Известная сеть быстрого питания объявила, что покидает российский рынок: вместе с «Макдоналдсом» уходит целая эпоха. Но «Мак» останется с нами в песнях — хоть артисты упоминали его не так часто. Что удивительно, ведь открытие ресторана когда-то стало феноменом в не знакомой с капитализмом стране.
VATNIKSTAN собрал небольшую подборку песен о «Макдоналдсе» из самых разных жанров. Эти композиции так и не стали народными — их сложно назвать важной вехой даже для дискографии артистов. И всё же они помогают увидеть главное: чем запомнился россиянам «Мак» — и какое значение приобрёл за последние 30 лет. Не только в культуре, но и в нашей жизни.
Лена Катина — Макдоналдс
Лена Катина — одна из легендарных «Тату». В её сольной песне 2018 года «Макдоналдс» не просто вынесен в название. Он стал знаком — повседневности, интимности и общественного пространства одновременно. История двух влюблённых подростков с рефреном: «Мы самые крутые в „Макдоналдсе“ / Твои „найки“ трут мои „конверсы“ / Мы из тех, кто не слушает новости / И не листает посты — нет, нет» звучит как песня Монеточки, лишённая постиронии.
«Мак» здесь, наряду с «найками»и «конверсами», представляет опознавательный знак капиталистического мира, приравненного к обыденному. Как будто другой реальности герои не могут представить вовсе. Атмосфера песни помещает их в эмоциональную утопию, сродни той, что можно встретить в любом фильме о тинейджерах. Вкупе с названием трека, это вряд ли случайно: сети быстрого питания похожи на приюты домашних животных, только для подростков. Здесь они «просто тусят», скрываясь от социальных ролей, что навешивает на них общество. И формируют собственный уютный микросоциум.
Марк Оже называет «Макдоналдсы» и другие сети фастфуда «не-местом». «Нездешние» и обособленные, они видятся как пространства, что не определяются через историю, идентичность и связи. Это не «общественные места» в прямом смысле — скорее коридоры, где бродят одиночки. Впрочем, тут вряд ли много противоречия: подростки, хоть и сбиваются в группки в фастфуд-ресторанах, всё же мыслят себя одинокими. И стремятся найти таких же заплутавших, как они.
Чего в песне нет, так это шокирующей откровенности, определившей «Тату». Подростковый бунт, флагманом которого когда-то был провокационный дуэт, сместился к романтической конформности. Лена Катина хорошо понимает: прицел на тинейджерскую аудиторию спустя 20 лет возможен лишь в одном случае. Если отдаёшь себе отчёт, что порода «до-двадцатилетних» изменилась. Теперь нет никаких «сошедших с ума». Только радость от привкуса «Кока-Колы» на языке.
Барто — Касса
«Макдоналдс» символизирует победивший капитализм, а потому не мог не стать предметом левой критики. Классический пример — песня «Касса» от электроклэш-группы «Барто». «Мак» здесь почти дистопическое пространство эксплуатации рабочего класса и ненависти к вышестоящим менеджерам.
Никаких подводных камней, всё предельно ясно: работа в сфере обслуживания убивает личность, а альтернативы не предвидится. Ваш заказ, держите чек, ожидайте и катитесь к чёрту.
Порнофильмы — Нас догонит любовь
Группу порой критикуют за либеральные трюизмы: многие песни коллектива похожи на сборник клише. Другая часть публики, наоборот, хвалит выходцев из Дубны. За то, что те — чуть ли не единственные, кто отдувается в мейнстриме за социальный и ангажированный панк. Песня «Нас догонит любовь» где-то между этими полюсами.
Это всё ещё внимание к российской повседневности: за последние 10 лет неотъемлемой её частью стали силовые структуры. Их присутствие стало заметно, как никогда. Песня рассказывает ироничную и едва ли тривиальную историю, как силовик встретил любовь на кассе «Макдоналдса». Ресторан здесь — просто случайное, хотя вполне ожидаемое, место знакомства влюблённых. Что снова напоминает о «Маке» как о пространстве вне истории и идентичности.
Кажется, что внимание на себя забирает другое место — женская тюрьма, куда попала возлюбленная героя — вероятно, по его же вине. Но это самый говорящий момент песни: никакого «маковского» уюта, как у Лены Катиной, тут нет. Цитадель гастрономического капитализма уходит на второй план: решётки автозаков и тюрем как интерьер привычнее для героев, чем рафинированные стенки «Макдоналдса».
Альбина Сексова — Макдак
Альбина Сексова — продюсерский проект одиозного Александра Ионова и в каком-то смысле живая версия его клуба «Ионотека». С тем исключением, что Сексова старше посетителей клуба раз в миллион. Её песни — всегда грязные, кэмповые истории, дискредитирующие саму реальность.
Песня про «Макдоналдс» не исключение. Цензурно пересказывать текст едва ли возможно, проще слушать самостоятельно. Альбина весьма ожидаемо разыгрывает сцену извращённого секса с Рональдом Макдональдом. Интерпретировать это можно по-разному, но одно ясно наверняка: клоун-извращенец встретил достойную пару. А увидим ли мы в их соитии критику капитализма — вопрос личного толкования и распущенности.
Дискотека Авария — К.У.К.Л.А.
Едва ли есть люди, что не слышали о «Дискотеке Аварии». Каждый помнит их хиты, звучавшие в новогоднюю ночь или по иным праздничным поводам. Гораздо меньше людей знает о «перезагрузке» группы.
К 2012 году образовался новый состав, а от прошлой формации «великолепной четвёрки» коллектив отказался. Группа перешла от танцевальных шлягеров на речитативный поп и ожидаемо пригласила вокалистку Анну Хохлову, чтобы задать динамику между рэп-куплетами и вокальными припевами. На мой взгляд, так «Дискотека Авария» утратила уникальность и превратилась в эрзац группы «Банд’Эрос».
В 2014 году у команды вышел альбом «Девушка за рулём», где в песне «К.У.К.Л.А.» встретилась знакомая нам сеть фастфуда. На этот раз — в предельно драматичном ключе. В песне рассказана история девушки — очевидно, трудного подростка. Она не понимает жестокий мир взаимоотношений и видит единственный выход: «Дом, балкон, проспект, внизу „Макдональдс“ / До него реальная невесомость / Секунды три — и ты уже внутри». Обычная история «навзрыд» — которая бьёт мимо возраста аудитории группы.
«Макдоналдс» здесь не маркирован иначе, как простое место «посадки». Это похоже на желание нащупать тот же цепкий образ, что в песне Лены Катиной. Но едва ли попытка успешна. Хороший продюсер художник понимает, что «Макдоналдс» — не случайное место. Как любое городское пространство, оно определено рядом коннотаций. Впрочем, число просмотров у клипа уверенно со мной спорит.
К середине 1923 года в Королевство Cербов, Хорватов и Словенцев прибыли около 40 тысяч эмигрантов из России. Часть из них, высадившись в черногорских портах Катарро и Херцег-Нови, так здесь и осталась. Всего в Черногории в межвоенный период жили порядка 17 тысяч беженцев.
VATNIKSTAN продолжает цикл материалов об эмиграции первой волны. В этот раз мы расскажем о беженцах, осевших на юге балканского королевства: им пришлось столкнуться с эпидемией, бедностью и незнакомой культурой.
Черногория в составе Югославии
В 1918 году черногорское правительство низложило местную династию Петровичей-Негошей и перешло под власть сербской короны. Независимая Черногория существовала всего несколько десятилетий: с 1878 года до начала 1920‑х годов. Теперь страна стала частью большого балканского государства — Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев.
Столица Черногории — город Цетине. 1910‑е годы. Источник: pastvu.com
В составе нового государства черногорские земли вошли в состав Зетской области КСХС. Её границы иногда менялись, но в целом территория области соответствует современной независимой Черногории.
Зетская область в 1931 году, Югославия
Как и в других регионах КСХС, в Черногории оседали российские эмигранты. Первой остановкой беженцев становились приморские города. Кроме того, общины диаспоры появились в Цетине — бывшей столице черногорского королевства — и в отдалённых городах на севере региона.
Порядка 75% эмигрантов имели среднее или высшее образование. По воспоминаниям современников, только на одном из кораблей, прибывших в Которский залив, находилось около 30 генералов, врачей и профессоров. Армейские офицеры, включая окружение Врангеля, и заслуженные учёные, как правило, перебирались в столичный Белград. В Черногории оставались школьные учителя, врачи-практики и творческая интеллигенция.
Русские кадеты на горе Ловчен, у мавзолея Петровичей-Негошей. 1920‑е годы. Источник: pastvu.com
Прибытие в Черногорию
Большинство беженцев попадали на Балканы морем — в 1920 году корабли с 20 тысячами человек на борту вошли в бухты Адриатики и Которского залива. Высадка на берег осложнялась несколькими обстоятельствами. Во-первых, эмигрантов оказалось значительно больше, чем предусматривала государственная квота королевства. Во-вторых, на судах стремительно распространялись заразные болезни — сыпной тиф и оспа. В небольших прибрежных городках — в то время в Которском заливе и городе Будва всего жило около 30 тысяч человек — не было ни ресурсов, ни мест для размещения и лечения больных.
Вид на Которский залив, куда прибывали корабли с беженцами. 1930‑е годы. Источник: pastvu.com
Беженцев оставили на кораблях, поместив их на карантин. В борьбу с эпидемией включился американский Красный Крест. В срочном порядке рядом с портами открывались новые больницы. В них работали и здоровые беженцы с медицинским образованием. Некоторые заражались от пациентов и умирали от тифа — среди них главный врач больницы Мелине Евгений Яблонский.
Эмигрантов выводили с кораблей небольшими группами, дезинфицировали и направляли к врачам. Беженцев размещали в специальных лагерях, однако мест для постоянно прибывающих эмигрантов не хватало.
Русская община в Боке Которской
Пережив карантин и оправившись от болезней, эмигранты устраивались на новой земле. Многие планировали переехать в столицу — Белград — или вовсе на Запад, где было больше возможностей построить карьеру. Значительная часть прибывших осела в городах Боки Которской (Которский залив) — в Которе и Херцег-Нови.
Коренными жителями Зетской области были в основном земледельцы, скотоводы, рыбаки и владельцы небольших лавок. Не хватало квалифицированных врачей, преподавателей и государственных служащих. Потребность в специалистах восполнили русские беженцы, нашедшие пристанище на берегах Адриатики. Часть из них завершала высшее образование уже в университетах королевства — Белградском и многих других. После этого представителей диаспоры распределяли на работу в небольшие черногорские городки.
Жили беженцы очень скромно — арендовали небольшие комнаты, соглашались работать за обед и даже чашку чая. Большинство вели довольно аскетичный образ жизни. Первое время поправить финансы помогала продажа имущества, увезённого из России. В дальнейшем эмигранты зарабатывали ремеслом, преподаванием и работой на государственной службе.
Воспоминания о русских беженцах оставил местный учитель Томо Попович (1853–1931):
«Каждый из них готов работать на любой работе. И это те, кто до войны жили, наслаждаясь изобилием, были обласканы высокими почестями, даже были вхожи к царскому двору, то есть жили в полном смысле этого слова — по-господски… Колесо фортуны, как поёт Гундулич. Русский народ слишком набожен, не сказав суеверен. Нам, сербам, самым либеральным в этом смысле из всех славян, как-то странно видеть в церкви, как русский генерал, или адмирал, или учёный падает на колени и бьётся лбом об пол».
Херцег-Нови, середина XX века. Источник: pastvu.com
Как и в других центрах эмиграции, в Которском заливе в 1920‑е годы образовались многочисленные русскоязычные объединения. В Херцег-Нови диаспора открыла филиал Союза русских интеллектуальных и ремесленных работников королевства. Организация помогала беженцам найти работу, оказывала им материальную поддержку. В том же городе находились Русское общество филателистов и Русский клуб-читальня.
Члены объединений издавали журналы — «Альманах» клуба-читальни и «Россика» клуба филателистов. Последний рассказывал не только о почтовых марках, но и про жизнь диаспоры в целом. «Альманах» со своей стороны тоже освещал быт эмигрантов.
Изображения из журнала «Альманах». Из книги «Русские в Черногории: русская эмиграция в Черногории после революции и Гражданской войны» (2011)
Педагоги и просветители
И в Боке Которской, и в Черногории в целом эмигранты специализировались главным образом на медицине и образовании. Они преподавали в школах и гимназиях по всему региону — в основной и педагогической школах Херцег-Нови, в гимназиях Цетине и Подгорицы, на севере — в Колашине и Беране. О значении труда русских учителей мы можем судить по статистике: так, в единственной гимназии города Беране в межвоенный период трудились 22 преподавателя-эмигранта. При том, что даже сегодня население городка составляет порядка 12 тысяч человек.
Многие учителя занимались частной практикой — давали индивидуальные уроки музыки, рисования, иностранных языков. В истории Херцег-Нови 1920‑х годов осталось имя Маргариты Лысенко — преподавателя музыки, исполнительницы и организатора концертов в городах залива. Мария Милиант, супруга генерал-лейтенанта Генерального штаба Гавриила Милианта, была блестящим учителем французского и английского языков.
Преподавание основных дисциплин в государственных школах педагоги-эмигранты сочетали с работой в дополнительном образовании, организацией творческих ансамблей, библиотек. Нередко в учителя шли бывшие офицеры царской армии и инженеры, обладавшие нужными знаниями из точных наук.
Колашин, 1938 год. Источник: pastvu.com
Наиболее яркий образ русского учителя-эмигранта оставил в воспоминаниях югославский политический деятель и диссидент Милован Джилас. Свои школьные годы, пришедшиеся на межвоенный период и проведённые в небольшом горном городке Колашин, он описал в книге «Земля без права» (1958):
«Большинство русских эмигрантов выглядели своеобразно. Но Крестлевский до такой степени выделялся из окружающей среды, что его своеобразие было самым заметным. По тому, как он держал себя, хотя ему тогда уже перевалило за 70, было видно, что он всю жизнь был офицером — прямой, жёсткий, с твёрдым шагом, всегда в шинели, застёгнутой до горла, в которой приехал и в которой потом и был похоронен. Он преподавал у нас химию».
Интересно, что исследователи русскоязычной диаспоры в Черногории никаких упоминаний о колашинском учителе с фамилией Крестлевский не нашли. Вероятно, Джилас ошибся, или просто вывел под этим именем собирательный образ русского преподавателя. И всё же он пишет о том, какой аскетичный образ жизни вёл пожилой педагог, каким уважением прониклись к нему местные жители: смерть Крестлевского в 1930‑х годах оплакивал весь город.
«В четвёртом классе гимназии мы ещё мало знали о политике, а ещё меньше — об интимных сторонах человеческой жизни. Но в шестом всё было иначе. И когда Крестлевский как-то заменял другого преподавателя, мы стали его расспрашивать — есть ли у него семья, почему он один. Тогда железный старик беззвучно расплакался. Он стыдился своей боли, поэтому отвернулся к стене, но мы видели, как слёзы падали вниз на его усы, а затем на пыльный пол. Все мы были потрясены, а девочки-ученицы расплакались. Всю его семью убили во время революции».
Джилас подчёркивает: черногорский быт и культура были непривычны эмигрантам, несмотря на славянское и религиозное единство. И всё же беженцы вступали в браки с местными, осваивали язык и работали в школах. Они оставались здесь даже после Второй мировой войны, когда на смену королевству пришла социалистическая Югославия.
Александр Черновольский. Из книги «Русские в Черногории: русская эмиграция в Черногории после революции и Гражданской войны» (2011)
Александр Черновольский преподавал химию и физику в гимназии Беране. Многим педагогам сербский язык давался трудно, поэтому они совершенствовались в областях, где владеть им не нужно: в музыке, рисовании, преподавании английского, французского или русского. Однако Черновольский идеально выучил сербский. Он отличался творческим подходом к преподаванию и, кроме того, основал первую метеорологическую станцию в Беране.
Русские врачи Черногории
Открытые в Которском заливе больницы, боровшиеся с эпидемией тифа, приняли на работу врачей-эмигрантов. Часть из них позднее трудилась в русских Домах инвалидов, созданных при поддержке югославского правительства. В Боке Которской открылись два таких дома — в Рисане и в Прчани.
Группа русских инвалидов. 1934 год. Из книги «Русские в Черногории: русская эмиграция в Черногории после революции и Гражданской войны» (2011)
Дома инвалидов предназначались для русских ветеранов, оказавшихся в эмиграции. Там они жили, занимались ремеслом, получали медицинскую помощь. Были при них и библиотеки с русскими книгами. Весь обслуживающий и медицинский персонал в домах также был русскоязычным.
Дом инвалидов в Прчани, учреждённый в 1930 году, стал настолько известен, что ему покровительствовала королевская семья — в 1934 году заведение посетила сама королева Мария, супруга Александра I Карагеоргиевича. Деятельность дома поддерживало министерство здравоохранения и социальной политики.
Здание, в котором находился Русский дом инвалидов в Прчани. 1930‑е годы
Некоторые русские доктора трудились сразу в нескольких учреждениях, а ещё вели частную практику. Как в случае с преподавателями, выжившие во Вторую мировую врачи-эмигранты остались в Югославии.
Так, в Которском заливе в межвоенный период работал врач Виктор Викул — специалист Военного госпиталя Мелине. Там же трудился доктор Александр Садовский, следивший за здоровьем жителей бухты и окрестных горных сёл.
Наибольшую известность в заливе приобрёл доктор Александр Кампе. Эмигрировав в КСХС в 1920‑х, он осел в Которе, где сразу же приступил к работе по специальности. Кампе занимал сразу две должности: врача Которского военного госпиталя и гарнизонного доктора. По воспоминаниям современников, Александр был готов в любое время идти на помощь к больным, кем бы те ни были. Из-за нехватки гражданских докторов Кампе лечил и обычных жителей Боки, не связанных с военной службой.
Из статьи об Александре Кампе в черногорской газете «Бока». Источник: medicinabar.com/dr-kampe-aleksandar
Семья врача осталась в Которе. Правнук Александра Кампе — Леонид, стал председателем Совета русского национального меньшинства в соседней Сербии. Он занимается историей Которского залива и белой эмиграцией в регионе.
Русские доктора работали во всех уголках Черногории. Некоторые получили медицинское образование уже в КСХС. Затем министерство здравоохранения направляло их в районы, где не хватало работников. После нескольких лет практики в Цетине, Подгорице или Колашине министерство направляло врачей в другие регионы королевства.
В бывшей черногорской столице, городе Цетине, ещё в годы независимости открыли большую больницу, носившую имя князя Данилы I Петровича-Негоша. После Первой мировой войны и вхождения Черногории в состав КСХС учреждение пребывало в упадке.
Большой вклад в возрождение больницы сделал русский доктор Всеволод Новиков. В 1921–1938 годах он был начальником хирургического отделения. Бывший директор клиники Илия Вукотич в работе «Столетие больницы „Данило I“» (1973) писал:
«Благодаря личностным качествам и репутации профессора Новикова в больницу „Данило I“ приезжали больные, которым необходимы были сложнейшие хирургические операции, не только со всей территории бывшего черногорского государства, но и из южной Сербии, Македонии, Боснии и Герцеговины, Далмации, а также со всех отдалённых уголков страны».
Другой известный цетинский врач-эмигрант — Владимир Герасимович, педиатр, трудившийся в городе даже после Второй мировой. По воспоминаниям современников, доктор Герасимович ещё на осмотре безошибочно ставил диагноз. Он постоянно занимался самообразованием: читал профессиональную литературу на русском, сербском и других языках.
В Колашине в межвоенный период трудился доктор Борис Придворский. Высшее образование он получил в Белграде, а после выпуска в 1929 году получил назвачение министерства в Колашин. Там Придворский работал врачом с 1933 по 1939 год, после чего был переведён на новое место.
Русское кладбище в Херцег-Нови
Русские эмигранты и их потомки похоронены по всей территории Черногории. Однако в приморском городе Херцег-Нови существует отдельное Русское кладбище. Оно стихийно сформировалось ещё в начале 1920‑х и поначалу было частью общего городского военного некрополя. Здесь наряду с офицерами и генералами царской армии нашли покой обычные врачи, инженеры и учителя, проживавшие в Боке Которской.
Памятник русским эмигрантам на кладбище в Херцег-Нови
Долгое время кладбище оставалось заброшенным. Его реконструкция — при поддержке России и волонтёров диаспоры — началась в 2005 году. К 2007 году на кладбище возвели церковь имени Фёдора Ушакова, а надгробия расчистили и частично отреставрировали. Русские волонтёры до сих пор проводят субботники, ухаживая за старыми могилами.
Многие эмигранты, упомянутые в этой статье, похоронены именно здесь. Сегодня Русское кладбище стало настоящим памятником беженцам первой волны. Посетить его может любой желающий.
Церковь имени Фёдора Ушакова на Русском кладбище Херцег-Нови
Потомки беженцев и сегодня живут в Черногории, храня память о предках. Многие посвятили себя изучению истории русской диаспоры. Крупнейшим исследованием эмиграции стала книга Зорана Локтионова «Русские в Черногории», изданная в 2011 году. Свою лепту в культурную память вносят и новые переселенцы. В 2014 году Роман Череватенко, незадолго до этого перебравшийся на Адриатику из России, основал в Херцег-Нови Русский культурный центр.
Ежегодно в черногорских Дженовичах проходит литературный фестиваль «Русские мифы»: со всего света сюда приезжают писатели, историки и потомки эмигрантов. 12‑й сезон фестиваля, состоявшийся в 2020 году, посвящался столетию Крымской эвакуации и наследию русской диаспоры.
Игорь «Иша» Петровский и Михаил «Майк» Науменко во Владивостоке, июль 1988 года. Фото из архива самиздатовского журнала «ШТучка»
Давно отыграла последний концерт ленинградская группа «Зоопарк». Но многие друзья и соратники её лидера Майка Науменко (1955–1991) не только живы и здоровы, но и готовы к общению в интернете. В паблике «Ценители группы „Зоопарк“» во Вконтакте идёт активная онлайн-движуха, за которой пристально следит один из админов паблика Иша (Игорь) Петровский — художник, создатель логотипа «Зоопарка», фанатских значков и многого другого.
«До 1991 года у групп были дизайнеры и мерч?!» — спросите вы. «То ли ещё было», — ответит на это Иша. Мы расспросили Игоря о его творческом сотрудничестве с Майком и узнали, как он на кухне красил в ведре «фирменные» футболки и для чего в СССР был нужен логотип с гениталиями на видном месте.
Игорь «Иша» Петровский и Михаил «Майк» Науменко во Владивостоке, июль 1988 года. Фото из архива самиздатовского журнала «ШТучка»
— Для тех, кто родился после 1991 года, слова «дизайнер» и «Советский Союз» — вещи несочетаемые, особенно когда речь идёт о рок-группах. Расскажите, как вы стали дизайнером «Зоопарка» и что входило в ваши обязанности.
— В СССР были дизайнеры. Обычно это слово применялось к создателям одежды, обуви, мебели, автомобилей и другого транспорта. Конечно, в нынешнем смысле оно почти не употреблялось. Чаще встречались художники-оформители.
В трудовой книжке я назывался техником по свету. Но участники «Зоопарка», да и я сам, добродушно и гадко хихикая, звали меня новым тогда словом «дезигнер». С тех пор оно ко мне и прилипло.
Ещё до создания группы Майк иногда просил меня нарисовать что-нибудь. Например, небольшой акварельный портрет Лу Рида (лидер группы The Velvet Underground, один из любимых музыкантов Майка Науменко. — Прим.). Для этой работы он дал мне в качестве образца страницу то ли из Melody Maker (британский музыкальный еженедельник. — Прим.), то ли из NME (New Musical Express — британский музыкальный журнал. — Прим.). Там была не фотография Лу, а какая-то графика, где он был мало похож на себя, как я потом понял.
В другой раз по просьбе Майка я сделал рисунок, где изобразил его в коротких джинсах и старом сером свитере, стоящим у машины Rolls-Royce Silver Shadow.
Уже по своей охоте я акварелью нарисовал Марка Болана (лидер группы T. Rex, ещё один рок-кумир Майка. — Прим.) в виде танцующей ящерицы и задарил Майку этот фантазм, который он прикнопил на стену своей комнаты в родительской квартире. О дальнейшей судьбе этих рисунков мне ничего неизвестно. Кроме портрета Лу Рида, который сохранился в цифре: все могут убедиться, как неудачно он получился. Это чтобы не сказать — не получился вообще.
О чём я жалею, так это о том, что не сохранился лист специально тонированной бумаги А4, где в астрально-геральдической манере было изображено мифическое животное, а чуть ниже как бы готическим шрифтом давалось пояснение: «Вот это Козёл / А это вот Овен / Roll over, roll over, roll over Beethoven» (отсылка к песне Roll Over Beethoven Чака Берри. — Прим.). Вот это, кажется, интересная была картинка.
Портрет Лу Рида, нарисованный Ишей Петровским для Майка Науменко
В 1981 году в Москве был записан концерт «Зоопарка», вскоре изданный как магнитоальбом. Перед этим Майк предложил мне подумать про обложку этого альбома. Его рабочим названием было «Сладкая N в Москве» (по аналогии с дебютным магнитоальбомом Майка «Сладкая N и другие», выпущенном в 1980 году. — Прим.)
И я со всем своим 21-летним энтузиазмом принялся рисовать сидящую на смятых простынях голую женщину с козлиной головой между ног, что намекало на 1955 год — согласно восточному календарю, год Козы, в который появился на свет Михаил Науменко. Также на картинке присутствовали крыса, свинья и обезьяна — покровители басиста, гитариста и барабанщика соответственно. Этот эскиз был всеми одобрен, но, по понятным причинам, использован не был, а название альбома поменялось на Blues de Moscou.
Несостоявшаяся обложка альбома Blues de Moscou. Автор Иша Петровский
Я нарисовал другой вариант, где четыре теперь уже произвольно взятых зверя были собраны в единый кулак, а Майк дополнил рисунок собственноручно выполненной надписью. Но что-то пошло не так, и от этого варианта тоже отказались. В результате бобину оформили фотографиями Андрея «Вилли» Усова (один из наиболее известных ленинградских рок-фотографов. — Прим.).
Вариант магнитоальбома «Уездный город N» c иллюстрацией Иши Петровского, изначально предназначенной для Blues de Moscou
В 1983 году была выполнена довольно дурацкая серия иллюстраций к песням BITLS, которую задумал Майк, обдумали мы вместе, а нарисовал я.
— Написание BITLS вместо The Beatles вам где-то попалось или это авторский прикол?
— Это наш прикол, но не слишком оригинальный. В то время не так уж редко встречались весьма причудливые варианты написания иностранных имён собственных.
Для иллюстраций были понадёрганы цитаты из битловских текстов и переосмыслены так, как их мог бы воспринять в отрыве от остального содержания советский (и не только) алкоголик. Дурь страшная. И всё это Майк подарил на день рождения Коле Васину («главный битломан СССР», создатель крупнейшего в стране музея The Beatles. — Прим.). Николай Иванович нашего специфического юмора не оценил и, кажется, даже оскорбился, в чём я его сейчас прекрасно понимаю. Потом этот идиотический фолиант оказался у Александра Донских (участник группы «Зоопарк» в 1983–1986 годах. — Прим.). Некоторое время назад он его продал.
— Жаль. Не знаете кому?
— Да, он говорил. Это люди мне незнакомые, и я их имён не запомнил. Но картинки по-прежнему в Питере и, вероятно, не пропадут. Со слов Александра, все страницы были предварительно сфотографированы. Кроме того, на днях я нашёл у себя отсканированные листы этого фолианта, почти в полном составе — одного почему-то не хватает. Посылаю вам иллюстрацию к песне Getting Better.
Страница фолианта BITLS с иллюстрацией к песне Getting Better
— Спасибо огромное! Вы делали эти сканы для себя или планировали где-то их опубликовать?
— Сканировал просто, чтоб было, а потом даже забыл об этом. Если новые владельцы фолианта захотят его опубликовать, я, наверное, не вправе возражать, но сам к этому никак не стремлюсь. Может быть, опубликую в Сети отдельные части, если будет какой-то уместный случай.
— Было бы очень интересно однажды увидеть фолиант целиком. Может быть, у вас есть ещё какие-то раритеты, которых нет в Сети и которыми вы могли бы поделиться?
— Есть кое-что, но не знаю, стоит ли показывать. Вот рисунок, о котором я, кажется, не упоминал, и в Интернете он появлялся только раз или два. Это моя иллюстрация к песне Майка «Горький ангел». Имелись в виду эти строчки: «Я гляжу туда, где секунду назад ещё стояла стена. Мой странный гость — тень Сладкой N — смотрит сквозь огонь на меня». Иллюстрация сделана в первой половине 1980‑х и Майку нравилась.
Иллюстрация Иши Петровского к песне Майка Науменко «Горький ангел»
— Тем не менее в первой половине 80‑х ваше сотрудничество с «Зоопарком» на какое-то время затихло?
— Получается, что так. Оглядываясь назад, думаю, что было бы хорошо, если бы Майк обратился ко мне для создания обложек магнитоальбомов «Сладкая N…» (1980), LV (1982), «Уездный город N» (1983) или «Белая Полоса» (1984). Хотя я ничего не имею против того, что было сделано будущей женой Майка Натальей, которая оформляла «Сладкую N…», Вилли Усовым и самим Майком. Тем более что идейку для обложки «Уездного города…» в виде коллажа с узнаваемыми достопримечательностями городов мира я ему подсказал.
Обложка магнитоальбома «Уездный город N». Авторы Александр Старцев и Дмитрий Конрадт, идея Игоря Петровского
— Не знал, что «Сладкую N…» оформляла Наталья. Думал, тоже вы.
— Нет, это была Наташа Кораблёва, будущая Науменко. А ещё раньше Майк просил об этом Татьяну Апраксину (художница, по мнению некоторых исследователей ставшая прообразом Сладкой N. — Прим.). Её варианта я не видел, но знаю, что там была изображена дамская туфля, размер которой Майку не подошёл. А рисунок, сделанный Натальей, был фактически срисован с картинки из какого-то журнала, которую Майк предоставил ей в качестве примерного образца. Использование рекурсии (повторение картинки внутри неё же самой) — это, кажется, Наташина придумка.
Обложка альбома «Сладкая N и другие». Автор Наталья Кораблёва (Науменко)
— Во второй половине 80‑х вы разработали для группы логотип и мерч: значки с символикой коллектива, футболки…
— В 1987 году «Зоопарк» и ещё несколько групп Ленинградского рок-клуба перешли под эгиду культурконторы «Досуг» и принялись гастролировать по городам РСФСР и сопредельных республик. Я не знаю, кому первому тогда пришла в голову идея о продаже сопутствующих товаров (мерча), но изготавливать их предложили мне, за что я взялся с юношеским рвением своих тогда уже 27 лет.
Тогда и был придуман логотип группы с «фаллической» буквой «З» . Мы с Юрой Штапаковым (петербургский художник, гравер. — Прим.) шелкографским способом (печать с помощью трафарета. — Прим.) наносили его на футболки, которые с женой отыскивали там, где удавалось, и красили их в ведре у нас на кухне. Весь этот процесс, как вы понимаете, был совсем не похож на то, как это делается сейчас.
Логотип группы «Зоопарк». Автор Игорь Петровский
— Насчёт буквы «З», в которой, если приглядеться, можно увидеть мужской детородный орган: а для чего это вообще было нужно? Рок-н-ролльный бунт или особое фрейдистское послание?
— И то и другое. Во фрейдизме я, впрочем, не силён, но мне показалось, что есть в этом символе не только протест против [хрен] знает чего, но и нечто зоологически жизнеутверждающее. Как и в самом слове, которое в нём зашифровано.
Первоначально в логотипе присутствовал декоративный элемент, напоминавший повреждённую вольерную сетку. Потом я его удалил по настоятельной просьбе Майка, который видел в этом какие-то понты и намёки на призыв к борьбе, чего он всегда сторонился.
Кроме логотипа группы, были на футболках и другие изображения. Их можно увидеть на фотографиях музыкантов, сделанных во время концертов. Отдельно для барабанщика Валеры Кирилова изготовили футболку с надписью «Никто меня не любит, все только обижают» и «Не бранись» для бас-гитариста Ильи Куликова.
Группа «Зоопарк». Валерий Кирилов (третий слева) в сделанной специально для него футболке «Никто меня не любит, все только обижают»
Были ещё значки, каждый из которых рисовался от руки и существовал в единственном экземпляре. Где они сейчас — неизвестно, но года три назад один из них внезапно обнаружился в коллекции Андрея Хлобыстина (художник, исследователь независимого искусства. — Прим.).
У нас дома тоже хранится один такой значок. Вот фото. Диаметр 4,5 сантиметра.
Фанатский значок «Зоопарка» ручной работы. Автор Игорь Петровский
В недавно опубликованной книге «Майк Науменко. Бегство из зоопарка» её автор Александр Кушнир пишет, что видел на груди Майка пару самопальных значков с надписями «На какие дела сейчас понт, бэби?» и «Бэби, сейчас понт на наши дела!». Такие значки я действительно делал и рассказывал об этом Кушниру. Так что, скорее всего, сам он ничего не видел, а пересказал с моих слов, прикинувшись очевидцем.
— Для чего вообще советской рок-группе нужны были логотипы? Ведь, кажется, на афишах тогда названия ансамблей писались примерно одним и тем же шрифтом.
— Надо сказать, что я придумал только один логотип, который считаю единственным логотипом «Зоопарка». В чём со мной были согласны и все музыканты группы.
Начертание, где в букву «О» помещалась мультяшная зверушка, придумал в начале 80‑х московский художник, имени которого мне узнать не удалось. Оно использовалось для оформления концертных футболок, у каждого из членов группы внутри «О» пряталось своё астральное животное. Как логотип всей группы этот вариант не очень годился. Если убрать из круга картинку с животным, на рисунке появлялась внезапная дырка, и было не очень понятно, для чего она сделана.
Майк Науменко (в центре) в концертной футболке со своим астральным животным — козой
Ещё один вариант, стилизованный под написание почтового индекса, нашёл сам Майк. Это было уже больше похоже на логотип, если бы не неизбежная ассоциация с письмами и посылками, что как-то не вязалось ни с зоологией, ни с физиологией, ни с музыкой. Кроме того, была и до сих пор существует группа под названием «Почта», которую Майк, кстати, весьма ценил. Часто их название писалось и пишется как индекс, что выглядит стильно и уместно.
Магнитоальбом Blues de Moscou с «почтовым» логотипом
Зачем нужен был логотип советской рок-группе, я вам точно не скажу. Он и «там» не у всякой группы есть. С другой стороны, пусть уж лучше будет. В нашем случае практический смысл был в том, что логотип группы — первое, что пришло в голову, когда задумались про изображение для футболок. Технологически в тогдашних условиях проще было печатать логотип, чем рисунок — графика в один цвет и без мелких деталей. Проще говоря, necessity is the mother of invention (голь на выдумки хитра. — Прим.).
— Масштабный рисунок для разворота винилового издания «Уездного города N» со множеством отсылок к текстам Майка вы сами придумали? Или сначала обсудили с Майком, что и как должно быть?
— С разворотом «Уездного города N» так было. Я нарисовал картинку в середине 1980‑х в свободное время и без какой-либо конкретной цели, сидя на рабочем месте художника-оформителя Смольнинского узла связи. Мы там работали вместе с Юрой Штапаковым. Увидев её, Юра захотел сделать по этому рисунку гравюру (офорт). Сделал и напечатал какое-то количество экземпляров. Один из них висел у Майка на стене в комнате коммунальной квартиры на улице Боровой, где он жил с 1980 года.
А уже в 1994 году, когда решили издать «…город N» на виниле, у Паши Краева (организатор квартирных концертов для представителей музыкального андеграунда. — Прим.), если не ошибаюсь, появилась мысль использовать эту картинку. То есть то, что мы видим на развороте, — это не мой оригинальный рисунок, а сделанная по нему гравюра, к тому же отредактированная на компьютере.
Разворот винилового издания альбома «Уездный город N». Рисунок Игоря Петровского
— В бытность дизайнером «Зоопарка» вы вдохновлялись работами других рок-художников или дизайнеров?
— Ничем и никем конкретно. Когда логотип «Зоопарка» уже вошёл в обращение, я однажды заметил, что есть в нём что-то общее с логотипом ФК «Зенит». Футбольным фанатом я никогда не был. Вероятно, так проявило себя питерское бессознательное.
— В качестве художника и дизайнера вы сотрудничали с другими группами и исполнителями или только с Майком и «Зоопарком»?
В 1989 году я сделал обложку для альбома «Сказки» группы «Ноль». Это был их первый LP на «Мелодии». В 2019 году его перевыпустило «Отделение ВЫХОД». В новом издании внутренняя часть обложки выполнена в технологии «псевдо 3D», для чего мой старый рисунок фактически заново отрисовал на компьютере петербургский художник и дизайнер Алексей Воропанов.
То же «Отделение ВЫХОД» в своё время использовало мой рисунок как эмблему серии компакт-кассет «Зоопарк русского рока».
Фотография Игоря Петровского: оформленный им альбом «Сказки» группы «Ноль». Экземпляр из личной коллекции
В 2010‑х годах я сделал обложку CD владивостокской группы «Стёкла». В 2020 году оформил альбом дальневосточного музыканта Сергея «Стеши» Гаврилова. В прошлом году сделал оформление для диджипака с записью концерта группы «300» («Триста»). Это коллектив, созданный «зоопарковцами» Валерой Кириловым и Шурой Храбуновым. В основе репертуара были песни Майка. Сейчас в группе уже нет никого из состава «Зоопарка», но общее направление не изменилось.
Некоторое время назад начал работать над оформлением альбома киевского проекта «Пираты пустоты». По ряду причин это дело затянулось, а в связи с известными событиями оказалось отложено. Надеюсь, не навсегда.
— Можно ли найти где-нибудь полный перечень ваших работ и достижений?
— Нет. Я вообще почти не выкладываю в Сеть свои работы, и у меня нет никакого портфолио. Есть разрозненные фото отдельных работ. Творческие достижения, если под этим понимать звания, награды, перечень выставок, у меня отсутствуют.
— Я слышал, что Майк называл вас «совестью „Зоопарка“». Получилось ли это благодаря тому, что вы были дизайнером группы или, может быть, вопреки?
— Думаю, это вообще никак не связано. Я сам про «совесть „Зоопарка“» услышал от Валеры Кирилова уже после смерти Майка. Совершенно очевидно, что в этом определении иронии чуть меньше, чем сто процентов. Может быть, он имел в виду мою привычку высказывать своё мнение честно и прямолинейно, когда у меня его спрашивали. Так же я поступал и тогда, когда моё мнение никого не интересовало.
— Ваши любимые альбомы за всю историю мировой музыки с точки зрения визуального оформления?
— Их довольно много. Мне очень нравились обложки Close to the Edge группы Yes и Presence группы Led Zeppelin. Это были первые виниловые пластинки, которые появились у меня в коллекции. Разные обложки Yes, оформленные Роджером Дином, потом ещё долго меня привлекали.
Обложка альбома Cheap Thrills группы Big Brother & the Holding Company
В середине 70‑х у меня была любимая книга — чехословацкое издание Beatles Illustrated Lyrics со множеством картинок Алана Элдриджа и других художников. Любил разглядывать обложку Lizard (King Crimson), забавляться с обложкой Physical Graffiti (Led Zeppelin). Позднее познакомился и впечатлился обложками Энди Уорхола для первого альбома The Velvet Underground и Sticky Fingers группы Rolling Stones. Короче, нравились и нравятся до сих пор обложки, где помимо картинки есть ещё какой-то прикол. Отдельная любовь — Роберт Крамб, нарисовавший обложку Cheap Thrills (Big Brother & the Holding Company). Эта обложка — только малая часть того, что он успел сотворить и навалять, дай ему Бог дальнейших творческих успехов.
И да, мне нравятся битловские обложки With the Beatles, Revolver, Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band и фильм Yellow Submarine.
— Вы перечислили только зарубежных художников и альбомы. Из того, что в то же время делалось в нашей стране ничего не было симпатично?
— А что могло быть симпатично, когда ничего почти и не было? В начале 80‑х отечественных альбомов с «нашей» музыкой, пусть даже только на бобинах, было не так много. А тех, что были оформлены какими-то фотографиями или рисунками — ещё меньше. И если с работами Вилли Усова я был знаком, то происходившее за Уралом, и даже Москве было terra incognita и менее доступно, чем, к примеру, многостраничный и крупноформатный фотобуклет под обложкой двойного альбома Quadrophenia (The Who). Обложки, в которые вкладывала свою продукцию фирма «Мелодия», едва ли вообще заслуживали внимания.
Потом, во второй половине 1980‑х, стали выходить альбомы отечественных групп с оригинальным оформлением. Они, конечно, были хорошие, либо очень хорошие, но из тех, что я видел, запомнились немногие. Например, очень скромная внешне обложка «Смотри в оба» группы «Странные игры» произвела впечатление, когда в глазах изображённого на ней волка я увидел силуэт пограничника с собакой.
Нравились графика альбома «Чайник вина» Алексея Хвостенко и «Аукцыона» и обложки группы «Вежливый отказ». У «Авиа» были хорошие обложки. Но советская полиграфия плюс отсутствие финансов легко сводили на нет всё хорошее, что создавали художники и дизайнеры.
Все иллюстрации, использованные в тексте, за исключением двух последних, найдены в сообществе «Ценители группы „Зоопарк“» во Вконтакте или предоставлены Игорем Петровским. Обложки альбомов Cheap Thrills и «Этнические опыты» взяты из сервиса «Яндекс.Музыка».
24 мая исполняется 82 года с рождения знаменитого поэта, эссеиста и драматурга. Наследник культурной среды Ленинграда, Бродский стал феноменом литературы сразу нескольких стран. Он писал стихи на русском и эссеистику на английском, а в 1991–1992 годах даже работал поэтом-лауреатом Библиотеки Конгресса США.
К памятной дате VATNIKSTAN составил «алфавит» поэта. Нобелевская премия, эмиграция, Супермен, анекдоты, любимые авторы — об этом и многом другом читайте в нашем материале.
«Чтобы жить в чужой стране, надо что-то очень любить в ней. Я особенно люблю две вещи: американскую поэзию и дух американских законов».
Именно Соединённые Штаты стали для поэта в эмиграции новым домом. Ему был очень близок дух американского индивидуализма, равно как и джаз. После переезда Бродский работал над книгой избранных стихов и получил место преподавателя в университете с годовым окладом в 12 тысяч долларов. За 24 года эмиграции поэт жил в трёх городах Америки: Энн-Арборе, Саут-Хэдли и Нью-Йорке. В последнем из них первая квартира Бродского находилась на Мортон-стрит, 44 в районе Гринвич-виллидж — это место особенно любила творческая интеллигенция.
С художницей Мариной (Марианной) Басмановой Иосиф Бродский познакомился 2 января 1962 года. Анна Ахматова говорила о ней: «Тоненькая…умная…и как несёт свою красоту…И никакой косметики…Одна холодная вода». Посвящённые «М. Б.» стихи поэт считал «главным делом жизни», собственной «Божественной комедией» Данте, а из-за её измены хотел покончить собой. Сложные отношения пары продлились шесть лет и формально закончились с рождением ребёнка. Для Бродского непростой роман стал вехой личностной эволюции, в стихотворении «Элегия» (1982) он писал:
И набрать этот номер мне
как выползти из воды на сушу.
Приехать в город Святого Марка Бродский мечтал ещё до эмиграции. В эссе «Набережная неисцелимых» поэт вспоминал:
«И я поклялся, что если смогу выбраться из родной империи, то первым делом поеду в Венецию, сниму комнату на первом этаже какого-нибудь палаццо, чтобы волны от проходящих лодок плескали в окно, напишу пару элегий, туша сигареты о сырой каменный пол, буду кашлять и пить и на исходе денег вместо билета на поезд куплю маленький браунинг и не сходя с места вышибу себе мозги, не сумев умереть в Венеции от естественных причин».
Впервые Бродский побывал здесь в конце декабря 1972 года — это были первые преподавательские каникулы после эмиграции. Теперь он будет приезжать сюда практически каждую зиму.
Там же в Венеции, на кладбище Сан-Микеле, Иосиф Александрович был похоронен. На памятнике выбита строка из элегии Секста Проперция: Letum non omnia finit, что можно перевести как «Не всё кончается со смертью».
С 1957 года Бродский участвовал в советских геологических экспедициях в тундру, тайгу, степь. Тяжёлый труд соседствовал со свободой, романтическим представлениями о путешествиях и поиске себя. Там он прочёл стихи Владимира Британишского — участника литературного объединения при Горном институте. Бродский рассказывал: именно этот опыт стал для него первым толчком к самостоятельному творчеству. Неудивительно, что ранние стихи Иосифа Александровича окрашены «горной» поэтикой:
Да будет во мгле
для тебя гореть
звёздная мишура,
да будет надежда
ладони греть
у твоего костра.
Да будут метели,
снега, дожди
и бешеный рёв огня,
да будет удач у тебя впереди
больше, чем у меня.
«Конечно же, Достоевский был неутомимым защитником Добра, то бишь Христианства. Но если вдуматься, не было и у Зла адвоката более изощрённого».
(эссе «О Достоевском»)
В извечном вопросе «Толстой или Достоевский?» Бродский уверенно выбирал второго. В эссе 1984 года «Катастрофы в воздухе», посвящённом русской литературе XX века, он заметил:
«Русская проза пошла за Толстым, с радостью избавив себя от восхождения на духовные Высоты Достоевского… В каком-то смысле Толстой был неизбежен, потому что Достоевский был неповторим».
К признанному классику XIX века поэт обращался во многих работах. Так, в эссе 1980 года «О Достоевском» Бродский отмечает, что Фёдор Михайлович — писатель пророческий. Истоком его величия, по мнению эссеиста, стал русский язык, из «беспорядочной» грамматики которого Достоевский извлёк максимум.
«Я — еврей, русский поэт и американский гражданин».
(цитата из книги Льва Лосева «Иосиф Бродский. Опыт литературной биографии»)
Будущий нобелевский лауреат родился в еврейской семье. Его детство и юность прошли под знаком государственного антисемитизма: в Советском Союзе евреев притесняли, ограничивая доступ к престижным должностям, вузам и выезду за границу. В школе Иосифа называли «жидом», на что он отвечал кулаками.
Однако, как отмечает Лев Лосев, во взрослой жизни с антисемитизмом поэт почти не сталкивался — во многом это было связано с чувством личностной независимости. Бродского также не интересовал сионизм, он никогда не рассматривал Израиль как конечную точку эмиграции.
Бродский был женат один раз, его избранницей стала итальянка Мария Соццани. Впервые она увидела литератора на лекции в Сорбонне в январе 1990 года. Позже Мария написала Бродскому письмо, поэт ответил, началась переписка. Уже в сентябре они сыграли свадьбу. Близкие супругов рассказывают, что Бродский и Соццани действительно были счастливы и влюблены. В 1993 году у них родилась дочь Анна.
Соломон Волков в книге «Диалоги с Бродским» рассказал: именно это стихотворение Евгения Баратынского нобелевский лауреат считал «лучшим в русской поэзии»:
«В „Запустении“ всё гениально: поэтика, синтаксис, восприятие мира. Дикция совершенно невероятная… По-моему, это гениальные стихи. Лучше, чем пушкинские».
Евгений Абрамович сыграл большую роль в судьбе Бродского. В интервью со Свеном Биркертсом литератор делился:
«И Баратынский на меня так подействовал, что я решил бросить все эти бессмысленные разъезды и попробовать писать всерьёз. Так я и сделал: вернулся домой до срока и, насколько помнится, написал первые свои по-настоящему хорошие стихи».
Я ждал автобус в городе Иркутске,
пил воду, замурованную в кране,
глотал позеленевшие закуски
в ночи в аэродромном ресторане.
Я пробуждался от авиагрома
и танцевал под гул радиовальса,
потом катил я по аэродрому
и от земли печально отрывался.
И вот летел над облаком атласным,
себя, как прежде, чувствуя бездомным,
твердил, вися над бездною прекрасной:
всё дело в одиночестве бездонном.
Не следует настаивать на жизни
страдальческой из горького упрямства.
Чужбина так же сродственна отчизне,
как тупику соседствует пространство.
Бродский написал эти стихи в 1962 году. Пожалуй, они лучше всего раскрывают характерное для творчества автора чувство бесконечного одиночества. Мотив «бездомности» неудивителен для эмигранта. Гораздо важнее, что жизнь без «прочной земли под ногами» Бродский всё же считал источником силы, а не слабости.
Бродский не просто любил и уважал котов: в разное время у него дома жили Самсон, Пасик, Ося, Миссисипи, Big Red и Кошка В Белых Сапожках. Кроме того, поэт ассоциировал себя с ними. Литературовед Бенгт Янгфельдт рассказывал: Бродский мог подойти сзади к человеку, к которому питал симпатию, и сказать «мяу».
В 2003 году Андрей Хржановский снял по произведениям автора анимационный фильм с символичным названием «Полтора кота».
«И был город. Самый красивый город на свете. С огромной серой рекой, повисшей над своим глубоким дном, как огромное серое небо — над ней самой».
(эссе «Меньше единицы»)
Бродский родился в 1940 году в Ленинграде, на Выборгской стороне. Поэт не любил такое название города и предпочитал ему Питер.
Первые годы жизни мальчик провёл в доме за Спасо-Преображенским собором. Звенья ограды здания, по воспоминаниям поэта, напоминали «восьмёрки», символ бесконечности. Этот образ автор часто будет использовать в творчестве.
В 1955 году семья Бродского переехала в дом Мурузи на Литейном, 24. Поэт жил здесь в коммунальной квартире № 28 до самой эмиграции в 1972 году — сейчас там находится персональный музей литератора. Позже Бродский опишет эту коммуналку в эссе «Полторы комнаты». Начиналось оно с воспоминания:
«В полутора комнатах (если вообще по-английски эта мера пространства имеет смысл), где мы жили втроём, был паркетный пол, и моя мать решительно возражала против того, чтобы члены её семьи, я в частности, разгуливали в носках».
Биография автора прочно связана с городом на Неве. Собственные стихи — «Еврейское кладбище около Ленинграда» — Бродский впервые читал во Дворце культуры имени Горького на площади Стачек, 4. Адрес любви и музы поэта, Марины Басмановой — улица Глинки, 15. Лирика Бродского наполнена приметами города: Васильевский остров, Невский проспект, парадные, двор на Моховой, Прачечный мост.
Бродский не теряет популярности. О нём издают книги, снимают документальные фильмы, создают мемы. В мемном творчестве особенно преуспел Инстаграм*-аккаунт «llllllll1111llllllllll». Вот яркий пример:
Премию по литературе Бродский получил в 1987 году с формулировкой «за всеобъемлющее творчество, пропитанное ясностью мысли и страстностью поэзии». О присуждении Нобелевки поэт узнал в Лондоне, сидя в китайском ресторане. К новости автор отнёсся с тоской, предвидя постоянные беседы с журналистами.
Нобелевскую лекцию поэта, как пишет Лев Лосев в книге «Иосиф Бродский. Опыт литературной биографии», в целом можно свести к логической цепочке:
«Искусство делает человека личностью, стало быть, эстетика выше этики; высшей формой эстетической практики является поэзия, стало быть, поэтическое творчество есть окончательная цель человечества как вида».
В СССР пресса встретила награждение Бродского продолжительным молчанием.
Студенты Бродского часто рассказывают в интервью о неприятии поэтом невежества. В книге Льва Лосева есть примерный список книг, обязательных к прочтению для учеников литератора:
«Он начинается с „Бхагавадгиты“, „Махабхараты“, „Гильгамеша“ и Ветхого Завета, продолжается тремя десятками произведений древнегреческих и латинских классиков, за которыми следуют святые Августин, Франциск и Фома Аквинский, Мартин Лютер, Кальвин, Данте, Петрарка, Боккаччо, Рабле, Шекспир, Сервантес, Бенвенуто Челлини, Декарт, Спиноза, Гоббс, Паскаль, Локк, Юм, Лейбниц, Шопенгауэр, Кьеркегор (но не Кант и не Гегель!), де Токвиль, де Кюстин, Ортега-и-Гассет, Генри Адамс, Оруэлл, Ханна Арендт, Достоевский („Бесы“), „Человек без свойств“, „Молодой Тёрлесс“ и „Пять женщин“ Музиля, „Невидимые города“ Кальвино, „Марш Радецкого“ Йозефа Рота и ещё список из сорока четырёх поэтов, который открывается именами Цветаевой, Ахматовой, Мандельштама, Пастернака, Хлебникова, Заболоцкого. В архиве Бродского сохранилось несколько вариантов таких списков. Видимо, ему доставляло удовольствие их составлять».
После эмиграции в США в 1972 году Бродский начал преподавать. Поэт работал в Мичиганском, Колумбийском, Нью-Йоркском университетах, колледжах Куинс, Маунт-Холиок и других заведениях. Он вечно опаздывал, держал незажённую сигарету, вздыхал, но и улыбался, рядом — стаканчик с кофе. Занятия Бродского строились всегда одинаково: чтение и последующий разбор стихов. Неизменный спутник — молчание студентов.
Один из учеников поэта, Кристофер Меррил рассказывал: однажды преподаватель задал студентам, очень любившим формат верлибра, написать 80 героических куплетов. В другой раз Бродский поделился с ними: чтобы стать великим поэтом, нужно быть гомосексуалом. Теория строилась на том, что такая ориентация гарантирует автору необходимый статус изгоя и чужака.
Студент Розетт Ламонт в эссе «Иосиф Бродский: поэт в аудитории» вспоминает такой эпизод. В ответ на вопрос, почему человека нельзя научить писать стихи, нобелевский лауреат рассказал:
«Поэт — герой своего собственного мифа. А стихи — это его подвиги. Чтобы совершить подвиг, нужны три вещи: храбрость, развитая мускулатура и, самое главное, божественное участие. Не может быть поэзии без божественной помощи или вмешательства. Так вот, если говорить об обучении, то действительно можно воспитать в человеке храбрость или помочь молодым накачать мускулы, но никак нельзя научить их тому, как получать помощь богов».
В книге Соломона Волкова «Диалоги с Бродским» есть слова поэта о том, что Евгений Рейн стал его главным учителем. Они познакомились на новоселье у Ефима Славинского. Евгений Борисович вспоминал, что в тот вечер хозяин квартиры с порога признался ему: «Тут один молодой поэт не даёт нам веселиться и всё время читает свои стихи». Это и был Бродский. Так началась дружба, продлившаяся до самой смерти Иосифа Александровича.
В беседе с Соломоном Волковым Бродский произнёс:
«Но естественным путем Нью-Йорк в стихи всё же не вписывается. Это не может произойти, да и не должно, вероятно. Вот если Супермен из комиксов начнёт писать стихи, то, возможно, ему удастся описать Нью-Йорк».
Хранительница американской библиотеки поэта Ольга Сейфетдинова даже провела аналогию между Бродским и рисованным героем Сигела и Шустера. Оба оказались в вынужденной эмиграции, стали популярны, и по возрасту почти ровесники.
4 мая 1961 года в СССР был принят указ «Об усилении борьбы с лицами (бездельниками, тунеядцами, паразитами), уклоняющимися от общественно-полезного труда и ведущими антиобщественный паразитический образ жизни». Совершеннолетние и трудоспособные граждане обязаны официально работать, в ином случае их преследовали по закону.
Бродской стал самым известным советским «тунеядцем». Его арестовали 13 января 1964 года, заседания суда прошли 18 февраля и 13 марта. В перерывах между тремя датами поэт пережил сердечный приступ и провёл несколько недель в психиатрической клинике, куда был отправлен на экспертизу. В лечебнице Бродский столкнулся с пытками. Позднее в беседе с Соломоном Волковым поэт рассказывал:
«Ну представьте себе: вы лежите, читаете — ну там, я не знаю, Луи Буссенара, — вдруг входят два медбрата, вынимают вас из станка, заворачивают в простынь и начинают топить в ванной. Потом они из ванной вас вынимают, но простыни не разворачивают. И эти простыни начинают ссыхаться на вас. Это называется „укрутка“».
В итоге Бродского приговорили к пяти годам принудительных работ в Архангельской области. Конечно, настоящим «тунеядцем» поэт не был, но это мало волновало суд. Сам процесс был продолжением травли, начавшейся с напечатанной в 1963 году статьи «Окололитературный трутень». Фрида Вигдорова сохранила цитаты с заседаний суда:
Судья: В части так называемых его стихов учтём, а в части его личной тетради, изымать её нет надобности. Гражданин Бродский, с 1956 года вы переменили 13 мест работы. Вы работали на заводе год, а потом полгода не работали. Летом были в геологической партии, а потом четыре месяца не работали… (перечисляет места работы и следовавшие затем перерывы). Объясните суду, почему вы в перерывах не работали и вели паразитический образ жизни?
Бродский: Я в перерывах работал. Я занимался тем, чем занимаюсь и сейчас: я писал стихи.
Судья: Значит, вы писали свои так называемые стихи? А что полезного в том, что вы часто меняли место работы?
Бродский: Я начал работать с 15 лет. Мне всё было интересно. Я менял работу потому, что хотел как можно больше знать о жизни и людях.
Судья: А что вы сделали полезного для родины?
Бродский: Я писал стихи. Это моя работа. Я убежден… я верю, что то, что я написал, сослужит людям службу и не только сейчас, но и будущим поколениям.
С фотографией Бродский познакомился ещё ребёнком. Его отец Александр Иванович работал фотокорреспондентом. Поэт всю жизнь снимал себя, друзей и города, в которых бывал. В «Предисловии к антологии русской поэзии XIX века» Бродский писал:
«Хорошее стихотворение — это своего рода фотография, на которой метафизические свойства сюжета даны резко в фокусе, соответственно, хороший поэт — это тот, кому такие вещи даются почти как фотоаппарату, вполне бессознательно, едва ли не вопреки самому себе».
За работой
Ц — Цветаева
«Цветаева действительно самый искренний русский поэт, но искренность эта, прежде всего, есть искренность звука — как когда кричат от боли. Боль — биографична, крик — внеличен».
(цитата из книги Соломона Волкова «Диалоги с Иосифом Бродским»)
В интервью Свену Биркерсту литератор рассказывал, что Марина Цветаева изменила не только его представление о поэзии, но и сам взгляд на мир. Там же Бродский отмечает, что чувствует с поэтессой особую связь: ему близка её техника и поэтика. Голос Цветаевой он назвал «самым трагическим в русской поэзии». Этот трагизм отражён не только в содержании стихов поэтессы, но и на языковом уровне.
За время учёбы Бродский сменил пять школ. Учителя отмечали: мальчик способный, много читает, но совсем не старается и вспыльчив. В седьмом классе Бродского оставили на второй год: он получил четыре двойки, в том числе по английскому. В восьмом классе будущий нобелевской лауреат бросил школу и пошёл работать на завод — семья нуждалась в деньгах. Параллельно Иосиф занимался самообразованием. В эссе «Меньше единицы» Бродский рассказывал:
«И вот однажды зимним утром, без всякой видимой причины, я встал среди урока и мелодраматически удалился, ясно сознавая, что больше сюда не вернусь. Из чувств, обуревавших меня в ту минуту, помню только отвращение к себе за то, что я так молод и столькие могут мной помыкать. Кроме того, было смутное, но радостное ощущение побега, солнечной улицы без конца».
«Мне предложили уехать, и я это предложение принял. В России таких предложений не делают. Если их делают, они означают только одно. Я не думаю, что кто бы то ни было может прийти в восторг, когда его выкидывают из родного дома. Даже те, кто уходят сами. Но независимо от того, каким образом ты его покидаешь, дом не перестает быть родным».
(статья «Писатель — одинокий путешественник, и ему никто не помощник»)
12 мая 1972 года Бродского вызвали в ОВИР — отдел виз и регистраций ленинградской милиции, где потребовали от него покинуть Советский Союз. В случае отказа поэту обещали «горячие денёчки». 4 июня Бродский вылетел в Вену по приглашению из Израиля, покинув Родину навсегда.
В работах Бродского юмор, хоть и своеобразный, — нередкое явление. Вот, например, фрагмент речи поэта перед выпускниками Мичиганского университета:
«И теперь, и в дальнейшем старайтесь быть добрыми к своим родителям. Если это звучит слишком похоже на „Почитай отца твоего и мать твою“, ну что ж. Я лишь хочу сказать: старайтесь не восставать против них, ибо, по всей вероятности, они умрут раньше вас, так что вы можете избавить себя по крайней мере от этого источника вины, если не горя».
Ещё Иосиф Александрович любил рассказывать анекдоты, в основном с эротическим подтекстом. Но были и исключения. В книге «Меандр» Лев Лосев вспоминает такой пример:
Я не то что схожу с ума, но устал за лето.
За рубашкой в комод полезешь, и день потерян.
Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла всё это —
города, человеков, но для начала зелень.
Стану спать не раздевшись или читать с любого
места чужую книгу, покамест остатки года,
как собака, сбежавшая от слепого,
переходят в положенном месте асфальт.
Свобода —
это когда забываешь отчество у тирана,
а слюна во рту слаще халвы Шираза,
и, хотя твой мозг перекручен, как рог барана,
ничего не каплет из голубого глаза.
Написанное в 1975 году стихотворение — отражение усталости. Лирический герой не хочет, да и не может больше видеть города и людей. Даже зелень стала слишком яркой, вызывая желание закрыть глаза. Уже всё равно, что читать и что помнить. И никаких слёз.
Чем выше уровень общественного недовольства, тем пристальнее государство следит за любым проявлением свободы слова. Как ни парадоксально, именно такие условия и нужны для расцвета «нелегального» политического юмора — карикатур на государственных деятелей, анекдотов, стихотворений и фельетонов.
Революция 1905–1907 годов, с её бесконечными демонстрациями и забастовками, стала временем настоящего бума отечественной сатирической журналистики. Несмотря на цензурный гнёт, репрессии против авторов и редакторов, всё больше журналов смело критиковали политику власти. VATNIKSTAN рассказывает, о чём писали в этих изданиях и почему они пользовались популярностью.
До событий 1905 года сатирической журналистики в России практически не существовало. Выходили юмористические журналы «Стрекоза», «Шут», «Будильник» и другие. Если они и касались политических тем, то с большой осторожностью. Цензурный комитет зорко следил за этими изданиями, особенное внимание уделяя карикатуре. В книге «Русская сатира Первой революции» (1925), которую составили писатель Владимир Боцяновский и критик Эрих Голлербах, рассказывается, как накануне 1905 года «Стрекозе» запретили публиковать, казалось бы, безобидный рисунок. Художник изобразил русского обывателя, раскладывающего гранпасьянс с подписью внизу: «Хоть убей, ничего не понимаю, а впрочем, очень интересно». По мнению цензуры, картинка «тенденциозно изображала неопределённость настоящего внутреннего положения России».
Цензурный гнёт имел и положительную сторону: люди учились читать между строк, понимать с полуслова то, что подсказывал писатель или художник. Но постоянно прятаться за «эзоповым языком» авторы не могли. Неудачный конфликт с Японией, огромные расходы на войну — больше полутора миллиарда рублей только в 1904–1905 годы — и вызванный ими экономический кризис породили всеобщее недовольство. Забастовки рабочих и студенческие протесты стали обычным явлением.
К «инакомыслящим» власти применяли жёсткие меры: от арестов до разгона протестов оружейными залпами. Печать загнали в тупик. «Россия в эти годы представляла бурлящий котёл, прикрытый довольно плотно герметической крышкой — цензурой», — пишет исследователь сатирической карикатуры, искусствовед Пётр Дульский.
Войцех Коссак. Кровавое воскресенье. 1906 год
Отправной точкой Первой русской революции стало «Кровавое воскресенье». 9 января 1905 года к Зимнему дворцу направились колонны рабочих, чтобы вручить Николаю II Петицию о рабочих нуждах. Петиция не дошла до адресата: стянутые в Санкт-Петербург войска открыли огонь по собравшимся.
Это событие пошатнуло веру в «помазанника божьего» и разрушило многие иллюзии. Одними из первых среагировали писатели и художники — возникла острая потребность в настоящей политической сатире. Весной 1905 года появляются первые сатирические издания — пока что только «листки» — «Эхо», «Колокол», «Парус». Несмотря на простоту оформления, они стали большим шагом вперёд после «беззубого» юмора прошлых лет. Молчавшие до сих пор люди начали перекликаться.
Забегая вперёд, отметим, что обращаться к теме «Кровавого воскресенья» карикатуристы начнут значительно позже. Из работ, посвящённых ему, выделяется рисунок в журнале «Буря» (№ 4, 1906): к угловой колонне Зимнего дворца, довольно далеко от земли, прибита дощечка с надписью: «Высота крови 9 января 1905 года».
«Запрещёнка» в картинках: графика сатирических журналов
«Зритель»
5 июня 1905 года в Санкт-Петербурге вышел первый номер журнала «Зритель». С него в России началось возрождение политической сатиры. Основателем журнала стал художник Юрий Арцыбушев. «Зритель» имел невероятный успех — первый номер, как и все последующие, разошёлся моментально.
Обложка журнала «Зритель», № 1, 1905 год
Перед публикацией Арцыбушеву пришлось «повоевать» с цензорами. Изначально журнал разрешили с условием, что он будет без карикатур. Весь комплект рисунков для первого номера запретили. Как с негодованием писал цензор, редакция «беззастенчиво» представила для первого номера «Зрителя» работы, среди которых:
вместо заглавной буквы «3» — «отвратительная фигура смерти с черве- или змееобразным туловищем»;
усыпальница царей с вьющейся над ней стаей воронья;
две фигуры жандармов с «гнусным выражением лица».
Боцяновский и Голлербах рассказывают, как Арцыбушев многократно обходил запреты, публикуя карикатуры. Художник отдавал на суд цензоров все рисунки. Ему запрещали одни — он заменял их другими. В конце концов, что-то всё-таки разрешали.
Однажды цензору дали картинку, где автор изобразил несколько пар идущих по дороге ног в женской и мужской обуви. Цензор не увидел крамолы и допустил рисунок к печати. Спустя время, когда проверяющий благополучно обо всём забыл, ему подают вторую картинку — те же ноги, но в военных сапогах. Картинка снова кажется безобидной, и её пропускают. Выходит номер «Зрителя», где оба рисунка поставлены рядом — грубые сапоги бегут за ногами в гражданской обуви. Получается ясная картина ареста демонстрантов. Ошибка цензора налицо, но исправить нельзя — он сам одобрил печать.
Журнал «Зритель», № 1, 1905 год
Арцыбушев не только хитрил, но и открыто издевался над цензорами. В первых номерах «Зрителя» художник оставлял на обложке пустое место, поясняя, что вскоре здесь появится важное объявление. В пятом номере на обложке напечатали букву «Р». Через неделю на том же месте было уже две буквы «Ре…». Затем — «Рев…». Цензор, потирая руки, ждал крамольного слова «Революция». Увы, не дождался: многообещающее «Рев…» превратилось в рекламу «Ревельские кильки».
Чаще всего персонажами карикатур были государственные деятели, особенно сам император. Художникам приходилось проявлять изобретательность — «драгоценное изображение особы его Величества» находилось под бдительной охраной. Первой «эзоповой» карикатурой на Николая II стал рисунок маленького мальчика на тоненьких ножках с огромной шишкой на лбу. Он появился в «Зрителе» (№ 10, 1905) за авторством Сергея Чехонина под названием «Чёрная сотня» (общее имя крайне правых организаций в России 1905–1917 годов, которые стояли на позициях монархизма и жестоко наказывали бунтовщиков. — Прим.).
Чехонин обратился к известному инциденту, случившимся с Николаем, когда тот ещё цесаревичем посетил Японию. По недоразумению японский полицейский ударил гостя по лбу, отчего у последнего остался шрам. Чехонин блестяще использовал популярность полученной шишки.
Сергей Чехонин. Чёрная сотня. «Зритель», № 10, 1905 год. Подписи добавлены позже авторами Боцяновским и Голлербахом в книге «Русская сатира первой революции»
Помимо комичного силуэта императора, в карикатуре «Чёрная сотня» художник изобразил Александра III, Иоанна Кронштадтского, некоторых великих князей и целый ряд министров. Миниатюрная виньетка не привлекла внимания цензора и чудом проскочила. Удивлённый неожиданным разрешением, Арцыбушев увеличил рисунок почти втрое и поместил на разворот журнала. Под картинкой была едва заметная подпись «25 силуэтов» и цифра «4». Читатели сразу узнали всю «чёрную сотню». Во главе, а точнее, в её руках, находился сам царь. Смысл рисунка дошёл до Цензурного комитета, как всегда, с опозданием.
Образ неразумного ребёнка хорошо «ложился» на представление о Николае II как о слабом правителе. Вскоре от мальчика осталась только шишка, причём еловая. Достаточно было изобразить её на рисунке, чтобы читатели поняли, о ком речь.
Сергей Чехонин. Сказка об одной мамаше и нечистоплотном мальчике. «Зритель», № 21, 1905 год. Витте в образе «мамаши» ищет насекомых в волосах тощего мальчика с шишкой на макушке. На заднем плане в виде марионеток представлены члены кабинета министров: министр финансов Иван Шипов, министр иностранных дел Владимир Ламсдорф, военный министр Александр Редигер и другие.
Сатирическая изобретательность «Зрителя» приводила цензоров в бешенство.
Вскоре цензурный комитет начал запрещать практически всё. Так, представленный журналом рисунок с горящей на подоконнике свечой не допустили к публикации. Образ свечи, по мнению проверяющих, символизировал «догорающее самодержавие». Но даже эту печальную ситуацию Арцыбушев обратил в остроумную шутку. Появился новый номер «Зрителя» (№ 8, 1905) без карикатур, но с рисунком скорбной фигуры редактора, одиноко гуляющего по страницам опустошённого цензурой журнала.
Обложка журнала «Зритель», № 8, 1905 год
2 октября 1905 года «Зритель» запретили, но ненадолго — следующий номер выйдет в конце того же месяца. Этому способствовал Манифест 17 октября 1905 года, даровавший подданным гражданские права: неприкосновенность личности, свободу совести, собраний и — к радости редакторов — свободу печати.
Новый номер «Зрителя» Арцыбушев не отправлял Цензурному комитету. Содержание журнала было довольно смелым. Так, обложка изображала шествие манифестации с красными флагами, развевающимися на фоне колоннады Казанского собора. На первый план художник поместил городового, отдавшего честь красному знамени.
Обложка журнала «Зритель», № 18, 1905 год
На третьей странице оказался рисунок Чехонина с двумя приближёнными государя, постоянными героями карикатур. Первый — бывший обер-прокурор Синода Константин Победоносцев в виде лягушки, второй — кланяющийся ему министр внутренних дел Пётр Дурново, откормленный кабан. Образ лягушки был просто насмешкой над внешностью Победоносцева. Кабан же — прямая отсылка к дипломатическому скандалу, в котором Дурново оказался замешан ещё при Александре III. Будучи директором департамента полиции, он пытался выкрасть письма любовницы испанского посла. Оскорбившись, иностранный гость дал пощёчину Дурново, а разгневанный Александр III вынес краткую резолюцию: «Убрать вон эту свинью». «Свинью» убрали, однако при Николае II Дурново возвысился вновь.
Сергей Чехонин. Карикатура на Дурново и Победоносцева. «Зритель», № 18, 1905 год. Последний после выхода Октябрьского манифеста был уволен с должности обер-прокурора Синода и члена Комитета министров
Чехонину также принадлежит ядовитая карикатура на Манифест 17 октября. Художник изобразил прообраз конституции в виде хрупкого карточного домика с подписью: «Просят не дуть». Рисунок оказался пророческим — домик вскоре разлетелся. Свобода слова, наряду с прочими обещаниями Манифеста, оказалась фиктивной: с 24 ноября в стране действовали Временные правила о печати. Теперь любое издание, нарушившее статьи Уголовного уложения, преследовали по суду. Особенно строго карались прямые призывы к свержению власти и «оскорбление Величества».
Сергей Чехонин. Наша конституция — просят не дуть. «Зритель» № 19, 1905 год
Вскоре в одном из номеров «Зрителя» появился созданный Чехониным проект медали: журнал предлагал выбить её в честь обещанной, но так и не дарованной свободы слова. В центре медали помещался скованный по рукам и ногам художник. Звенья цепи состояли из силуэтов голов августейших персон и сановников, которых Чехонин изображал на рисунке «Чёрная сотня»: Николай II, Марина Фёдоровна, Великий князь Владимир Александрович, Иоанн Кронштадтский и прочие. Закованный в кандалы художник не бросает дело и зажатой в зубах кисточкой рисует еловую шишку.
Страница из журнала «Зритель» с рисунком Сергея Чехонина. № 24, 1905 год
В декабре 1905 года Арцыбушева, как редактора «Зрителя», привлекли к уголовной ответственности за ряд текстов. Среди них была и пословица: «Царский манифест — для известных мест». Вскоре журнал снова закрыли. В 1906 году вышли ещё два номера, после чего «Зритель» надолго замолчал.
Однако, несмотря на суды и аресты, в конце 1905 года появляются новые сатирические издания. «Они сыпались один за другим, как звёзды в августовскую ночь, — пишет о том времени Пётр Дульский, — одни остроумные и язвительные, другие пошлые и тупые; их ловили на улицах, кромсали на куски в типографиях, но их количество только росло».
«Жупел» и «Адская почта»
2 декабря 1905 года вышел первый номер журнала «Жупел» (в церковно-славянском языке — горящая сера или смола, уготованная в аду грешникам. — Прим.), основанный книгоиздателем Зиновием Гржебиным. Несмотря на короткую жизнь — всего три номера, — журнал привлёк множество читателей уникальным оформлением. Гржебин собрал талантливых художников, многие из которых участвовали в знаменитом «Мире искусства». Среди них Иван Билибин, Мстислав Добужинский, Борис Кустодиев и другие. В журнале не было залихватской сатиры «Зрителя» — почти все работы художников наполнены горечью и трагизмом.
Обложка журнала «Жупел», № 1, 1905 год
На обложку первого номера «Жупела» поместили иллюстрацию Бориса Анисфельда. На фоне красного зарева виднеются виселицы с повешенными, земля усеяна трупами, над ними — красные чудища с птичьими головами. Внизу надпись: «1905 год». Рисунок показал последствия жестоких мер, применённых властями для подавления волнений в городах и деревнях. Протест ширился, несмотря на число арестованных и убитых.
В том же номере — не менее мрачная работа Валентина Серова. Расстрел демонстрантов в «Кровавое воскресенье» художник зарисовал с натуры. По воспоминаниям дочери, отец находился в Академии художеств, когда увидел в окне толпу с иконами и портретами. Он заметил оружейный залп, как упали раненые и убитые. Рисунок сопровождают строчки из песни, звучащие как горькая усмешка: «Солдатушки, бравы ребятушки, где же ваша слава?»
Владимир Серов. Солдатушки, бравы ребятушки, где же ваша слава. «Жупел», № 1, 1905 год
Ещё одна иллюстрация — «Октябрьская идиллия» Мстислава Добужинского. На рисунке — залитая кровью стена. Рядом наклеен обманувший ожидания Манифест, прибита благотворительная кружка Красного Креста. Невыносимо страшной кажется брошенная на панели кукла, потерянная убежавшей или убитой девочкой. Лежащая рядом калоша будит в памяти жуткую подробность «Рассказа о семи повешенных» Леонида Андреева, написанного позже, в 1908 году:
«Складывали в ящик трупы. Потом повезли. С вытянутыми шеями, с безумно вытаращенными глазами, с опухшим синим языком, который, как неведомый ужасный цветок, высовывался среди губ, орошённых кровавой пеной, плыли трупы назад, по той же дороге, по которой сами, живые, пришли сюда. И так же был мягок и пахуч весенний снег, и так же свеж и крепок весенний воздух. И чернела в снегу потерянная Сергеем мокрая, стоптанная калоша».
Мстислав Добужинский. Октябрьская идиллия. «Жупел», № 1, 1905 год
Гвоздём первого номера стал рисунок Гржебина «Орёл — оборотень, или Политика внешняя и внутренняя». Картинка-перевёртыш изображает русский герб, за которым скрывается оголённый зад Николая II. О смелой карикатуре французский искусствовед Джон Картре напиcал:
«…это — Николай II, показывающийся в глазах Европы как конституционный монарх… Для Европы он прячет срамоту тиранического деспотизма под складками своей мантии, на которой упомянуто „Конституция“».
Зиновий Гржебин. Орёл — оборотень, или Политика внешняя и внутренняя«. «Жупел», № 1, 1905 год
Уже на следующий день после выхода первый номер «Жупела» запретили. Но из тиража в 70 тысяч полиция смогла конфисковать лишь 500 копий — журнал раскупили моментально. Вскоре Гржебина арестовали «за дерзостное неуважение к верховной власти» и присудили шесть месяцев заключения.
Арестован был и второй номер «Жупела», посвящённый декабрьскому восстанию в Москве. Оно длилось с 22 по 31 декабря (с 9 по 18 декабря по старому стилю) и было жестоко подавлено. Рисунок Кустодиева «Вступление» изобразил идущую по улицам смерть — огромный окровавленный скелет шагает по городу, унося жизни людей. В 1920 году Кустодиев напишет картину «Большевик», которая композиционно напоминает «Вступление». Пожарища превратились в красные знамёна, скелет оброс плотью и примерил образ русского пролетария.
Борис Кустодиев. Вступление. «Жупел», № 2, 1905 год
«Умиротворение» Добужинского демонстрирует тонущий в багровом море Кремль, над которым выгнулось дугой бело-красное подобие радуги.
Мстислав Добужинский. Умиротворение. «Жупел», № 2, 1905 год
Завершил апокалиптическую серию Борис Анисфельд. На рисунке «Новый год» художник показал погибающий город с сидящими сверху чудовищами. Сцену дополняет солнечное затмение.
Борис Анисфельд. Новый год. «Жупел», № 2, 1905 год
На обложке третьего номера жуткий рисунок Добужинского — скелет в богатом убранстве, растянувшийся в мягком кресле перед маленькой девочкой. С черепа сползла маска, напудренный парик брошен на пол. На кистях обеих рук — изображение царской короны.
Мстислав Добужинский. 1905–1906. «Жупел», № 3, 1905 год
Особый интерес вызвала иллюстрация Билибина «Осёл. В 1/20 натуральной величины». Вот что писал о ней Картре:
«…взята рамка одного из портретов Николая II, вульгаризованных до бесконечности благодаря народной русской торговле изображениями… и в ней бюст императора просто заменён ослом, который немножко удивлён, видя себя находящимся в подобной обстановке. Это не карикатура, но это сатира весьма дерзкая, какая только могла быть нарисована».
Иван Билибин. Осёл. В 1/20 натуральной величины. «Жупел», № 3, 1905 год
На весь тираж третьего номера также наложили арест. Гржебина осудили на 13 месяцев крепости, с запретом работать издателем на пять лет. 7 февраля 1906 года журнал закрыли. Однако, даже находясь в заключении, Гржебин удержал почти всю редакцию и многих авторов. Вскоре он основал «Адскую почту» — фактически прежнее издание под новой вывеской. Чтобы обойти официальный запрет, журнал оформили на художника Евгения Лансере.
Борис Кустодиев. Карикатура на председателя Совета министров Ивана Горемыкина. «Адская почта», № 2, 1906 год
В «Адской почте» публиковали карикатуры на видных чиновников. Например, на известных жестокостью министров внутренних дел Петра Дурново и Петра Столыпина, подавившего Декабрьское восстание в Москве генерал-губернатора Фёдора Дубасова, «не жалевшего патронов» петербургского генерал-губернатора Дмитрия Трепова. Автором большинства портретов стал Борис Кустодиев. Он хорошо изучил этих персонажей, помогая Илье Репину с масштабной картиной «Торжественное заседание Государственного совета 7 мая 1901 года в день столетнего юбилея со дня его учреждения» (1903).
Борис Кустодиев. Карикатура на министра финансов и члена Государственного совета Владимира Коковцова. «Адская почта», № 3, 1905 год
Журнал прожил немногим больше предшественника — «Адская почта» продержалась три номера. Четвёртый подготовили, но он был конфискован прямо в типографии.
«Пулемёт»
Основанный журналистом Николаем Шебуевым, «Пулемёт» сразу обратил на себя внимание смелыми текстами и иллюстрациями. На задней обложке первого номера, выпущенного в ноябре 1905 года, красовалась едкая карикатура: поверх текста Манифеста 17 октября оттиснут след запачканной кровью руки. Подпись гласила: «К сему листу свиты его величества генерал-майор Трепов руку приложил» (намёк на суровые меры, предпринятые генерал-губернатором для преследования «неугодных» режиму. — Прим.) Номер имел колоссальный успех. Полиция отбирала журнал у газетчиков, а те прятали его по квартирам или по ближайшим лавкам. Кровавый отпечаток стоил Шебуеву свободы — за «оскорбление Величества» и «дерзостное неуважение к верховной власти» журналиста арестовали и заключили в крепость на один год.
Николай Шебуев. Карикатура на Октябрьский манифест. «Пулемёт», № 1, 1905 год
«Манифестом 17-го октября, — говорил на суде прокурор, — дарована свобода печати, но не разнузданность». Дело «Пулемёта» послужило началом длинного ряда литературных процессов начала XX века. Осуждённый Шебуев сочинил пародийное предостережение для коллег:
Даровал свободу
Слова манифест.
На год, на два года
Садят под арест.
Требуют залога
Гласности кроты.
Подожди немного,
Посидишь и ты…
Неизвестный художник. Вот мчится тройка удалая. «Пулемёт», № 4, 1906 год
В тюрьме Шебуев написал исповедь «Они», также опубликованную в «Пулемёте»:
«Я оскорбил их ничтожество, а меня будут судить за оскорбление Его Величества! <…> Я чёрные типографские буквы Манифеста закрыл красной типографской краской. А они самую душу Манифеста залили кровью. И в тюрьме не они, а я…»
Находясь в заключении, он всё равно составлял номера «Пулемёта», писал, занимался корректурой, заказывал рисунки. Журнал жил, но держался недолго — вышло лишь пять номеров и один «экспресс». В последнем номере на обложку поместили рисунок женщины, у которой в одной руке браунинг, а в другой знамя. Подпись: «У баррикады — начало». На обратной стороне журнала — та же женщина, но убитая, со словами: «У баррикады — конец».
Автор не указан. У баррикады. «Пулемёт», № 5, 1906 год
«Стрелы», «Пули», «Бурелом»: поэзия в сатирической прессе
Литературовед Александр Нинов в книге «Стихотворная сатира первой русской революции 1905–1907 годов» сообщает: только с 15 декабря 1905 года по 25 января 1906 года в городах России закрыли 78 изданий и арестовали 58 редакторов. Но сатирические журналы всё равно выходили — суды не успевали рассматривать скопившиеся «литературные дела».
Нам сдаваться нет охоты,
Нам угрозы не страшны:
«Пули», «Бомбы», «Пулемёты» —
Всё готово для войны!
По «Сигналу» «Пулемёта»
«Жупел» «Пламенем» объят.
И в изменников без счёта
«Стрелы» с «Пулями» летят.
Даже «Зритель» безучастный
Им устроил «Бурелом»,
Словно кровью, красной краской
Обагряя всё кругом.
Автор не указан. Чёрная собака олицетворяет свирепствующую цензуру. Обложка журнала «Пламя». № 1, 1905 год
Это залихватское стихотворение неизвестного автора появилось в начале 1906 года в журнале «Сигналы». Действительно, на рубеже 1905–1906 годов сатирическая журналистика переживала настоящий бум. По улицам разносились задорные голоса газетчиков, изощрявшихся в прибаутках: «Журнал „Стрелы“ очень смелый — долго ли жить будет», «„Свобода“ — для всего народа», «„Нагаечка“ — бьёт тем же концом, да по другому месту», «„Сигнал“—патронов не жалеть» («холостых залпов не давать, патронов не жалеть» — такой приказ при беспорядках отдал войскам петербургский генерал-губернатор Дмитрий Трепов. — Прим.). Графика многих новых журналов не дотягивала до уровня «Жупела» и «Зрителя». Но печатавшиеся там литературные произведения, в особенности хлёсткие афоризмы и насмешливые стихотворения, безусловно, заслуживают внимания.
Я пришёл к тебе с приветом —
Рассказать, что солнце встало
И что ночь кровавым светом
Над землёй затрепетала…
Что объявлена свобода
(И на истинных началах!),
Что тюрьма полна народа,
И сидят уж в частных залах;
Что с печати все запреты
Сняты, с правды спали гири,
Что закрыты все газеты,
А редакторы в Сибири…
А вот подражание «Молитве» Лермонтова — стихотворение «Совет» Сергея Галанского (Юмористический альманах «Избиратель», № 6, 1906) о провластных изданиях:
В минуту жизни трудную,
Коль нет иных газет,
Бери «Россию» блудную, —
Вот мой тебе совет.
В ней сила полицейская,
Там факты хороши,
Там льётся мысль лакейская
Из проданной души;
Там пишут убедительно;
Попробуй-ка читать, —
Захочешь положительно
Продать себя, продать…
Вместе с художниками-карикатуристами поэты высмеивали политиков. Разумеется, не обошли вниманием и государя. Но если в карикатурах личность Николая II маскировали за различными образами, то в литературных произведениях авторы не стеснялись обращаться к нему открыто. Константин Бальмонт посвятил императору стихотворение, полное горечи и злости. Оно было опубликовано в газете «Красное знамя» (№ 1, 1906):
Он трус, он чувствует с запинкой,
Но будет, час расплаты ждёт.
Кто начал царствовать — Ходынкой,
Тот кончит — встав на эшафот.
(Ходынка — давка, возникшая из-за бесплатной раздачи «царских гостинцев» 18 мая 1896 года в дни коронации Николая II. Больше тысячи человек погибло, несколько сотен было изувечено. — Прим.)
Автор не указан. Зачитался. «Бурелом», № 1, 1905 год. Николай II читает «Правительственный вестник», не замечая, как ножки его кресла подгрызают крысы. За окном военные стреляют в демонстрантов
Говоря о Николае II, нельзя не упомянуть его правую руку — премьер-министра Сергея Витте. На рисунках его чаще изображали «нянькой» государя. В литературных произведениях авторы отзывались о министре иначе, называя трусом и лжецом, что не встал на защиту свобод, обещанных Манифестом. Из стихотворения Бенедикта Катловкера «Баллада о премьере», опубликованного в журнале «Спрут» (№ 2, 1906):
Когда в разгар борьбы суровой
Граф Витте нежным голоском
Вдруг запоёт о жизни новой,
Наобещав тебе притом
Свобод, и прав, и льгот не в меру, —
Не верь премьеру!
<…>
Когда с улыбкой и с подходцем
Граф Витте вдруг заговорит,
Что бунт затеян инородцем,
Что патриотам надлежит
Не следовать его примеру, —
Не верь премьеру!
Но если, в бой вступив неправый,
Граф Витте грозно закричит,
Что он зальёт волной кровавой
Всю Русь, что он её сразит,
Закутав в дым, в огонь и в серу, —
Поверь премьеру!
Автор не указан. Портной. «Сигнал», № 3, 1905. Витте штопает российский герб
Едва ли не самым отвратительным вышел в сатирическом зеркале Дурново. Общественность не могла примириться с тем, что конституционные свободы поручили проводить в жизнь человеку, который арестовал, сослал в Сибирь и казнил сотни людей за стремление к этим свободам. Строки из стихотворения Ивана Скворцова «Песнь торжествующего Дурново» о жёстких действиях министра («Паяц», № 3, 1906):
Раз кто задумал бастовать
Иль к забастовке призывать —
Арестовать, арестовать!
<…>
Кто станет митинги сзывать
И прокламации бросать —
Арестовать, арестовать!
Автор не указан. Гонка на звание первого почетного всероссийского шарлатана«. «Волшебный фонарь», № 3, 1906 год. Впереди — Витте, которого догоняют Дурново и Трепов
Многие журналы откликнулись на невинный, казалось бы, эпизод: весной 1906 года дочь Дурново произвели во фрейлины императрицы. Счастливый отец дал по этому поводу большой бал в Министерстве внутренних дел. Придворная знать и дипломаты не желали танцевать кадриль в «охранке», так что зал заполнили чины жандармерии и полиции. Язвительным шуткам в печати не было конца. Стихотворение Давида Гликмана из журнала «Спрут» (№ 12, 1906):
— Вы слышали: был бал у Дурново…
Прекрасный бал… — И что же, ничего?..
— Как — «ничего»? И пили, и плясали…
Играли в винт, и в фанты, и в лото…
Так весело… — Да нет, я не про то!..
— Про что же? — Никого не расстреляли?!
Не менее ядовиты произведения, адресованные суровому «хранителю трона» Трепову. Слова «патронов не жалеть» стали позорной кличкой, приставшей к нему как клеймо. До завершения революции он не дожил и скончался осенью 1906 года. Порфирий Казанский сочинил по этому поводу саркастическую эпитафию, которая вышла в журнале «Ёрш» (№ 14, 1906):
Здесь Трепов погребён. Вреда он сделал много.
«Патронов не жалел», свободу он губил;
Но мы судить его не будем слишком строго —
Свободе послужил и он, хотя немного:
Он от себя страну теперь освободил.
Литературных произведений, адресованных деятелям времён революции, так много, что из них можно составить отдельный сборник. Не менее популярны были тексты, посвящённые политическим событиям. После обманувшего ожидания Манифеста у людей отпало доверие к инициативам властей, а сам документ вызывал лишь насмешки. Строки из стихотворения «Наша конституция» неизвестного автора, опубликованного в журнале «Саратовский дневник»:
Стонет стоном люд голодный,
Спят отечества отцы;
Бюрократ за счёт народный
Строит целые дворцы.
Составляя планы, сметы,
Гордо смотрит «сверху» плут…
Что за диво? — Это?.. Это…
Конституцией зовут…
Карикатура Александра Любимова. Чиновники пускают в толпу мыльные пузыри с надписями «Конституция», «Свобода слова», «Свобода собраний». «Серый волк», номер не указан, 1905 год
Важный пункт Манифеста — создание Государственной думы, призванной ограничить полномочия монарха, — тоже восприняли скептически. В журнале «Леший» (№ 2, 1906) вышло стихотворение неизвестного автора, посвящённое Думе I созыва, где автор, критикуя двухпалатный парламент, пишет:
Как на рубище заплаты,
Вдруг явились две палаты,
Торжествуй же, храбрый росс!
Только вот один вопрос:
Будет ли ума палата?..
Это, кажется, сверх штата.
Похожим было отношение и к выборам в Думу. Недовольство вызвал тот факт, что фактически право голоса получили лишь привилегированные и состоятельные граждане. (Выборы проводились по неравноправной системе имущественного и социального ценза, где голоса курии землевладельцев значительно перевешивали голос крестьян и рабочих. — Прим.) Свобода выбора же на практике не гарантировалась. На многих избирательных участках находились «наблюдатели»: священник, волостной старшина, писарь или урядник, которые либо агитировали за определённого кандидата, либо открыто следили за голосующими. «Неправильное» голосование было чревато неприятными последствиями. Об этом красноречиво свидетельствует стихотворение Родиона Менделевича «Перед выборами» из журнала «Искры» (№ 43, 1906). Оно посвящалось выборам в Государственную думу II созыва:
…для выборов законы
Другие пишут нам,
И шествуют шпионы
За нами по следам…
Ведётся тонко дело
В теперешний момент,
И устранён умело
«Опасный элемент»…
И жутко мне, создатель,
Никак я не пойму:
Я — русский избиратель
Иль кандидат в тюрьму?..
Тема репрессий, чиновничьего и полицейского произвола, арестов и репрессий не сходила с уст сатириков. Из стихотворения Василия Адикаевского, напечатанного в журнале «Спрут» (№ 6, 1906):
Не оттого ли к нам несётся стон страны,
Не потому ль на Русь посыпались напасти,
Что многие теперь правители сильны
Не силою ума, а только силой власти?
Автор не указан. Апофеоз 17 октября. «Стрелы», № 9, 1906 год
Ещё одно стихотворение о положении страны в начале XX века (и не только), вышедшее в журнале «Альманах» (№ 1, 1906):
Печально всё в родимой стороне…
Грядущее окутано туманом,
И счастье только грезится во сне
Чарующим и сладостным обманом!..
И снилось мне: дыханием весны
Согрета грудь любимого народа,
И счастие излюбленной страны
Венчает лавром юная свобода…
Но сон прошёл — остался лишь кошмар
Да мрачные пугающие грёзы!..
На сцене вновь — с телятами Макар,
Опять всё те же — Сидоровы козы!..
Расцвет сатирической прессы в России продлился недолго. Роспуск I Думы в июле 1906 года привёл к власти Столыпина, который стал председателем Совета министров, сохранив пост министра внутренних дел. Полицейский и административный произвол в стране стал ещё более свирепым. Стихотворение Сергея Галанского из юмористического альманаха «Избиратель» (№ 6, 1906), в красках описывает все «прелести» столыпинского режима. Романтические мотивы Афанасия Фета «Шёпот, лёгкое дыханье…» автор наполнил новым содержанием:
Ропот. Ложка без движенья.
В пищу — лебеда.
На военном положенье
Сёла, города.
Ночью — обыск, днём — шпионы,
Страх, что донесут.
Вечно новые законы,
Скорострельный суд.
Запрещения, угрозы
Нынче, как вчера.
И страдания, и слёзы,
И — ура! Ура!!!
Сергей Чехонин. Суд скорый, но немилостивый или интересное представление. «Маски», № 6 1906 год
В тюрьмы толпами отправляли редакторов, авторов и даже газетчиков, заподозренных в продаже запрещённых журналов. В конце 1906 года сатирические издания начали исчезать одно за другим. Некоторые, не дожидаясь властей, закрывались сами. Содержание тех журналов, что ещё оставались на плаву, становилось беднее. Публика брала их неохотно, и они тоже вскоре переставали выходить. Русская сатира на время замолчала. Впоследствии вместо бурного потока журналов в 1908 году возник одинокий «Сатирикон», принадлежащий новому периоду политической истории.
За годы Первой русской революции художники-карикатуристы и поэты-сатирики создали замечательные документы эпохи. Журналы предавали всеобщему осмеянию влиятельных политиков и открыто говорили о происходящем в стране. Многое из написанного и нарисованного в те годы и сегодня поразит читателя остроумием, злостью, меткостью слова и штриха.
31 мая 2022 года в Москве SOUND UP совместно с театром «Практика» и Мастерской Брусникина покажут документальную оперу «Аскет», посвящённую правозащитнику и академику Андрею Сахарову. Режиссёром оперы выступил Юрий Квятковский, композитором — Николай Попов, а драматургом — Михаил Дегтярёв.
В опере соединены образ и элементы биографии академика Сахарова, античная мифология, библейские сюжеты и история итальянского монаха Джордано Бруно, казнённого инквизицией за революционные идеи об устройстве мира и космоса. Это смешение, переведённое в пространство метафор и искусства, затрагивает тему «трагического архетипа» человека науки, трагедию вечного поиска и познания бытия. Драматург Михаил Дегтярёв отмечает:
«Познание Вселенной во всех её проявлениях — от вопросов морали до космологических проблем — придаёт жизни черты высокой трагедии. Её суть в том, что поиск истины никогда не заканчивается и всегда остро воспринимается людьми, не важно, какой эпохи. В „Аскете“ мы исследуем этот трагический архетип сквозь призму судьбы великого учёного и общественного деятеля, его идей и их последствий».
Всё это раскрывается через музыку и сценографию. Причём эти формы выразительности соединены: специально для оперы были созданы разнообразные электромеханические аппараты, музыкальные инструменты.
«Аскет» пройдёт 31 мая 2022 года в Музее Москвы, где архитектура XIX века соединится с современной оперой и мультимедиа. Узнать больше и найти билеты вы сможете на сайте фестиваля SOUND UP, а факты об Андрее Сахарове — в их телеграм-канале.
Перед оперой, 26 мая, состоится дискуссия «Андрей Сахаров: Истина. Любовь. Свобода», участниками которой станут близкие и коллеги Андрея Сахарова и авторский коллектив оперы.
Серая парадная, тусклое утро, прокуренная куртка и вечное похмелье — это Лёха бредёт по питерским улицам 2000‑х годов. Город дёргается «тёмно-зелёной волной»[1], не оставляя надежды на завтрашнее утро.
Лёха Никонов — не только фронтмен «Последних танков в Париже», но также необычно пронзительный для эпохи поэт. Его главная книга — выпущенные в 2009‑м «Нулевые». Это трилогия, составленная из трёх сборников: «НеХардКор» (2003), «Техника Быстрого Письма» (2005) и «Галлюцинации» (2008).
Поэзия Никонова исповедальна — автор не даст читателю повода усомниться в искренности своего героя. Правда жизни здесь соседствует с едкой иронией, доведённой до «чернухи» и дорожной грязи. VATNIKSTAN зовёт погрузиться с поэтом в темноту питерских подворотен, пыльных лестниц и чердаков.
Обложка сборника «Нулевые». 2009 год
Российская поэзия нулевых находилась под сильным влиянием постмодерна. Лирический субъект в ней дробился инструментами деконструкции — тот же Дмитрий Воденников испытывал к этим метаморфозам большой интерес.
Но стихи Лёхи Никонова выбиваются из общего ряда. Он всегда творил цельные образы — во многом автобиографичные, без намёка на быструю эволюцию. Герой Лёхи — панк по духу и образу жизни; анархо-индивидуалист, как сам автор. Если перефразировать Юрия Тынянова (описавшего в двух словах творчество Блока), сам Никонов — главная лирическая тема для Никонова. [2]
От стихотворных монологов Лёхи веет ореолом маргинальности, вызова окружающему миру. Тема исповеди особенно сильна в «Технике Быстрого Письма»: здесь «я» поэта выпускает на волю тёмные химеры души. Но за грязью жизни, наркотической завесой и декадентской усталостью кроется неприглядная истина:
Это не озлобленность, поверьте,
Это отчаяние. [3]
…Молодой поэт, недавно купивший в выборгском магазине чёрную ручку «Паркер», тратил много времени на пригородные электрички. Долгое время он жил в режиме «маятниковой миграции», чтобы наконец оказаться в тёмном подвале культового питерского клуба TaMtAm (1991–1996), у самых истоков альтернативной сцены России.
Здесь рождался новый звук и шли смелые эксперименты, подпитываемые веществами и алкогольными реками. Это «осадное положение на берегу реки»[4] основал экс-виолончелист «Аквариума» Всеволод Гаккель. Никонова в клуб привёл Эдик «Рэтд» Старков, лидер музыкальной команды «Химера». Так появилась панк-группа «Последние танки в Париже» — но наш текст не о ней, ведь фронтмен не считает свои песни настоящей поэзией. Для Лёхи основа стиха — чистый воздух, а не заранее продуманный ритм или мелодия:
За подкладкой реальности
прячется что-то.
Смысл поэзии, вычислить что.
Говорят, это бессмысленно,
то есть о том,
что реальность это так много,
а мы её часть, неспособная
верить, любить, наблюдать этот круг,
в котором окружность отсутствует…
Поэту останется только звук
произносимого предложения.
Невыносимое положение!
Но ведь слова это только начало,
того, что когда-то, взрывалось, кричало,
а теперь тихо стонет всё тише и тише,
так, что никто ничего не слышит.
Кроме поэтов. [5]
В одном интервью Никонов признался: «Изначально я хотел найти битмейкера, способного создать ритм, под который я бы уже читал стихи. Но в 90‑х годах в Выборге такого человека не нашлось, поэтому мне пришлось стать ещё и мелодистом»[6].
Но если бы такой человек нашёлся, мы вряд ли узнали бы Никонова как панк-поэта. Скорее, он стал бы частью отечественной хип-хоп сцены — и делал бы треки в духе раннего Евгения Алёхина («Ночные грузчики», «макулатура») или Максима Тесли («Он Юн»). В какой-то мере Алёхин и Тесли стали учениками Никонова — хоть и променяли свободный воздух поэзии на фоновую булькающую электронику.
Выступление в клубе «Грибоедов». Санкт-Петербург, 12 мая 2015 года. Фото: Юлия Андреева
Так вот, пустая сцена. Одинокий луч освещает микрофон и небольшой столик посередине. Выходит поэт. Он кричит, ведёт себя агрессивно, заряжает публику речью. Неважно, какой вывод слушатель сделает из услышанного, суть совсем не в дидактике. Задача поэта — вызвать эмоцию, в её силе и кроется истинная поэзия. Чтобы добиться реакции, Лёха берёт факт жизни и превращает в художественный образ. Здесь можно увидеть наследие имажинизма в духе Есенина и Мариенгофа, чьим учеником Никонов себя считает. Но ещё сильнее эта традиция выдаёт себя в темах, за которые автор берётся.
Никонов изображает задворки городской жизни. Его образы — это проститутки, менты, барыги, серая масса замёрзших прохожих. Здесь можно было бы увидеть оммаж есенинским текстам. Но «Хулиган» Есенина совсем не похож на лирического героя Никонова, хоть оба поэта и воспевают «стадо рыжое»[7]. Есенинский хулиган отделён от хмари и маргинальной завесы счастливыми детскими воспоминаниями. Он может забыться в памяти о родной деревне и бескрайних полях. Герой Никонова, напротив, пропитан городской темнотой с ног до головы. Сам поэт прекрасно осознаёт, насколько далёк он от самолично провозглашённых учителей:
Он схватил мою руку: — Послушай, Лёха,
я русский поэт Сергей Есенин!
— Отстань от меня! — закричал я в ужасе,
— Ты повесился, предварительно вырезав вены
ещё в прошлом веке! [8]
Связь с поэтами-предшественниками под сомнением, но Никонов не умаляет амбиций. Он закинул удочку в современный литературный процесс, выстроив вокруг себя образ метамодернистского «грязного» поэта [9]. Что такое метамодерн? С одной стороны, просто новая засечка линии хронологии, это «здесь и сейчас» в мире идей и поэзии:
«Метамодернизм — это не совсем стиль или жанр. Это эпоха, в которую мы вступили. Как была до этого эпоха постмодерна. Потому если вы возьмёте любого автора нулевых, то он по определению постмодернист, если ещё не метамодернист»[10].
С другой же — именно это течение в литературе Никонов видит как путь обновления искусства, источник глобальной свободы. Предыдущая эпоха — постмодерн — исчерпала себя ещё в 1980‑х годах. Только новые механизмы творчества, дионисийская революция смогут приблизить мир к глобальной свободе. И начинать надо с «области идей, противостоящих именно постмодернизму, как классицизму XXI века, а значит реальному врагу на пути к будущему искусства»[11]:
Мне с вами детей не крестить,
в окопы не падать и даже
мне с вами не говорить
о купле-продаже.
Что солнце и чёрный страх?
Что ваши смешные советы?
Что цифры на ваших деньгах?
И ваши дурные газеты?
На это одно — удар!
Строкою, размером, словом!
Грабёж, ритуал, пожар.
И ничего другого. [12]
В «Галлюцинациях» — заключительной части «Нулевых» — богатая рифма и образный ряд доведут раскрученные мотивы до апогея. Никонов говорит о предназначении поэта, о падении человека. О том, что уход в плен зависимости — это бегство от страшной реальности. Поиски смысла жизни пересекаются с размышлениями об анархизме. Не забыл Никонов и о критике власти, посвятив несколько строк «Маршу несогласных» 2007 года.
Обложка сборника «Лучшее». 2019 год
О межличностных связях поэт пишет скупо, по сути сводя их к стремлениям плоти. Никонов не лирик, чистота его чувства будто зацементирована стихотворением «Страна — это сразу все страны»[13]. Если сегодня читать эти строки вслух, пожалуй, их примут за настоящую политическую акцию.
Санкт-Петербург и его жители, напротив, выписаны подробно и с разных сторон. Но Лёха не пишет о «маленьком человеке», как поэты-предшественники прошлых эпох. Ему интересны «крайние жизненные ситуации и эксперимент. В любом смысле эксперимент — в поэтическом, жизненном, экзистенциальном, религиозном, если хочешь, математическом»[14].
Изображая городские задворки, Никонов следует за Мариенгофом. Только вместо Москвы 1918–1920‑х годов он формирует образ Северной столицы нулевых: «Петербург — это просто могила, как признался один поэт»[15].
Лирический герой «Магдалин» (1919), например, описывал себя как выкидыш «асфальтовых змей»[16]. А в «Нулевых» — это сам Лёха Никонов, из окна которого видно лишь крыши города под дождевыми тучами.
«Нулевые» смотрят на мир сквозь призму грязного реализма (dirty realism) — именно так этот стиль назовут телевизионные СМИ вслед за писателем из США Биллом Буфордом. Обыватель никоновских стихов живёт среди ментовского беспредела 1990‑х, наркотических паров и алкогольных брызг. Его точка отсчёта — набережная напротив тюрьмы. Точно такая же когда-то мерещилась в конце пути каторжнику из «Пепла» (1908) Андрея Белого. Но панк-поэзия Никонова здесь ближе к американской традиции — к тем же романам Буковски о жизни Генри Чинаски.
Может казаться, что Лёха просто паразитирует на идее жёстокой правды. Выпячивает угрюмую «анархистость», облекая её в авторский миф. Его поэзия как будто не расскажет ничего нового: здесь всё та же приевшаяся жизнь 1990‑х. Секс, наркотики и рок-н-ролл в замыленном зеркале биографии героя-панка. На фоне литературного процесса рубежа веков сборник Никонова — вовсе не революция. Вспомним «Бойцовский клуб» Паланика (1996) и «Санкью» Прилепина (2006), да ту же «Гражданскую оборону» (1984–2008). Наступила эпоха андеграунда, гонзо-стиля и пренебрежения к табу. «Два ноля разорвали время»[17], и Лёха Никонов остался в 1990‑х, хотя стремился совсем к другому полюсу. Но автор всё же кричит со сцены: «Моя война никогда не кончится»[18], продолжая вечный поиск свободы.
В такой поэзии и вправду нет ни одной новой темы — но именно это делает её такой сильной и, возможно, гениальной. Лёха Никонов не второй Егор Летов, у него нет претензий на уникальность и неожиданные ходы. Но его «Нулевые» — не «псевдомаргинальность», а жестокая правда. Многим будет неприятно её читать, и даже не из-за обилия нецензурной лексики. Просто автору всё равно, что читатель почувствует после стихотворения. Ему важно другое — с какой силой строки будут бушевать внутри:
Вам лучше знать,
что хорошо, что плохо,
вы точки расставляете над и,
но нет у вас ни веры, ни любви.
Вы судите меня,
но кто вы сами? —
грязь у поэта под ногами!
<…> Что может заслужить поэт
в начале обезумевшего века —
лишь оскорбления и грязь из интернета,
аплодисменты на концертах
и штамп невролога в рецепте.
Но в час, когда всё снова плохо,
<…> вдруг появляются слова
и мир кружится, ночь светлеет,
из вязкой ямы бытия
сверкает, появляется мгновение —
мечта моя. [19]
Примечания
Никонов А. Октябрь. // А. Никонов. НеХардКор. 2003.
Тынянов Ю. Н. Блок // Ю. Н. Тынянов. Архаисты и новаторы. Л.: Прибой, 1929. С. 531.
Никонов А. Неужели ты всё забыла? // А. Никонов. Галлюцинации. 2008.
Сухов В. А. Эволюция образа Москвы в творчестве А. Б. Мариенгофа // А. В. Сухов. Пенка: Известия Пензенского Государственного Педагогического Университета им. В. Г. Белинского, № 27, 2012. С. 403.
Никонов А. …значит просто не надо верить // А. Никонов. НеХардКор. 2003.
Никонов А. Моя война никогда не кончится. Там же.
Никонов А. Стихотворение, которое я не хотел включать в сборник // А. Никонов. Галлюцинации. 2008.
Начало 1918 года. Большевики теснят Войско Донское и вот-вот займут Новочеркасск. После гибели атамана Каледина его заместитель Митрофан Богушевский призывает казаков отступить в степь. Но согласятся ли с ним новые атаманы?
Читайте в новом рассказе Сергея Петрова из цикла о революции и гражданской войне на Дону.
И свет, струившийся из люстр и настенных плафонов, и золото погон вместе с ослепительной белизной воротничков господ в штатском — всё это тускнело, едва не тонуло во мраке, что вваливался с улицы в высокие окна Областного правления.
Мелко и часто барабанила в стёкла снежная крупа, бесновался ветер. «Пора!» — тихо, но скрипуче восклицали окна, и это слышалось всем, сидящим в этом зале.
Умирал их Новочеркасск. Умирало их прошлое. Сквозь моросящую круговерть, пожирающую улицы и площади, дома и памятники, деревья и столбы, внутренним взором каждого просматривалась лишь одна перспектива — степь.
Новочеркасск, 1910‑е годы
Но они не хотели её. Для них, городских жителей, родная степь была чужой. Она представлялась бескрайней пустыней, грозящей, как воронка, вобрать в себя их всех, вместе с любимым Новочеркасском и самыми светлыми воспоминаниями.
Малый круг молчал. С трибуны доносилось привычное воркование.
— …Одиннадцать месяцев тому назад, господа, я имел счастье, а может быть и несчастие, поверить, что казачество ещё не умерло, что оно ещё не сослужило свою историческую службу… И теперь за эту веру мне, похоже, придётся поплатиться…
Выступал Митрофан Петрович Богаевский. Но это был уже не тот Богаевский, а похожий голосом дублёр. «Подменили», — в первые же секунды выступления прошелестело по рядам. Митрофан Петрович был лыс. Беспощадный цирюльник выбрил его радикально — ни волос, ни усов, только аккуратные брови.
— …Большевики… новые люди, взявшиеся управлять государственным кораблём. Никто их не знал… Первое знакомство состоялось с ними на московском совещании. Поехал туда Атаман, послушал, вернулся и сказал: «Сволочь»… Так и сказал…
У сидевшего в президиуме Назарова непроизвольно дёрнулись плечи. Судя по напыщенности фраз и лирическим отступлениям, Богаевский собирался говорить долго. Это раздражало Анатолия Михайловича, и, чтобы скрыть раздражение, он принялся массировать свою крепкую, воловью шею.
— …29 января Алексей Максимович позвал меня к себе… Как день был сумрачен, так и Алексей Максимович…
Да. Роковой день. Атаманский дворец, спонтанное заседание Войскового правительства. Одна телеграмма от Корнилова, другая от Алексеева, гонцы.
«Положение становится удручающим!» — вопили телеграммы. Гонцы или вторили им, наперебой сыпали словами, что, верно, не уместились в телеграммах: «почти в кольце Ростов», «вот-вот зайдёт Сиверс», «со стороны Царицына движется какой-то сброд под командованием некогда вашего хорунжия Автономова», «нет сил», «придётся бросать Дон», «уйдёмте на Кубань, вместе…»
— …какие грустные были глаза у Войскового Атамана… Он смотрел на телеграммы и не видел их…
Журчащий ручеёк, а не речь. Воспоминания о том, как расписался в собственном бессилии Каледин. И как они, члены Войскового правительства, поспешили поддержать его в этом решении, спешно заявив о собственной отставке.
— …на Дону должны править другие, решили мы… Но кто? — потрясал ладонями над бритой головой Богаевский. — Передадим власть Городской думе? Стали обсуждать… Алексей Максимович ходил нетерпеливо, как будто спешил куда-то… и невдомёк нам было, что спешил он навстречу своей смерти… Быстрее говорите, господа. Время не ждёт. От болтовни Россия погибла…
Сидевший по правую руку от Назарова генерал Попов, приземистый, плотный, почти колобок, тоже начинал терять спокойствие. Ещё бы… При всём трагичном величии набили оскомину эти слова. Уже неделю кочуют они из одного газетного номера в другой, а Митрофан их всем в головы вбивает, в пятый-десятый раз. Будто учитель.
— …Атаман ушёл в свою комнату… Члены Войскового правительства продолжили совещаться… Выстрел… Суета, крики, беготня, труп с окровавленной грудью на кровати, плач Марии Петровны: «Aleхis! Aleхis! Как ты мог?» — что там ещё причитала эта несчастная женщина…
Богаевский перевёл дыхание, стащил с носа пенсне.
— Господа… Мне тяжело говорить об Алексее Максимовиче. Я сжился с ним. Я полюбил его. Я нашёл в нём своего отца…
Назаров ещё раз ощупал взглядом профиль и бритый затылок оратора.
Его озарило. То было неприятное, угрюмое озарение — Богаевский изменился не только внешне. Не долгие речи Донского Златоуста, не внезапно бритая голова, а именно внутреннее преображение — вот что было ужасно в нём.
Анатолий Михайлович Назаров
…Назаров вспомнил апрель 1917-го, Казачий съезд. Богаевский сидел в президиуме, внешне спокойный, но взор пылал ярчайшим костром. Великолепный историк, он создавал новую историю казачества у всех на глазах. «Старая власть ушла… Россия изменилась, и нам нужна своя власть… Войсковой круг… Самоуправление… Истинная демократия».
Как гудел тогда тот зал! Но Митрофан лихо управлялся с ним. В президиум сыпались записки. Богаевский их шустро собирал, складывал в колоды, чуть ли не тасуя. «Карточный шулер», — с улыбкой подумал тогда о нём Анатолий Михайлович, но в этом не было осуждения — скорее, наоборот, он испытывал восторг. Донской элите, всей этой разношёрстной пастве — и военной, и гражданской — нужен был пастырь, способный объяснить новые реалии спокойно и убедительно. Митрофан этим качествам соответствовал. Он, а не Каледин, тонкой, но твёрдой рукою вёл Донской корабль по этому бушующему, непредсказуемому морю новой российской политики. Сколько раз Каледин хотел уйти? Как только ему предложили избраться в атаманы, тогда уже отнекивался. Но Богаевский убедил его, и тот взялся за атаманский пернач.
Август 1917-го. Телеграмма Керенского, сполох Голубова: Каледин — мятежник! Контрреволюционер! Арестовать! Удар чуть не сразил тогда боевого генерала. Ведь то, что произошло, было форменным хамством. И снова выручил Богаевский. «Суд» над Атаманом — блестяще! С Дона выдачи нет! Головы сложим за любимого атамана… И с Петроградом договорился он, Богаевский, и после крови в Ростове отставку Войскового правительства с немедленным переизбранием провернул тоже он — гений политического лавирования, Златоуст Митрофан. А паритет со съездом иногороднего населения? А создание Объединённого правительства?
«Так почему же сейчас, — внутренне бушевал Назаров, — почему именно сейчас, когда Малый круг доверил мне быть новым Войсковым Атаманом, а Попову — Походным, ты поёшь эти тоскливые песни?»
Генерал Попов, умница Пётр Харитонович, родил на днях разумнейший план. Он предложил спасти около двух тысяч боеспособных офицеров, юнкеров, казаков, ценности, эвакуировать столицу в Константиновскую, укрыться, быть может, на какое-то время в зимовниках Сальских степей, сохранить боевую силу!
А не далее как вчера начальник контрразведки передал ему донесение. Не донесение даже — сюрприз, палочка-выручалочка! Теперь уже в голове Назарова вызревал план, дающий шанс спутать карты противника и основательно изменить положение сил на фронте. Но для того, чтобы реализовать его, нужна была не столько стратегия военная, сколько политическая и психологическая. Нужен был Митрофан.
…Богаевский тяжело вздохнул.
— Большевики… Большевики — это страшно… Считаю себя обязанным сказать Кругу, почему я сбрил усы и обрил голову. Новочеркасск будет занят, вы это понимаете… И кому-кому, а мне, как ближайшему сотруднику Алексея Максимовича, точно идти на плаху… Спасайте Дон. Не всё ещё потеряно. Будущее казачества — впереди…
Назаров и Попов недоумённо переглянулись. Эти слова звучали каким-то издевательством. Вы тут обороняйтесь, отступайте, наступайте, что хотите делайте, но спасайте Дон, моё же дело — сторона. Я обрил голову и хочу исчезнуть, чтобы не узнали, не поймали, не казнили — вот что это всё значило. И ещё больше, в который раз обоих генералов удивило то, как отреагировал зал.
Пётр Попов
Ни одного возмущённого взгляда, ни одной презрительной ухмылки, сплошная тоска в глазах. Они сидели, как застывшие мумии, не шевелясь, в последний раз загипнотизированные его воркованием.
Воркование стихло. Перестала бить в стёкла снежная крупа, прекратился ветер, густо и ровно опускались на донскую землю белые хлопья. Митрофан Петрович уходил, сутулясь, мягкие шаги по ковровой дорожке. Члены Малого круга провожали его всё теми же тоскливыми взглядами. Они смотрели на него, как благородные гимназисты смотрят на любимого педагога, что не просто учил, но отдавал сердце. И вот теперь он покидает класс. Повинуясь каким-то неотложным и серьёзным жизненным изменениям, уезжает. Детям тяжело. Будет, конечно, другой учитель. Но вот такого — ласкового и справедливого, оттого любимого безмерно — не будет больше никогда.
— Перерыв, господа, — глухо прозвучало в зале.
2
— …Да хоть тысячу записок пусть пришлёт ваш Голубов…
Богаевский нервными движениями выгребал из ящиков стола бумаги, фотографии, газеты. Что-то он складывал в саквояж, ненужное с остервенением комкал, и кучами бумажных камней сыпалось это ненужное в корзину, падало с тихими хлопками на лакированный паркет.
— …блажь…
Атаманы стояли крепко, как вбитые сваи. Оба тяжело сопящие, с красными от недосыпания глазами, они глядели на него свирепо, и в какой-то момент в голове у Митрофана Петровича мелькнула мысль, что они не просто стоят, а загораживают путь. Сделай он шаг в сторону двери — не выпустят, затолкают обратно.
«Что им нужно от меня теперь?»
Он видел себя в отражении настенного зеркала. Какая это глупость — побриться наголо. Какая чушь, трусость.
…Агеев долго смеялся, когда увидел его таким.
«Конспирация не твой конёк, Митрофан, ей-богу! Товарищи, может, тебя и не узнают сразу, но остановят обязательно… Ты на затравленного профессора похож, который решил отомстить всей кафедре. Только отомстить не словом учёного, а динамитом!»
Некогда спокойный взгляд его стал паническим. Спокойствие он излучал теперь лишь в одном случае — когда выступал. Но в последнее время выступать доводилось всё реже, Богаевский преимущественно молчал и дёргался. Роба душевнобольного пошла бы ему сейчас куда больше, чем чёрный сюртук.
…В одном из ящиков обнаружились калмыцкие чётки. Память напомнила звук их щелканья. Бадьма. Вспомнилась его исполненная буддистского спокойствия улыбка.
«Так ты больше похож на калмыка».
Может, и похож.
Бадьма сказал, что в калмыцких селениях можно укрыться надёжно. Можно какое-то время переждать, а там видно будет, куда дальше деться.
Когда они втроём обсуждали это, никто уже не ассоциировал себя с Войсковым правительством. И никому не могло прийти в голову почему-то, что их планы и планы новых атаманов совпадут.
С одной стороны, в походе, который предлагал Попов, не было ничего дурного. Напротив, в нём даже угадывалось что-то величественное и знаковое: сняться всем вместе, уйти… как некрасовцы, наследие одной из трагедий. Но вот с другой — и Богаевский, и его друзья упускали шанс затеряться. Среди двух тысяч степных беглецов, сделать это было уже невозможно.
«Хорошо, — рассуждал Митрофан Петрович, — мы принимаем их вариант. Иначе останемся в донской истории крысами, убежавшими с тонущего корабля… Но дальше? И я, и Бадьма, и Павел считаем дело проигранным. Назаров и Попов — нет. Они готовы, как видно, барахтаться и собираются это делать до последнего вздоха».
Это пугало. Ему не удастся стать обычным беглецом. Генералы не собираются ограничиваться просто эвакуацией, у них военно-политические авантюры. И ладно бы новые попытки договориться с Корниловым и Алексеевым. Но Голубов?
Недавно по городу пронеслась весть: прислал записку. В ней говорилось, что он наступает на Новочеркасск и предлагает сдаться.
О чём они собираются договориться с ним? И причём здесь он, отставной Митрофан Петрович?
— …блажь господа, бла-ажь, — повторил Богаевский, — Голубов гарантирует оградить город от грабежей и разрушений, а нам обещает неприкосновенность? Вы сами себя слышите?
С усилием пыхтя, Митрофан Петрович стал управляться с замками саквояжа.
— Нет, господа, нет… Меня вовлекать во всё это не стоит. Я на данный момент отработанный материал… Всё… Хватит… Утомился… А насчёт Голубова я вам ещё раз скажу — не верьте… Нет никакого смысла посылать к нему парламентёров…
— Он через два дня может быть здесь, — резко прервал его Попов, — мы не успеем осуществить эвакуацию…
— Так поторопитесь! Позаботьтесь на всякий случай об обороне! Дайте ему бой у какого-нибудь хутора, остановите его на несколько часов! А одновременно с этим, вернее, прямо сейчас — направьте переговорщиков к советскому командованию! От них зависит успех операции, а не от Голубова. С ними нужно толковать о неприкосновенности…
Последние слова Богаевский произнёс настолько вызывающе, что лицо Петра Харитоновича мгновенно залило краской, а пальцы чуть не пронзили ткань генеральского кителя.
— Вы… да вы …
Ему захотелось разразиться проклятиями. Хотелось сказать про то, что со своим казаком проще договориться, чем с «жидами-комиссарами» и про возмутительный цинизм вкупе с недальновидностью тоже. Что это значит — дать бой у хутора? Это же людские потери! В такой-то момент, когда им для боёв в будущем дорога жизнь каждого офицера, каждого казака!
Тяжело дыша, Походный Атаман упёрся кулаками в стол, но Назаров положил ему тяжёлую руку на плечо, давая понять: «Молчи».
— Митрофан Петрович, — веско произнёс он, — мы не собираемся идти на поводу у Голубова…
— Вот как?
— Да‑с. Первая цель наших переговоров — остановить его наступление, дабы спокойно уйти отсюда самим. Вторая — попытаться переманить его на нашу сторону…
Оставив саквояж в покое, Богаевский обрушился на стул.
«С какой стати?! — изумился он. — Что за сумасшедшие фантазии?»
Лица генералов, мгновением ранее строгие, засияли лукавыми улыбками. Попов уселся в кресло, широко расставив ноги. Назаров уверенно продолжал:
— Контрразведка радует нас обнадёживающими сведениями. Отряд Голубова постепенно проникается анархией. После боя под Глубокой у них участились митинги. Перед каждым новым сражением происходит обсуждение: участвовать в сражении или нет… Голубову пока удаётся вести их за собой, убеждать. И чтобы быть ближе к своим воинам, он уже не рассуждает о контрреволюции, риторика советская сменилась казачьей… По всей видимости, он ожидал от большевиков какой-то важной должности, но увы… Подтёлков! На эту фигуру советская власть делает ставку, а не на него …
— Казачья риторика, анархия, — мягко перебил его Богаевский, — это, конечно, даёт надежду на то, что голубовцы выйдут из-под контроля большевиков. Но это робкая, очень робкая надежда. И она не означает обращения их, скажем так, в нашу веру.
— Поначалу — да. Но потом, если их уговорит наш Донской Златоуст…
Улыбка Войскового Атамана сделалась ещё шире, и он извлёк из подмышки папку. Это была тоненькая папка, обычная папочка с надписью «ДЪЛО».
— Здесь находится то, что поможет нам достичь первой цели, Митрофан Петрович… Наша контрразведка задержала одного рабочего… Тот оказался связным… Он иногда передавал советскому командованию донесения их агента… Агент в ноябре-декабре 1917-го работал в Новочеркасске. После — исчез, потом появился вновь… Связной не выдержал задушевных бесед с нашими офицерами. Агент теперь в наших руках…
Назаров положил папку перед Богаевским и, заложив руки за спину, отправился бродить по кабинету.
— Митрофан Петрович! — голос его раздавался то из одного угла, то из другого. — Будь это какой-то другой агент, обычный, я бы не стал вести с вами разговоров и надеяться на ваши советы… Но они нужны нам. Зачем? Отвечу.
Назаров прекратил хождения и застыл у шкафа. Ещё чуть-чуть, и тень — то место, где любил сидеть Бадьма. Но погружаться в неё новый Войсковой Атаман не собирался.
— Во-первых, агент тесно связан с Голубовым. А во-вторых, этот человек известен и вам… И думаю, что небезынтересен …
Богаевский негромко постучал костяшкой среднего пальца по столу.
— Ребусы какие-то. Нельзя проще, господа? И покороче…
— А ты, Митрофанушка, — бесцеремонно влез в разговор Попов, — папочку-то… посмотри…
Сгорая от гнева (хамлюга, подумалось ему, а не генерал), Богаевский отодвинул в сторону саквояж и притянул папку.
«Какие, к чертям, агенты?! Какие тонкие подходы могут быть, когда бежать надо, да так, чтобы пятки сверкали?!» Гнев переполнял его.
…Митрофан Петрович ожидал увидеть всё, что угодно: приказ Антонова-Овсеенко о своём расстреле, очередную фальшивую исповедь Голубова или вообще пустоту, как насмешку над собой со стороны генералов…
Однако то, что обнаружилось внутри этой проклятой папки, заставило его оторопеть окончательно и в сотый раз обозвать свою бритость уродством.
С небольшой, на днях, похоже, изготовленной фотографии, на Богаевского смотрели те самые глаза, от небесной красоты которых он в своей прошлой жизни чуть не потерял голову.
Бой у Горбатого моста на Пресне. Художник Константин Савицкий. 1905 год
Совсем скоро проект VATNIKSTAN представит премьеру документального фильма о декабрьском восстании 1905 года в Москве и столкновениях в районе Пресни. Одним из консультантов ленты стал Константин Макаров — исследователь студенческого движения и Первой российской революции.
Алексей Киреенко попросил историка рассказать о кризисе начала ХХ века — борьбе демократов за законность и университетскую автономию, полицейском насилии и солдатских расправах, радикализме студентов и угрозе гражданской войны.
— Часто о России Николая II говорят как о державе ускоренной модернизации, приводя в доказательство показатели выплавки чугуна и другую статистику «до 1914 года». В то же время жители империи не были довольны происходящим в стране. Что вызывало протест у подданных и почему власть не умела грамотно реагировать на проблемы?
— Николай II стремился сохранить консервативный курс отца и не желал проводить социальные и политические реформы. Страна тем временем погрузилась в череду экономических кризисов, в тяжёлом положении находились пролетариат и крестьянство. В интеллигентской среде росли оппозиционные настроения: образованные люди требовали реформ и либерализации законодательства. Всё это привело к глубочайшему политическому кризису. Поражение в Русско-японской войне только усугубило его, авторитет власти резко упал. При этом Николай II считал, что подавляющая часть народа поддерживает его, а волнения организует незначительная часть смутьянов, инородцев и швейцарских эмигрантов-революционеров.
Константин Макаров на заседании научного общества в РГПУ
Многим была видна неспособность самодержавия эффективно управлять страной. Бюрократический аппарат был неповоротлив. Зачастую чиновников в провинции просто не хватало. Представления сановников-бюрократов в Петербурге о народе, которым они управляют, были весьма приблизительны. Империя, при всей жёсткой вертикали власти и полицейском надзоре, была недостаточно управляема.
Не существовало единого аппарата, министры подчинялись непосредственно императору, а не главе правительства. Назревал конфликт между чиновничеством и общественными организациями — например, профессионалами, работавшими в земствах. Сложившимся порядком вещей были недовольны как низы народа, так и значительная часть просвещённого общества. Неудачная война на Дальнем Востоке и массовое движение столичного пролетариата ускорили взрыв.
— Какая общественная сила стала основной для протестов ХХ века и Первой русской революции?
— Важна консолидация нескольких сил. Конечно, очень важную роль играли рабочие, в том числе железнодорожники, парализовавшие страну забастовкой в октябре 1905 года и восставшие в декабре. Но роль интеллигентов — профессиональных революционеров, представителей общественных организаций и учащихся тоже важна: они агитировали в пролетарской среде и фактически организовали её. Союз интеллигенции и пролетариата создал силу, которая заставила императора и правительство пойти на уступки.
Масштабные крестьянские волнения показали необходимость кардинальных аграрных реформ. Армия, в отличие от 1917 года, в Первую российскую революцию проявила себя слабо и осталась на стороне власти. Но восстания на флоте стали важным и опасным сигналом для властей.
— Вы часто пишете о революционном студенчестве. Что толкало студентов на протест и насколько весом их вклад в революцию?
— В среде российской учащейся молодёжи были очень популярны демократические и социалистические идеи — это было тогда ещё и очень модно. Марксизм как научное течение был популярен, радикализм народников тоже. Либерализм поколения их отцов привлекал молодёжь значительно меньше.
Демонстрация студентов у здания Петербургского университета. Октябрь 1905 года
Конечно, радикальные идеи преобразования общества захватили не всех. Но очень многие студенты и курсистки сочувствовали им. Не стоит забывать о максимализме и эмоциональности, свойственном людям в этом возрасте. Недаром эсеры пополняли ряды террористических организаций прежде всего за счёт молодёжи, в том числе и учащейся. Идеализм, амбиции, жажда власти, желание изменить страну к лучшему и войти в историю освободителями народа вели их к действиям.
— Преподаватели поддерживали студенческий протест? Каковы были настроения в среде профессуры?
— С 1884 года в России действовал консервативный университетский устав, который запрещал какие-либо студенческие организации. Жёсткий гимназический режим, чрезмерная опека инспекции и столкновения с полицией радикализировали студентов. При этом учащиеся ощущали себя единой корпорацией, что сплачивало массовое протестное движение. Три всероссийских студенческих забастовки, проходившие с 1899 по 1902 год, тому яркое свидетельство.
В Санкт-Петербурге и Москве сохранялось влияние либеральной профессуры, которая в целом сочувствовала оппозиционным взглядам учеников. Особенно сильно это проявилось в 1905 году. Преподаватели требовали либерализации университетского устава, законодательного закрепления автономии вузов от государства и реформирования всего строя. Конечно, на этом пути они смыкались с протестным движением студентов, видели в протестующих излишне радикальных, но союзников.
— Пыталась ли власть поставить эту тенденцию под контроль?
Если говорить о надзоре, уже сам устав 1884 года стал реакцией на студенческие волнения 1870‑х и народовольческий террор. В среде студентов работало много осведомителей полиции, охранные отделения получали актуальную информацию о действиях подполья. Когда ситуация выходила из-под контроля, учащихся арестовывали, высылали или исключали из университетов. Активно работала инспекция вузов, выявляя зачинщиков сходок и волнений — информация о них передавалась попечителю учебного округа, который мог исключить особо активных протестующих.
В 1903 году студенческое движение пошло на спад. Это было связано и с умеренными реформами министра Петра Ванновского, и с полицейскими репрессиями, и с усталостью студенчества от радикальных, подчас очень жёстких методов борьбы вождей протеста. Но относительное затишье длилось недолго: поражения Русско-японской войны вновь радикализировали молодёжь накануне 1905 года.
Министр просвещения Пётр Ванновский. 1902 год
— Как самоорганизовывались студенты, как действовали в условиях давления полиции?
— Ещё со времён Александра III в вузах, несмотря на запрет властей, действовали различные землячества и союзы взаимопомощи студентов. Фактически они становились подпольным «парламентом» для учащихся. Во главе их обычно оказывались люди социалистических взглядов, которые становились лидерами студенческого протеста.
Власти подвергали подполье регулярным арестам — «ликвидациям», как тогда говорили. Но рос и опыт забастовщиков, навыки их конспиративной работы становились более эффективными. Подпольные кружки быстро регенерировались: если лидера арестовывали, на его место приходили заместители, которые продолжали борьбу. Студенты разработали правила поведения на допросах, чтобы следствие получало как можно меньше признательных показаний. Даже в тюрьмах изобретали новые формы общения и обмена информацией — арестанты перестукивались специальным шифром.
— Декабрьские события 1905-го на Красной Пресне считаются ключевыми для революции. С чем это связано?
— Даже не сам штурм Пресни, а в целом Декабрьское вооружённое восстание в Москве. Считается, что этот период был «высшим подъёмом революции». Корнями это уходит в ленинскую концепцию: апогеем революции является вооружённое восстание народа.
Бой у Горбатого моста на Пресне. Художник Константин Савицкий. 1905 год
Стачки осени 1905 года были подготовкой такого восстания, а затем уже началось вооружённое противостояние с городскими боями, баррикадами и захватом опорных пунктов. Поражение восстания означало спад революции и её гибель. Затем эта концепция, конечно, перешла в советскую научную литературу.
Но, на мой взгляд, вообще все события с октября по начало 1906 года являются важными и ключевыми. События осени, издание манифеста 17 октября 1905 года в той же мере предопределили изменение самодержавного строя. Свергнуть режим не удалось, но начались хотя и противоречивые, но кардинальные трансформации в обществе.
— Главным успехом революции 1905 года считают появление Государственной Думы. Как это повлияло на политическую ситуацию?
— Одним из главных, безусловно. Империя вступила в недолгий, но яркий период парламентаризма. В стране появились партии, легальная оппозиция. Бюрократии приходилось считаться с ней и даже вступать в переговоры.
Парламент ограничивал власть Николая II. Но при этом император мог распустить Думу. В значительной мере именно конфликт законодательной и исполнительной власти привёл к успеху Февральского восстания 1917 года в Петрограде.
Зал заседаний в Таврическом дворце
В 1905 году появилась публичная политика как таковая, был дан сильный толчок формированию гражданского общества. Появились новые политические организации и союзы. Пусть с трудностями и преградами, но возникла независимая печать. Изменились принципы цензуры — предварительная была отменена. Санкции против СМИ теперь следовали в судебном порядке уже после публикации.
— Подавляя протесты, власти действовали чрезвычайными методами. Вы часто пишете о судебных делах против чиновников и офицеров, попытках призвать их к ответу за чрезмерно жестокие действия. Удавалось ли наказать виновных по закону?
— В условиях, когда император мог законно помиловать даже осуждённого представителя власти, исполнителей редко привлекали к реальной ответственности. После событий «Кровавого воскресенья» некоторых полицейских офицеров, командовавших избиением обыкновенных студентов на улицах столицы, осудили за превышение полномочий. Если у несчастных студентов находились свидетели, офицера признавали виновным, если нет — санкций не следовало. И, к сожалению, я не знаю, какие меры потом применяли к ним.
Кровавое воскресенье. Художник Владимир Маковский. 1907 год
Привлечь участников карательных экспедиций было практически невозможно, хотя адвокат Лисицын делал такие попытки в разные годы. По сословным нормам того времени офицеров армии мог осудить только военный трибунал. А командование совсем не хотело привлекать членов собственной корпорации к суду. Резонанс в прессе ему тоже был не нужен — это подорвало бы авторитет армии. При этом в ходе карательных экспедиций — если не считать событий на Московско-Казанской железной дороге — худо-бедно соблюдались нормы законодательства. Действовало хоть и ускоренное военно-полевое, но всё же судопроизводство. После победы Февральской революции участников экспедиций тоже не привлекали — к тому времени истёк срок давности.
— Насколько значимой для волнений начала ХХ века была идея закона, который власти призваны соблюдать наравне с подданными?
— Идеи прав и свободы человека были очень важны для либеральной и демократической части общества, противостоящей самодержавию. Закрепить эти ценности в законодательстве было для либералов важнейшей задачей. Во время студенческих волнений 1899 года, когда толпу столичных универсантов избила конная полиция, именно защита неприкосновенности личности играла ключевую роль в протесте. Студенты и часть преподавателей потребовали расследовать действия полиции и наказать тех, кто, по их мнению, превысил закон.
Массовая расправа над бунтовщиками. Художник Генри Пейджет
Борьба за гражданские свободы была очень мощной на протяжении почти всего 1905 года и консолидировала оппозицию. Её итогом и стал манифест 17 октября. Многие представители бюрократии, конечно, стремились удобно обойти законы, вырванные революцией. Например, перлюстрация писем — тайное вскрытие частной переписки — до 1905 года была абсолютно законной, хоть и секретной. После 1905 года всё это продолжалось, но было уже совершенно незаконным.
При подавлении восстаний также были случаи, когда формальную букву закона игнорировали. Так, в ходе карательной экспедиции полковника Римана на Московско-Казанской железной дороге солдаты казнили людей по спискам жандармерии. Причём без всякого, пускай и военно-полевого, суда. Характерно также, что император лично помиловал убийц либерального депутата Михаила Герценштейна, осуждённых финским судом. Законы, выработанные в 1905 и начале 1906 года, вошли в противоречие с задачей подавления революционного движения. Это предопределило ужесточение режима при Столыпине.
Карательная экспедиция Семёновского полка на станции Люберцы. С картины Владислава Лещинского
— Император, очевидно, был в курсе происходящего и одобрял все жестокости — но знали ли об этом подданные? Известная резолюция Николая II о латвийском городе Туккум — царь был недоволен тем, что бунтующих жителей не расстреливали, — оставлена на документе внутреннего пользования.
— Вооружённое восстание подданных или противоправное многотысячное движение, такое как шествие 9 января 1905 года к императорской резиденции, должно решительно подавляться силой оружия, фактически по законам военного времени.
Резолюция по поводу Туккума — не единственное свидетельство жёсткой позиции Николая II. В записях члена Государственного совета Александра Будберга упоминается мнение императора о крестьянах, громивших дворянские имения. Николай II считал: там, где это произошло, крестьянские хутора надо обыскивать, а пойманных с оружием — расстреливать. Император понимал, что будет много невинных жертв, но считал, что обстановка требовала самых суровых мер.
Баррикады на Пресне. Художник Иван Владимиров. 1906 год
Рядовые подданные, боюсь, могли узнать о такой позиции императора только из революционных листовок, устной пропаганды и слухов — в тенденциозной интерпретации врагов самодержавия. Основной массив достоверной информации опубликовали только после Февральской революции. В 1905 году обычные люди видели лишь действия представителей власти, выступавших от имени императора. Но я не уверен, что Николай мог знать обо всех жестокостях нижних чинов — и тем более одобрять. Однако они действовали против его врагов — одно это могло оправдать их в глазах царя.
— И о чём такая позиция (о Туккуме) свидетельствует: что царь плохо понимал специфику происходящего? Или, наоборот, он слишком хорошо её понимал и стремился перехватить инициативу?
— Думаю, что последнее. Он осознавал катастрофичность происходящего для всего строя и старался подавить восстания жёстко, но эффективно. Я не считаю Николая II мягкотелым и безвольным человеком. Он мог быть решительным и суровым правителем.
— События революции 1905 года известны историкам прежде всего по полицейским отчётам, либо по политизированным источникам. И те и другие по определению тенденциозны. Вряд ли полицейские и солдаты напишут, что первыми спровоцировали протестующих или вообще открыли огонь без причины. Как историку восстановить достоверную картину происходящего и какие здесь есть ограничения?
— Конечно, к любому источнику надо относиться с подозрением, стараться перепроверить его. К сожалению, бывают ситуации, когда о каком-то факте мы знаем только из одного источника информации, а в других материалах он не упоминается. Приходится ссылаться на этот единственный источник — но всегда надо учитывать, что он может быть неточным или недостоверным. В идеале надо показать объёмную перспективу происходящего с опорой на несколько источников.
Сани для баррикад. Художник Ричард Кейтон Вудвиль
Документы органов власти дают более полную картину, а их трактовки часто различаются — иногда в деталях, а иногда кардинально. Материалы полиции могут не совпадать со взглядом военных на одни и те же события. Документы прокуратуры тоже часто трактуют события по-своему. Безусловно, такие источники не составляли под копирку из какого-то единого центра. Даже если представители различных ведомств занимали единую антиреволюционную позицию, содержание их документов могло различаться.
Сопоставление таких источников выявляет общее и различное. Например, документы железнодорожной жандармерии дополняют материалы, написанные офицерами Семёновского полка, участвовавших в карательной экспедиции на Московско-Казанской железной дороге в декабре 1905 года. Даже отчёты нескольких офицеров одного и того же подразделения могут различаться в деталях. Если один и тот же факт описан в материалах различных ведомств, маловероятно, что он был придуман — скорее всего, перед нами достоверная информация.
Личные источники — письма, дневники и воспоминания — дополняют уже имеющиеся документы. Чем больше материалов использует историк, сталкивая их в «перекрёстном допросе», тем более объёмная и достоверная картина предстаёт перед ним. И тем точнее будет его анализ.
Фрагмент диорамы из историко-мемориального музея «Красная Пресня»
Не по всем событиям или деталям произошедшего мы находим достаточно информации — в этом главные ограничения для науки. Тогда историку надо решить, доверять или нет имеющимся источникам. Готов ли он делать выводы на этой основе, полностью или с оговорками. Это бывает непросто. Может показаться, что перед нами достоверный источник, а в будущем выяснится, что он ложный. Критический подход, сомнения, стремление уйти от личных симпатий и антипатий, поиск новых документов очень важны.
— Как полицейские и солдаты оправдывали собственные действия для самих себя и для общества?
— Прежде всего тем, что они выполняли приказы командования, подавляли бунт врагов самодержавия и императора. В декабре 1905 года офицеры и солдаты Москвы фактически ощущали себя как на войне. И часто вели себя соответствующе: «внутреннего врага» необходимо было победить во чтобы то ни стало. Отбить всякое желание восставать снова. Цена человеческой жизни в таких условиях предельно снижается.
Командир Семёновского полка полковник Георгий Мин в 1906 году писал московскому генерал-губернатору Фёдору Дубасову: «Все мы жили убеждением, что никто причастный к мятежу не должен быть пощажён». Подозрительного прохожего, который путался в показаниях, могли не просто арестовать, а вывести на лёд Москвы-реки и расстрелять. Именно это случилось со студентом Александром Моисеевым, убитым семёновцами. На мой взгляд, лучше было бы передать арестованного в охранное отделение для проверки.
Волнения ноября 1905 года в Москве
Известен случай, когда полицейские во время московского восстания стреляли с каланчи по людям на улице. Они могли оправдывать это борьбой с восставшими. Но на деле, как говорилось в полицейском отчёте, занимались этим «для удовольствия, ради спорта».
Я уже говорил, что после 9 января 1905 года полицейские и казаки Санкт-Петербурга могли напасть на студентов только из-за их учебной формы. Для нижних чинов студент был синонимом бунтовщика. Позже офицеры полиции оправдывали эти избиения революционной агитацией, которую учащиеся якобы вели на улицах. На деле полицейские нападали на обычных людей, не занимавшихся политикой.
— Можно ли сказать, что события 1905–1907 годов сплотили общество?
— Думаю, что о сплочении нельзя говорить. 1905 год показал определённое единство демократической части общества, людей, желавших преобразований. Их натиск на самодержавие привёл к изданию манифеста 17 октября. Но к концу осени этот либерально-революционный блок фактически распался.
Выборы в первую Думу 26 марта 1906 года в Москве
Ход Русско-японской войны также не способствовал единству общества. Первая русская революция — это череда конфликтов, столкновения интересов разных социальных групп. Произошли национальные столкновения и страшные погромы 1905 года — в Баку, Одессе, Казани.
Противоречия ширились и внутри каждого слоя: в рабочей и крестьянской среде, на флоте, в университетских аудиториях, даже в полиции. Перед обществом фактически замаячил призрак гражданской войны. Реформы, репрессии и усталость от революции сглаживали конфликты, приводили жизнь общества в норму. Но социально-политические и этнические проблемы не были до конца решены, и в 1917 году это проявилось.
— Какие книги вы бы советовали прочитать по теме для новичков?
— Из работ не строго академических рекомендую биографию Владимира Ленина «Пантократор солнечных пылинок», написанную Львом Данилкиным. Она местами дискуссионная и достаточно постмодерная по форме. Но по сути это интересная и увлекательная биография одного из самых противоречивых политиков российской истории. В 2017 году с большим интересом прочитал её.
Константин Макаров на заседании научного общества в РГПУ
Интересны, хотя тоже местами спорны, научно-популярные книги историка Кирилла Соловьёва, вышедшие в издательстве «Новое литературное обозрение», — «Хозяин земли русской?», «Самодержавие и конституция» и «Союз освобождения».
Из мемуаров мне очень нравятся изданные в 2011 году увлекательные воспоминания «На жизненном пути» Бориса Райкова — одного из лидеров студенческого протеста в Петербурге начала XX века. А ещё полухудожественные записки большевика Александра Воронского «За живой и мёртвой водой». Это очень интересные и талантливо написанные книги, которые могут многое рассказать о повседневной жизни молодых революционеров, их подпольной деятельности, тюрьме и ссылке.
В 1920‑е годы, находясь в мировой изоляции, большевики наладили отношения с исламским Востоком — и Афганистан сыграл в этом особую роль. Советская Россия стала первой страной, установившей дипломатические связи с Кабулом — в 1919 году афганцы только добились независимости от Англии. Уже в 1921 году два государства заключили Договор о дружбе, после чего советско-афганские связи становились всё крепче. Эмир, а с 1926 года король Аманулла-хан считался прогрессивным правителем: он отменил в стране рабство, запретил многожёнство, а в 1923 году принял первую афганскую Конституцию.
Падишах запомнился историкам не только реформами. Именно он стал первым в истории иностранным лидером, посетившим СССР. Визит короля состоялся в 1928 году — правитель отправился в поездку, чтобы укрепить союз и заручиться военной поддержкой. Аманулла знал, что делает: уже на следующий год в его стране вспыхнет мятеж пуштунов, недовольных преобразованиями. Советский Союз поддержит короля, и весной 1929 года Красная армия впервые вступит на афганскую землю.
Москва тщательно готовилась к визиту Амануллы. В СССР создали специальную комиссию, ответственную за советский вояж монарха. Опыта в приёме высоких гостей не хватало: визит далеко не всегда шёл по плану, неизбежно возникали неловкости и курьёзы. И всё же советским чиновникам и дипломатам удалось произвести на короля впечатление. VATNIKSTAN представляет карту исторического путешествия, где раскрывает детали поездки.
13 февраля в Москве стартует совместный проект «НЛО» и Des Esseintes Library — «Фрагменты повседневности». Это цикл бесед о книгах, посвящённых истории повседневности: от...
