­ки и фаб­ри­ки вви­ду уча­стив­ших­ся про­ве­рок и колос­саль­ных штра­фов за нару­ше­ния. В сле­ду­ю­щее деся­ти­ле­тие борь­ба с част­ным капи­та­лом была увен­ча­на в 1931 году офи­ци­аль­ным запре­том част­ной тор­гов­ли. В «ста­лин­ской кон­сти­ту­ции» 1936 года крас­но­ре­чи­во были ука­за­ны лишь две фор­мы соб­ствен­но­сти: госу­дар­ствен­ная и коопе­ра­тив­но-кол­хоз­ная, де-факто являв­ша­я­ся вари­ан­том первой.

Порож­дён­ный НЭПом плю­ра­лизм в куль­ту­ре дого­рал мед­лен­нее, но и с ним к сере­дине 1930‑х годов было покон­че­но: закры­лись мно­гие ведом­ствен­ные жур­на­лы под пред­ло­гом их чрез­мер­но­го коли­че­ства, исчез­ли част­ные кино­те­ат­ры и мюзик-хол­лы, ресто­ра­ны и кафе пре­вра­ти­лись в мрач­ный и без­ли­кий обще­пит… В лите­ра­ту­ре, напри­мер, вме­сто мно­го­чис­лен­ных групп и объ­еди­не­ний 1920‑х был создан Союз совет­ских писа­те­лей под пред­се­да­тель­ством вер­нув­ше­го­ся в СССР Мак­си­ма Горь­ко­го. Союз про­воз­гла­сил, что отныне в совет­ской стране воз­мо­жен лишь один «пра­виль­ный» худо­же­ствен­ный метод — соц­ре­а­лизм, пока­зы­вав­ший реаль­ные, мни­мые и пла­ни­ру­ю­щи­е­ся успе­хи и дости­же­ния про­ле­та­ри­а­та и тру­до­во­го кре­стьян­ства. Сво­бо­да худо­же­ствен­но­го поис­ка на дол­гие годы оста­лась в про­шлом, зато рас­цвел пар­тий­но-бюро­кра­ти­че­ский диктат.

Эпо­ха НЭПа, начав­ша­я­ся в эко­но­ми­ке с вве­де­ния рыноч­ных эле­мен­тов, стре­ми­тель­но пере­ки­ну­лась на куль­ту­ру, вызвав её рас­цвет вви­ду мате­ри­аль­ных воз­мож­но­стей нэп­ма­нов и неви­дан­ной ранее сво­бо­ды худо­же­ствен­ных экс­пе­ри­мен­тов, неиз­мен­но нахо­див­ших бла­го­дар­но­го зри­те­ля, слу­ша­те­ля и чита­те­ля. Одна­ко раз­но­на­прав­лен­ность обще­ствен­ных инте­ре­сов, отсут­ствие поли­ти­че­ской опо­ры у бур­жу­аз­ных эле­мен­тов в совет­ском обще­стве и враж­деб­ность боль­ше­вист­ско­го руко­вод­ства сде­ла­ли поло­же­ние НЭПа шат­ким и неста­биль­ным. Гру­бо гово­ря, боль­ше­ви­ки, вклю­чая Лени­на и Ста­ли­на, под­дер­жи­ва­ли НЭП, пока это было им выгод­но, исполь­зо­ва­ли его дости­же­ния в целях вос­ста­нов­ле­ния народ­но­го хозяй­ства. Когда же к кон­цу 1920‑х годов хозяй­ство СССР было вос­ста­нов­ле­но, а новые худо­же­ствен­ные фор­мы соци­а­ли­сти­че­ско­го искус­ства — най­де­ны, пар­тия и пра­ви­тель­ство быст­ро и без­бо­лез­нен­но свер­ну­ли НЭП, лик­ви­ди­ро­вав нэп­ма­нов как класс, а с ним и все его куль­тур­ные атрибуты.

С 1929‑м, «годом вели­ко­го пере­ло­ма» закон­чи­лась целая эпо­ха в жиз­ни совет­ско­го обще­ства, но иссле­до­ва­те­ли вновь и вновь обра­ща­ют­ся к исто­рии НЭПа, не без осно­ва­ний видя в нем одну из вопло­щён­ных аль­тер­на­тив веко­вой авто­кра­ти­че­ской тен­ден­ции исто­рии Рос­сии, про­тя­нув­шей­ся сквозь века — от киев­ских кня­зей до пре­зи­ден­тов РФ, от Андрея Бого­люб­ско­го до Ста­ли­на. Быть может, нам сто­ит вновь обра­тить вни­ма­ние на про­ва­лы и дости­же­ния НЭПа — даже в совет­ских реа­ли­ях мно­го­уклад­ность в эко­но­ми­че­ской и обще­ствен­ной жиз­ни, кон­ку­рен­ция в сфе­ре худо­же­ствен­но­го твор­че­ства и куль­ту­ры при­но­си­ла суще­ствен­ные диви­ден­ды и обще­ству, и государству.

Читай­те далее:
— Дзер­жин­ский как хозяй­ствен­ник: эффек­тив­ный мене­джер и сто­рон­ник НЭПа;
— «Вну­ки Лени­на пить не будут»: питей­ные заве­де­ния в Рос­сии вре­мён НЭПа;
— Мода НЭПа. Кожа­ные курт­ки, корот­кие стриж­ки, гим­на­стёр­ки.