В совре­мен­ной Рос­сии сове­ты, что почи­тать, с удо­воль­стви­ем раз­да­ют книж­ные бло­ге­ры и зна­ме­ни­то­сти. На рубе­же XIX и XX века этот вопрос носил дале­ко не досу­го­вый, но явно поли­ти­че­ский отте­нок, а отве­тить на него пыта­лись чинов­ни­ки, свя­щен­ни­ки и просветители. 

Нуж­но ли при­об­щать широ­кие необ­ра­зо­ван­ные мас­сы к куль­ту­ре, а если да, то сле­ду­ет ли созда­вать для них куль­ту­ру осо­бую, отлич­ную от высо­кой? Спо­со­бен ли масте­ро­вой, кре­стья­нин, лавоч­ник оце­нить поэ­зию Пуш­ки­на, про­зу Тур­ге­не­ва? Что читать народу?

Эти три сло­ва оза­гла­ви­ли три тома кри­ти­че­ско­го ука­за­те­ля книг, кото­рые вышли в 1884, 1889 и 1906 годах. Его соста­ви­те­ли — педа­го­ги народ­ных школ, пред­ста­ви­те­ли либе­раль­но­го народ­ни­че­ства, счи­та­ли: наро­ду в первую оче­редь необ­хо­ди­мо дать базо­вое обра­зо­ва­ние, и он, осна­щён­ный куль­тур­ным бага­жом, сам смо­жет изме­нить свою судь­бу к луч­ше­му. Упо­мя­ну­тое изда­ние содер­жа­ло раз­вёр­ну­тые реко­мен­да­ции по всем сфе­рам тогдаш­не­го книж­но­го рын­ка, от есте­ствен­но-науч­ных бро­шюр до житий свя­тых, объ­яс­ня­ло, какие про­из­ве­де­ния годят­ся для детей, какие — для взрос­лых, а какие негод­ные вовсе.

Наи­бо­лее цен­ная часть трёх­том­ни­ка «Что читать наро­ду» — пря­мая речь само­го наро­да. Педа­го­ги тща­тель­но запи­сы­ва­ли уст­ные отзы­вы уче­ни­ков на худо­же­ствен­ную лите­ра­ту­ру и сохра­ня­ли их сочи­не­ния о про­чи­тан­ном. По этим рецен­зи­ям мож­но судить, как вос­при­ни­ма­ли тек­сты, ныне при­знан­ные клас­си­че­ски­ми, неис­ку­шён­ные читатели-новички.

Мно­гие из этих реак­ций доволь­но пред­ска­зу­е­мы. Ска­жем, зна­ме­ни­тая сво­ей слё­зо­вы­жи­ма­тель­но­стью «Муму» Тур­ге­не­ва сра­бо­та­ла на наших пра­пра­пра­пра­ба­бу­шек ров­но так же, как и на все после­ду­ю­щие поко­ле­ния школьниц:

«При опи­са­нии смер­ти Муму в клас­се было очень тихо — все пла­ка­ли. Когда я окон­чи­ла чте­ние, Тита­ре­ва заметила:
— Гос­по­ди! и поче­му он не взял её с собой в дерев­ню? — и в голо­се у неё опять задро­жа­ли слёзы.
— Он рань­ше об этом не взду­мал, — заме­ти­ла, собо­лез­нуя, Киценко.
Слё­зы Михай­ло­вой пре­вра­ти­лись в рыдания.
— Пол­но, Михай­ло­ва! — ска­за­ла я, пода­вая ей ста­кан воды.
— У меня тоже была такая соба­ка… укра­ли… для сме­ху, гово­рят… под­шу­тить надо мной хоте­ли… — едва выго­во­ри­ла она сквозь всхли­пы­ва­нья, быст­ро наки­ну­ла пла­то­чек и быст­ро вышла из класса.
— Домой ушла! — заме­ти­ла одна из уче­ниц, гля­дя в окно.
— Зна­чит, ей жал­ко, — доба­ви­ла другая».

В свою оче­редь, Гоголь зако­но­мер­но вызы­вал неудер­жи­мое весе­лье боль­ше ста лет назад так же, как и сейчас:

«…я пред­по­ла­га­ла про­честь “Ночь перед Рож­де­ством”. Ока­за­лось, что неко­то­рые из уче­ни­ков чита­ли этот рас­сказ преж­де, при­чём заяви­ли, <…> что с удо­воль­стви­ем послу­ша­ют его ещё раз и неожи­дан­но для меня рас­хо­хо­та­лись самым неудер­жи­мым смехом.
— Чего вы? — спро­сил один из нечитавших.
— Вот сам уви­дишь! — отве­ча­ли ему.
И дей­стви­тель­но, мне нико­гда не при­хо­ди­лось видеть ниче­го подоб­но­го: слу­ша­те­ли хохо­та­ли во всю глот­ку, так что с тру­дом мож­но было про­дол­жать чте­ние, и хохо­та­ли так от души, так без­гра­нич­но отда­ва­лись сво­им впе­чат­ле­ни­ям, что не хоте­лось оста­нав­ли­вать их и водво­рять необ­хо­ди­мую дисциплину.
Исто­рия с меш­ка­ми, в кото­рые Соло­ха спря­та­ла чёр­та, голо­ву, Чуба и дья­ка, при­во­ди­ла слу­ша­те­лей в неопи­сан­ный вос­торг. Читав­шие преж­де не в силах были воз­дер­жать­ся от вос­кли­ца­ний и пред­ска­за­ний: “Сей­час голо­ва при­дёт! — гово­ри­ли они. — Это дьяк сту­чит­ся! Чуб, Чуб лезет!” и т. д.
По окон­ча­нии чте­ния один из слу­ша­те­лей заметил:
— Да и смеш­ная же, ей-Богу!
— Смеш­ная, смеш­ная, а хоро­шо опи­са­но! — доба­вил дру­гой с чувством.
Все разо­шлись, види­мо весь­ма доволь­ные чте­ни­ем и в при­ят­ном рас­по­ло­же­нии духа».

Неред­ки слу­чаи, когда обсуж­де­ния тек­ста заво­ди­ли уче­ни­ков дале­ко в сто­ро­ну от непо­сред­ствен­ных впе­чат­ле­ний. Так раз­го­вор о гого­лев­ской «Страш­ной мести» пере­рос в рели­ги­оз­ный диспут:

«…когда мы окон­чи­ли читать и пуб­ли­ка опра­ви­лась несколь­ко от толь­ко что пере­жи­тых вол­не­ний, одна из наи­бо­лее раз­ви­тых уче­ниц заме­ти­ла вдумчиво:
— Кажет­ся, мно­гое тут и не мог­ло слу­чить­ся, а как слу­ша­ешь, все­му реши­тель­но веришь.
— Отче­го ж не мог­ло? — воз­ра­зи­ла ей дру­гая, пожи­лая. — Мало ли каких чудес на све­те не быва­ет! Послу­шай­те-ка ста­рых людей, как они нач­нут про ста­ро­ви­ну рассказывать!
— Мало ли, что ста­рые люди пле­тут, так-так все­му и верить? — воз­ра­зи­ла ей первая.
— А то как же? — про­дол­жа­ла язви­тель­но вто­рая. — Конеч­но, есть вся­кие люди, есть такие, что и в Бога не веру­ют, да толь­ко хоро­ше­го в этом мало.
<…>
— А я знаю дерев­ню, — обра­ти­лась к ней ещё одна, — где нашей веры не при­зна­ют, гово­рят, что ихняя луч­ше. У них всё Еван­ге­лие каран­да­шом размечено.
— Я б их всех на Сибирь сосла­ла, — воз­ра­зи­ла горя­чо пожи­лая, — толь­ко людей моло­дых на соблазн подбивают.
— И вовсе нет, — заме­ти­ла спо­кой­но гово­рив­шая, — какой же соблазн, когда они луч­ше наше­го живут, не пьян­ству­ют, не курят. Как при­шлось мне к ним в хату вой­ти, спер­ва как-то жут­ко было. Как поду­маю, что они не по-наше­му зако­ну живут, — страш­но! А при­гля­де­лась — вижу, что жизнь ихняя очень даже хорошая.
— Может, вы и сами в их веру под­да­лись? — ска­за­ла пожи­лая, подо­зри­тель­но гля­дя на девушку.
— Нет, — отве­ча­ла та про­сто и спо­кой­но, — я у них толь­ко пого­сти­ла немнож­ко и уеха­ла, а, может, если б доль­ше про­жи­ла, так и под­да­лась бы».

Ещё один спор о веро­ва­ни­ях и суе­ве­ри­ях вызва­ла поэ­ма «Рус­лан и Люд­ми­ла»:

«При­сту­пая к чте­нию с наро­дом “Рус­ла­на…”, нетруд­но преду­га­дать, как силь­но долж­но охва­тить его вооб­ра­же­ние и душу подоб­ное про­из­ве­де­ние. <…> И дей­стви­тель­но, и дере­вен­ский люд, и наши пожи­лые и моло­дые слу­ша­тель­ни­цы вос­крес­ной шко­лы все­це­ло отда­лись во власть это­го ска­за­ния. Учи­тель­ни­це не при­хо­ди­лось более ловить их на удоч­ку вопро­сом, встре­ча­ют­ся ли люди, кото­рые все­му это­му верят, и т. п. Они дей­стви­тель­но вери­ли про­ис­ше­ствию и гово­ри­ли тоном убеждения:
— Да, в ста­ри­ну мно­го тако­го слу­ча­лось, теперь что-то мень­ше слыхать.
— Быва­ет и теперь, — воз­ра­жа­ли дру­гие, при­чём при­во­ди­лись дока­за­тель­ства самых раз­но­об­раз­ных свойств. Одна рас­ска­за­ла о ведь­ме, пре­вра­тив­шей­ся в соба­чон­ку. Люди дога­да­лись и отру­би­ли ей лап­ку; при­хо­дят на дру­гой день, а она сидит без руки; дру­гая — о пред­ска­за­те­ле; тре­тья — о заго­вор­щи­ке зубов; чет­вёр­тая — о пор­че све­кро­вью её род­ствен­ни­цы в Кур­ской губер­нии за то, что она сде­ла­ла ей пло­хие сва­деб­ные подарки.
— Это толь­ко док­то­ра одни это­му не верят, — заклю­чи­ла она свой рас­сказ с пре­зри­тель­ной улыбкой.
Но уди­ви­тель­нее все­го каза­лось нам то, что впе­ре­меж­ку с эти­ми фан­та­сти­че­ски­ми рас­ска­за­ми и, так ска­зать, наря­ду с ними пере­да­ва­лись про­ис­ше­ствия само­го реаль­но­го харак­те­ра: как пове­сил­ся жан­дарм — тос­ка на него напа­ла, как дру­гая све­кровь загу­би­ла свою невест­ку, под­сы­пав­ши ей отра­вы в чай, и т. п. Оче­вид­но, все эти фак­ты под­во­ди­лись под одну кате­го­рию: пер­вые заклю­ча­ли в себе для слу­ша­те­лей столь­ко же веро­я­тия и инте­ре­са, как и вто­рые, и нико­му из при­сут­ству­ю­щих не при­шло даже в голо­ву раз­гра­ни­чить их».

«Свет­ла­на» Жуков­ско­го, кото­рая начи­на­ет­ся с хре­сто­ма­тий­но­го: «Раз в кре­щен­ский вече­рок девуш­ки гада­ли», тоже вызва­ла быто­во-маги­че­ские вос­по­ми­на­ния и ответ­ную скеп­ти­че­скую критику:

«С пер­вых же строк бал­ла­да вызва­ла необы­чай­ный интерес.
— Поз­воль­те мне что-то ска­зать! — обра­ти­лась ко мне Т—ва, кото­рой, по-види­мо­му, смер­тель­но хоте­лось высказаться.
— Изволь­те! — ска­за­ла я.
— Мой брат перед зер­ка­лом сидел, — нача­ла она, обра­ща­ясь не ко мне соб­ствен­но, а к осталь­ным уче­ни­цам, — и что ж бы вы дума­ли: уви­дел девоч­ку, имен­но хозяй­скую дочь. И теперь женат на ней, взял два дома в приданое.
— А знал он её тогда? — спро­си­ла испы­ту­ю­ще П—ва.
— А как же не знал! он у них при­каз­чи­ком жил в Нико­ла­е­ве, а к нам толь­ко на празд­ни­ки пого­стить приезжал.
— Вот и выхо­дит — пустя­ки, — воз­ра­зи­ла П—ва. — Об чем думал, то и показалось».

Осо­бен­но цен­ны­ми кажут­ся эти слу­чай­но зафик­си­ро­ван­ные био­гра­фи­че­ские замет­ки об уже навсе­гда и пол­но­стью исчез­нув­ших людях, кото­рых не помо­жет най­ти даже самая кро­пот­ли­вая рабо­та исто­ри­ка. При обсуж­де­нии «Запи­сок из мёрт­во­го дома» Досто­ев­ско­го одна из уче­ниц вспом­ни­ла сво­е­го зна­ко­мо­го быв­ше­го каторжника:

«…по окон­ча­нии I гла­вы одна из уче­ниц заметила:
— Вот как инте­рес­но знать, как они, бед­ные, там живут и чем зани­ма­ют­ся! Дале­ко ведь это от нас и не уви­дишь нико­гда нико­го, кто там был, и не послы­шишь, как там люди живут, в Сибири.
— А я знаю одно­го ста­рич­ка-поля­ка, — воз­ра­зи­ла ей дру­гая уче­ни­ца, — он ходит по дво­рам дро­ва рубить и к нам захо­дит, так тáк инте­рес­но послу­шать, как он рас­ска­зы­вать нач­нет! Он тоже за убий­ство сослан был.
— И ты его не боишь­ся? — спро­си­ла первая.
— Нисколь­ко! — отве­ча­ла вто­рая, — он такой доб­рый! буд­то и не уби­вал никого.
— А хоть и убил, так пока­ял­ся, — заме­ти­ла тре­тья, — может, целый век гре­хи замаливал».

Разу­ме­ет­ся, без клас­си­че­ско­го жан­ра «Смеш­ные слу­чаи на уро­ках» «Что читать наро­ду» тоже не обхо­дит­ся. Неожи­дан­но комич­ные отве­ты дали несколь­ко уче­ниц по про­чте­нии сокра­щён­но­го «Робин­зо­на Крузо»:

«На одно толь­ко обсто­я­тель­ство необ­хо­ди­мо обра­тить вни­ма­ние изда­те­лей: встре­чая объ­яс­не­ния слов ком­пас, бух­та, лава и пр., мы не встре­ча­ем <…> объ­яс­не­ния сло­ва ост­ров; меж­ду тем поня­тие это дале­ко не так попу­ляр­но, как это мож­но предполагать.
Сошлём­ся на опы­ты школь­ной жиз­ни. Пере­до мной сто­ит уче­ни­ца лет 10–11.
— Что такое море? — спра­ши­ваю я.
— Речка.
— А что такое остров?
— Грязь.
Я доис­ки­ва­юсь смыс­ла это­го ори­ги­наль­но­го отве­та и узнаю сле­ду­ю­щее: в окрест­но­стях Харь­ко­ва есть мест­ность, нося­щая назва­ние “ост­ров”, на кото­рой быва­ет страш­ная грязь.
***
Уче­ни­ца лет 10 пода­ет мне “Робин­зо­на” <…>.
— Что такое ост­ров? — спра­ши­ваю я.
— Ост­ров — это река боль­шая, — отве­ча­ет девочка.
— Море, — поправ­ля­ет её подруга.
— Как же Робин­зон мог жили­ще там себе выстро­ить, на воде-то? — спра­ши­ваю я.
— Зна­чит, это был берег, — гово­рит она наконец».

Даже подоб­ные ошиб­ки очень харак­тер­ны, посколь­ку дают пред­став­ле­ние и о кру­го­зо­ре уче­ни­ков народ­ных школ, и об их жиз­нен­ном укла­де. Вот и рыб­ка из «Сказ­ки о рыба­ке и рыб­ке» нашла неожи­дан­ных защит­ниц в юных сотруд­ни­цах мод­ных магазинов:

«…основ­ной идеи, а имен­но, что рыб­кой нака­зы­ва­ет­ся жад­ность, небла­го­дар­ность и тще­сла­вие, уче­ни­цы не поня­ли, и на наво­дя­щие вопро­сы они отве­ча­ли так: “Ста­ру­ха хоте­ла, что­бы рыб­ка была у неё на посыл­ках (основ­ное уда­ре­ние на сло­ве “посыл­ках”), а рыб­ка через это оби­де­лась и все поотнимала”.
Мне при этом поду­ма­лось: “Вам самим, голу­буш­кам, дались, знать, эти посыл­ки, вот поче­му вы дела­е­те на них такое уда­ре­ние”. (Дети, посе­ща­ю­щие нашу шко­лу, нахо­дят­ся пре­иму­ще­ствен­но в мод­ных мага­зи­нах имен­но в том поло­же­нии, кото­ро­го тре­бо­ва­ла ста­ру­ха от рыб­ки, — на посылках)»

Закон­чить этот крат­кий обзор народ­ных дум о лите­ра­ту­ре хочет­ся раз­го­во­ром о люб­ви все­по­беж­да­ю­щей, на мате­ри­а­ле «Алень­ко­го цветочка»:

«Содер­жа­ние сказ­ки “Алень­кий цве­то­чек” было пере­да­но детьми без­упреч­но — после­до­ва­тель­но, кар­тин­но, с увлечением.
— Мне было толь­ко тогда страш­но, — заме­тил один из маль­чи­ков, широ­ко рас­крыв гла­за, — когда это чудо­ви­ще яви­лось ей в саду, и всё затру­си­лось и затре­пе­та­ло в эту мину­ту. Я так и знал, что она испу­га­ет­ся, как уви­дит его.
— За что же люби­ла она это чудо­ви­ще? — пред­ло­жи­ла я в кон­це обыч­ный вопрос. Отве­ты были разные.
— За его умность и доб­ро­ту, — отве­ча­ла девочка.
— За то, что он её любил!
— За его приятельство.
— За то, что он жалел её.
— За то, что хоро­шо с ней поступал.
И толь­ко один малень­кий мате­ри­а­лист заметил:
— За то, что всё он доставлял!»

Разу­ме­ет­ся, три объ­ём­ных тома «Что читать наро­ду» скры­ва­ют в себе ещё мно­же­ство выда­ю­щих­ся мне­ний и отзы­вов о лите­ра­ту­ре, оте­че­ствен­ной и пере­вод­ной. Про­честь их вы може­те бла­го­да­ря сотруд­ни­кам Рос­сий­ской госу­дар­ствен­ной биб­лио­те­ки (вот ссыл­ки на оциф­ров­ки пер­во­го, вто­ро­го и тре­тье­го томов). А если вас заин­те­ре­со­ва­ла тема «народ и кни­га», реко­мен­ду­ем обра­тить­ся к неод­но­крат­но пере­из­дан­но­му сбор­ни­ку Адри­а­на Топо­ро­ва «Кре­стьяне о писа­те­лях» со сте­но­грам­ма­ми обсуж­де­ний совет­ской лите­ра­ту­ры 1920‑х годов в алтай­ской ком­муне «Май­ское утро».

Читай­те далее:

— Пуш­кин и Лер­мон­тов: две вет­ви рус­ской лите­ра­ту­ры;

— «Былое и думы» Гер­це­на. Роман­ти­че­ский герой под при­смот­ром III отде­ле­ния;

— Лите­ра­ту­ра для наро­да. Неле­галь­ные рево­лю­ци­он­ные кни­ги 1870‑х годов.